Мертворождённый

Бесцветные когти, забитые почти под самые пластины чёрной грязью, оцарапали выпирающую линию позвоночника под липкой от пота кожей, оставляя за собой дорожку из белых волдырей щекочущих мурашек. Мужчина вздрогнул и в тот же момент попытался подавить подступающую к горлу тошноту. В носу неприятно защекотало, и он скривился, чувствуя, как кожу на лице изнутри расщепляют капли пота. К запаху мертвечины он давно привык, как и к извечному холоду, тусклым ореолом следовавшему по пустому дому за существом, проникшим в его тесное жилище. Поэтому мужчина так и не разобрался: он против сложившейся ситуации или всё-таки способен стерпеть грязные прикосновения, скрипучий шёпот над ухом и ощущение обвисшей мёртвой кожи на собственном теле, которое слишком чувствительно реагировало на любое непредвиденное вторжение. И, наверное, он бы отдался этим ощущениям полностью, позволяя чёрному языку всё глубже проникать в свою глотку, от страха нехватки дыхания цепляться и царапать белую кожу пальцами, оставлять следы своей испорченности на собственной постели, если бы в определённые моменты не ловил себя на мысли, что сравнивает происходящее с пресловутым «до…»

***

Маленькие капли крови падали в воду, которую медленной воронкой утягивало в слив раковины. Сашенька стоял напротив зеркала и осматривал каждый сантиметр себя. Неказистое подростковое лицо со сломанным носом, непропорциональная большой голове шея, выпирающие ключицы, россыпь прыщей на плечах, блестящая на лампе сальная кожа, всклокоченный ёжик русых волос. Сашенька смотрел на себя и понимал, почему испытывает отвращение ко всему этому. Понимал, почему отец сломал ему нос и вдолбил последнюю истину про его испорченную природу, почему назвал уродцем. У отражения текли слёзы, а Сашенька их не ощущал. Сашенька чувствовал, как что-то скручивается внутри, что-то дёргается и врастает во впалый живот, укореняясь где-то в глубине. Не в силах больше выносить взгляд по ту сторону зеркала, он отшатнулся от раковины, сел на полу ванной и, обхватив себя руками, начал медленно раскачиваться в такт воде, капающей из закрученного крана.

***

Холодные осколки зеркала впивались в спину, пока Сашу расшатывал по полу Бледный. Глубоко, ощутимо, так, что разрывало не только внизу, но и по всей поверхности тела. Кровь грязными лужами стирала белый цвет с кафеля, оставляя после себя багровые полосы. Осколки толкались всё глубже и глубже, уголками впивались в мышцы вместе с чёрными ногтями Бледного, рвали мягкую плоть. Орать уже не было сил, как и пытаться отбиваться; всё, что Саша смог сделать, — это расслабиться и получать какое-никакое извращённое удовольствие.

***

Сашенька глянул вниз на маленькую лужу крови, которая накапала с его носа, и ужаснулся, когда понял, что что-то в его домашних шортах шевельнулось. Внизу приятно затянуло от вида бликов в красном пятне. Сашенька сжал ноги и тихо захныкал, ударив себя ладонью по колену. В темноте закрытых век появилось плоской картинкой собственное изувеченное лицо; стало ещё невыносимее, когда ноги задрожали от предвкушения, руки сами начали медленно раздвигать слипшиеся друг с другом колени. В носу неприятно защипало, искривлённая переносица заныла, поэтому Сашенька ловил воздух приоткрытыми сухими губами. Он прошёлся по ним языком, чувствуя, как плавится под слюной нежная кожа, как пощипывает и болит, как отмершие кусочки кожи приобретают вкус крови. Распахнул дрожащие веки, смахнул слёзы с ресниц и вновь посмотрел вниз, с кривой обречённой ухмылкой.

