Как управлять реальностью, не привлекая внимания санитаров

— Прощайте, инспектор. Я в вас более не нуждаюсь. Щелчок. Милая Ева в нежно-голубом хитоне. Щелчок. Точечка с охапкой медицинских карт. Щелчок. Бурах, склонившийся над алембиком. Щелчок. Город, затянутый сизым дымом крематория. Щелчок. Темнота.       Данковский рывком сел, очумело пытаясь проморгаться. Изображение плыло и дробилось, будто взгляд увязал в бесконечных глубинах зеркального лабиринта. Да, собственно, так оно и было. — Здорово, сосед.       Он обернулся на голос, неимоверным усилием сфокусировав зрение.       Рядом, обхватив руками острые коленки, сидел обычный оборвыш с Кожевенного. Тощая шея с цветущим прыщом, воробьиный нос, пыльные вихры пепельно-русых волос, рвущиеся из-под круглой вязаной шапочки. — По… Починка? — с трудом вспомнил Данковский своего первого мелкого пациента. — Почимониус Шестнадцатый! — приосанился пацан. — Почему Шестнадцатый? — тупо переспросил Данковский. — Да потому, что один ебанутый бедолавр меня от Песчанки лечить взялся, — с неожиданной злобой вскинулся тот, — не знаешь, кто бы это мог быть? Если б не твои антиеботики — был бы Третьим. А так — каким убрался, такой номер и выдали. А имя я сам придумал. Всё равно с тех пор, как ты всех из Многогранника выгнал, тут делать стало вообще нехуй. — Ты же не из паствы Хана. — Да на что мне твой Хан? Я сюда, можно сказать, с боем прорвался, одного из этой звиздобратии чуть на заточку не посадил, чтоб маску пёсью отобрать. Услышал, что боженька наш Симон нынче здесь обитает. Вломился умолить, чтоб батька не бухал. А он, сука такая, в любой вероятности бухает. А кое-где ещё и мамку с сестрёнкой… — Починка вздрогнул. — Я, пока ветки перебирал, такого нагляделся! Просто такой вот он человек. Человек-говно.       Починка облизнул губы. — А ты-то зачем шёл, столица? — За секретом бессмертия, — машинально ответил Данковский. Он всё ещё пытался приноровиться к новому зрению. Картинки, образы, события кружились и переливались калейдоскопом, будто глаза его стали фасетчатыми, как у гигантской мухи. — Ну вот и воздалось тебе по молитвам твоим. — Я же не для себя, — жалобно простонал Данковский, — я хотел, чтобы никто не умирал! — Тюууу, — сочувственно присвистнул Починка, — тогда соболезную. Число вероятностей, конечно, бесконечно, но в любой кто-то будет умирать. Но ты поперебирай, вдруг найдёшь чего. Ты ж теперь бессмертный, времени у тебя навалом. Кстати, времени здесь тоже нет, так что хрен знает, сколько мы уже тут сидим. — Это что, тюрьма? — Что-то вроде того, — кивнул пацан, — только ты в этой тюрьме не заключённый, а охранник. Кстати, зеркала бить даже не пытайся. Разбить их может только тот, для кого они были поставлены. А боженьке нашему Симону на это место и нас, грешных, эпично срать. Он теперь совершенный, у него всё есть. — Я хочу обратно! — Данковский обхватил руками голову. — Я могу всё исправить! — А обратно тебе нельзя. Там ты умер. Наблюдатель сдох — ветка всё, кончилась. — Починка развёл руками. — Был, правда, один способ. Крысиный пророк. Но ты ж у нас рационалист и в сказки не веришь. Так и будешь сидеть, пока Карминский сюда ещё какого-нибудь долбоёба не загонит. — Ладно, бывай, Архонт, — пацан похлопал по плечу ошалевшего бакалавра, — станет скучно — заходи в гости. Вместе синему посмотрим.       Починка вытянулся, стал площе бумажного листа и нырнул в щель между зеркальными гранями.       Данковский, занятый тем, что пытался сморгнуть сцену мучительной гибели Гаруспика с фасетки глаза, даже не спросил, ни кто такой архонт, ни в какой из граней искать своего быдловатого собеседника. Впереди вечность, чтобы разъяснить эти вопросы. Вечность, чтобы перебрать все варианты развития событий. Ведь не может же быть такого, что ни в одной из бесчисленных веток реальности люди не придумали лекарство от смерти. Не может же быть? Правда?