Мертворождённый

У Алексея не было причин жаловаться на жизнь. Семья со средним достатком, не преклонившая колен перед начинающимся кризисом в стране. Школа с неплохим аттестатом, высшее образование, полученное в университете одного из крупных городов, по делу, которое его более-менее интересовало. Достойно оплачиваемая работа, квартира в хорошем районе и добродушный, хоть и с некой маскулинностью, коллектив, состоящий в большинстве своём из местных жителей, которые хорошо приняли в свою команду молодого, но довольно скромно и достойно держащего планку профессионализма экономиста. Что касалось его ориентации? Он её в тайне не держал. Родители приняли спокойно, всё же оставляя место для надежды на младшую сестру, которая делала неплохие успехи в карьере балерины местного театра. А на немногочисленных друзей и приобретённых коллег это не распространялось как то, что желательно оставлять в секрете, но как будто и не обременяющее идущую на лад социализацию. Одинокие вечера коротались разбором казавшегося бесконечным количества документации, так что и времени помечтать особо не оставалось. С присущим себе спокойствием он признал, что не прочь что-то попытаться попробовать с одним из своих подчинённых бригадиров. Этот одинокий мужчина с вечно уставшим от жизни взглядом так и манил своей холодностью открытого к общению Алексея и оказался даже очень интересным собеседником, подкованным в некоторых аспектах, которые интересовали и самого парня. Общение складывалось приличное, не обременённое их взаимоотношениями на работе как начальника и подчинённого. Вне стен завода Александр относился к нему как к старому другу, а когда узнал, что рыжий кот достался ему от сестры Лёши, даже как-то стал вести себя более открыто с парнем, позволял себе дружеские прикосновения, похлопывания по плечу и даже объятия. Алексею такого хватало, мимолётного ощущения, и только. Большего не позволяли статус и завалы на работе, в остальном трещины тянущего одиночества медленно затягивались такими приятно проведёнными моментами с Сашей. И даже когда он решился ему так нелепо, под алкоголем, открыться, всё равно не чувствовал, что что-то оборвалось; просто немного пришло в статику, как сменившая направление течения река, застывшая на долю секунды и привыкающая к другому ветру. С приятным удивлением для себя отметил, каким отдохнувшим и с приподнятым настроением Александр вышел на работу после того вечера. Поймал на себе пару умиротворённых взглядов и успокоился, снова зарываясь в документы, собранные аккуратными стопками на столе.

***

В ту ночь Саше снился сон. Очень странный сон. Не успел он подумать о том, что уснул в абсолютно нелепой позе — голый, перемазанный в крови и сперме, — как муть перед глазами начала приобретать вполне себе конкретные образы. Он сидел за каким-то столом, перед ним сидел человек в белом халате, с зализанными назад тёмными волосами. Всё помещение застелил туман, чётко сконцентрировавшийся вокруг доктора, стола и самого Александра. Мужчина не вслушивался в бормотание человека напротив. Интуитивно понимал, что тот говорил, но не слышал достаточно хорошо, чтобы вдаваться в детали их диалога. Через какое-то небольшое количество времени и несколько раз повторённых слов «аборт», «зародыш», «поздний срок» Саша наконец-то опустил взгляд вниз и удивлённо уставился на свой выпирающий из-под короткой майки живот. Огромный, тугой, как баскетбольный мяч, он пульсировал, а изнутри что-то стучалось во внешний мир, грозясь вот-вот разорвать мягкую плоть. Стало не по себе, очень. Саша поднял руки и опустил их на то место, где виднелись очертания маленького кулачка. Коснулся твёрдой поверхности и почувствовал тепло, склизкое, неприятное, вызывающее мурашки по всему телу. Изнутри раздавался тяжёлый писклявый гул, больно мажущий по барабанным перепонкам. Маленькая ручка двинулась дальше, вызывая тупой приступ боли где-то над желудком, и обхватила своими пальчиками палец Саши. Мужчина скривился и поднял вопросительный взгляд на доктора, который начал расплываться в туманном пространстве. — Больно не будет, — прошептал тот и исчез из поля зрения, как только Саша коротко моргнул. Судя по количеству склонившихся над лицом Александра врачей, операция была очень тяжёлой, и каждый, как заевшая пластинка, повторял: «Больно не будет». Больно было. Да так, что иногда вместо стерильного помещения операционной виднелись очертания собственной комнаты и на периферии мелькала мысль, что он просыпается, что засыпать обратно будет страшно, тревожно. Но, не в силах подавить опьянённую фантазию, Саша вновь закрывал глаза и возвращался на операционный стол. Лица врачей сменялись, как и их имена на бейджах — от старых знакомых до случайно встреченных прохожих на улицах, которых память подбрасывала образами в этот сюр. Всё закончилось так же быстро и так же расплывчато, как началось. Идеально белый кафель, Саша склонился над полом в собственной рвоте и крови и вытянул руки вперёд, всматриваясь в тёмно-красный сгусток плоти, растекающийся по ладоням. Из сгустка раздалось хлюпанье, а затем в различающихся очертаниях маленького тельца что-то причмокнуло, похожее на губы. Он не говорил, не кричал и шевелился как-то странно, неестественно, поскуливая, хлюпая и иногда шипя как новорождённый котёнок. Вот только Саша был уверен, что то, что у него на руках, — мертво. Вокруг столпились врачи, лица которых с каждой секундой становились всё более смазанными, а вскоре исчезли, оставляя на месте глаз, носа и губ только абсолютно пустые гладкие бежевые пространства. Они хлопали, поздравляли, но делали это беззвучно, а Саша их прекрасно понимал и слышал хор из несуществующих голосов у себя в голове. Сгусток свалился с его рук, шлёпнулся о пол и растёкся бурой лужицей по кафелю, захлёбываясь в мерзком бульканье. Саша нервно зашарил руками по полу, судорожно пытаясь склеить какой-то гадко пахнущей слизью тающие в пальцах кусочки плоти. И только оставшиеся на ладони маленькие губки тихо что-то шептали, причмокивая. Мужчина поднёс руку к уху, чувствуя, как мокрый и склизкий жар касается его мочки. — У… у-р-о-ро… — шептало нечто прямо в темноту ушного канала. — Уродец…

***

Бывает так, что просыпаешься и благодаришь то, во что веришь, за то, что твоя версия жизни, подкинутая больным воображением, сгинула где-то в недрах ушедшего сна. И это впервые за долгое время сильно подняло настроение Саше. Выйти на работу казалось невозможным, оттереть кровь и осколки с пола в ванной — ещё сложнее, чем невозможно. Благо на это было целых два выходных, за которые он успел вспомнить весь свой обширный запас нецензурной лексики, пока в пятый раз ставил простыни в стирку. Пару раз порезался, пока собирал крупные осколки зеркала голыми руками, хотел бросить это дело, выходил покурить на веранду, но всегда возвращался с ещё большим желанием избавиться от следов не самого приятного вечера. Зато теперь над раковиной чёрным экраном весело то, что осталось от зеркала, и только в мелких остатках стекла Саша иногда замечал своё уставшее лицо. Решил от них не избавляться — всё-таки бриться как-то надо. Разобравшись со всем тем безобразием, которое он устроил, Саша с облегчением лёг на кровать и уставился в потолок. Когда он перестал замечать гудящий где-то в комнате телевизор, то решил немного вздремнуть. И, не успев подумать о том, что его может поджидать очередная порция тревожных сюрреалистичных снов, всё же заснул. Но ему так ничего и не приснилось.

***

Вопреки ожиданиям, выход на работу не ощущался как пытка; в каком-то смысле Саша был даже благодарен Алексею за проведённый вечер, ведь тот, хоть и не по своей воле, подарил ему желаемое наслаждение актом онанизма. Наверное, даже больше. Он стал искать общения с Лёшей и на работе, украдкой заглядываясь на него, следя за его движениями на перерывах, во время совещаний. Саша не мог назвать это одержимостью — просто интересом, и чем дольше он впитывал в себя образ парня, тем легче было вечерами предаваться своим немного странным мечтам. Вот Лёша стоит перед ним на коленях, с разбитым лицом, глаз заплыл, он пытается взглянуть на Сашу из-под растрепавшихся чёрных волос, но не может даже ровно вдохнуть разбитым носом, когда запрокидывает голову. Хрипит, скулит, рот с рассечёнными губами открывается и закрывается, видно, как парня тошнит от боли, но он держится и держится ради Саши. Мужчина без тени сомнения считал себя грязным, испорченным, но от этой мысли только больше вставало, и остановить процесс было невозможно. Сменил простыни в доме на более тёмные, чтобы разводы крови на ткани не было так видно, и так и засыпал — грязный, довольный и разбитый.

***

Момент развязки не разобранных между коллегами чувств наступил, когда Алексей всё же решился пригласить Сашу к себе в гости. Да, парень замечал, как тот на него смотрит, да, позволял себя рассматривать, украдкой улыбаясь каким-то своим мыслям. Называл их глупыми, самонадеянными, но видел, как в его присутствии коллега смягчается, становится более податливым и расслабленным. Это тешило Алексея мыслями о том, что ещё не всё потеряно и даже за маской какой-то навеянной травмой гомофобии скрывается просто потерявшийся человек. Немаловажную роль во всём этом играли синдром спасателя и чувство стыда за хорошую жизнь и принятие обществом нетрадиционной ориентации Лёши. «Помогающий помогает, потому что знает, каково быть беспомощным». У Алексея не было причин жаловаться на жизнь. Поэтому эта фраза пролетела мимо него, но тем не менее частью засела где-то на подкорке, заставляя хотеть не просто помочь Саше раскрыться, а ещё и принять себя как функциональную единицу общества. И каково же было его удивление, когда он распахнул дверь своей квартиры перед мужчиной и увидел скромный букет белых лилий. — Не знал, какие тебе нравятся, взял те, что приглянулись… — на вопросительный взгляд Алексея сказал Саша и медленно прошёл внутрь, чуть не запнувшись о порожек.