***

Он назвал его Бледный за цвет кожи, потому что язык не поворачивался произнести имя Алексея по отношению к этому существу, в которое превратился труп парня. Но когда Саша безвольной тряпичной куклой лежал в маленькой ванной, придавленный этой тушей, то волей-неволей взывал ко всему, что могло остановить это. В том числе к Алексею, в существование которого он больше не верил, каждый раз, когда холодный безжизненный взгляд Бледного проходился по нему, являя в своих огромных расширенных зрачках отражение лица Саши. Так продолжалось с тех пор, как Бледный впервые положил на него руку во сне. В ту же ночь он его взял на полу спальни — без подготовки, без растяжки и без смазки. Просто придавил горло, чтобы Саша не орал, и разорвал ему внизу всё. Перерывов не было — ни на то, чтобы убрать уже засохшую рвоту с полов во всём доме, ни на то, чтобы привыкнуть к постоянной разрывающей боли и ломоте во всём теле. Каждый раз Бледный находил всё более изощрённые способы провести время с Сашей. Любимыми были осколки остатков зеркала в ванной, которые в каких только частях тела не оказывались у Саши. И мужчина уже привык, что альтернативой смазке выступала либо рвота, либо кровь, либо всё вместе, плюс любые другие выделяемые жидкости его тела. У Бледного их просто не было. Бледный был огромным вытянутым мёртвым телом, которое двигалось механически в повседневности и извивалось как змея, когда в очередной раз брало Сашу где-нибудь в доме. С Бледным нельзя было поговорить; он не говорил, просто молчал и улыбался своей прозрачной кривой линией губ, обнажая идеально белые зубы. Появлялся из-за угла, оставлял истекать кровью на загаженном полу, всегда был рядом и был нигде. Саша знал, что это не начиналось и не заканчивалось, просто было всегда, может, и с того самого момента, как он кончил себе в шорты тогда, подростком. В любом случае времени на поиски мотивации ожившего трупа не было, были только мимолётные секунды для того, чтобы прикрыть глаза и открыть их снова от ритмичных толчков в своё тело. Саша ёрзал по полу, натыкаясь пальцами на желеобразные кусочки своей не до конца засохшей крови, сминал их подушечками, чувствуя покидающее кровавую массу тепло, совал пальцы в рот, проверяя пыль с кровью на вкус, — не чувствовал, больше не чувствовал. Он не задавал вопросов вроде: «Что за чудовище Бледный?», «Почему Лёша внезапно ожил, превратившись в него?», «За что мне всё это?». Просто знал, что заслужил, что само это наказание будто было послано ему, чтобы показать, что его прощают за его мертворождение, за то, что он низверг из себя. В их последнюю ночь Саша шептал на порванную ушную раковину Бледного какие-то нежности, благодарил, как мог поглаживал обвисшую кожу дрожащими руками, целовал вечно улыбающееся лицо, сам улыбался — нежно, с детским восхищением. — Пока, Сашенька, — всё, что прохрипел ему в ответ Бледный, и медленно поднялся. Сашин пот провёл русла на его белой коже, босые пятки по очереди шлёпнулись о кафельный пол, и Бледный тенью выскользнул из ванной, оставляя после себя холодную пустоту давящего стенами помещения. Саша нашёл в себе силы поднять руку и перекинуть её через бортик, чтобы пальцами потрогать воздух на том месте, где мгновение назад стоял Бледный. Осколок зеркала упал на пол и раскололся на много маленьких кусочков, присоединяясь к остальным таким же, на которых уже чернела засохшая кровь. Саша прикрыл глаза, в темноте век ловя плоский образ последнего увиденного собой отражения в этом осколке, и удовлетворённо улыбнулся.

***

— Уродец, — прошептал сам себе Сашенька, водя по ногам перемазанными в сперме и крови руками и сминая пальцами спущенные до бёдер шорты.

***

Дверь в дом со скрипом приоткрылась, и над порогом проскользнула небольшая тень, которая потопталась в прихожей и остановилась в начале коридора. — Александр? — тихо позвал женский голос и утонул где-то в темноте стен. — Александр, у вас открыто было... Женщина поставила переноску на пол и тут же отшатнулась от того места, где только что стояла. — Показалось, что ли... — неуверенно сказала она, приоткрывая один глаз и всматриваясь в то место, где только что, как ей показалось, увидела лужу крови. Так и не разглядев, что это было, она смахнула всё на грязь и решила продолжить осмотр дома сразу после того, как снимет своё пальто. И, когда с одеждой было покончено, она снова огляделась по сторонам, внимательно вслушиваясь в окружающее её пространство в надежде на то, что кто-нибудь подаст здесь признаки жизни. Кот недовольно крутился в переноске, не в силах найти себе удобное положение, и постоянно шипел на дверь в спальню каждый раз, как она оказывалась в поле его зрения. Женщина, не обращая внимания на недовольное животное, решила начать осмотр с ванной. Постучалась, проверила выключатель и, когда ей никто не ответил, аккуратно повернула ручку двери, толкнув её внутрь. Дверь жалобно скрипнула, пропуская в тускло освещённое помещение слабые лучи дневного солнца, которое еле пробивалось сквозь плотно зашторенные окна прихожей. Женщина не сразу привыкла к искусственному свету лампочки, и когда наконец-то сморгнула невидимый песок из глаз, попыталась сфокусироваться на фигуре, которая мелькнула где-то на периферии, пока она заходила внутрь. Громкий крик прокатился по всей квартире и улетел куда-то в прихожую вместе с выбежавшей из ванной женщиной. На ватных ногах она добралась до телефона, который стоял на тумбе, и быстро набрала номер — от милиции до скорой помощи. — Скажите, в доме есть кто-нибудь помимо вас? — настаивал оператор на другом конце провода. Женщина что-то судорожно говорила, пытаясь сосредоточиться, но её постоянно перебивало жалобное мяуканье кота из переноски. Она медленно повернулась в его сторону, нахмурившись. — Я... я сейчас... — тихо сказала она в трубку и, аккуратно положив её на тумбочку, медленно двинулась в сторону коридора, а затем и к двери в спальню, на которую так всё время шипел кот. Она выдохнула и зажмурила глаза, собираясь с силами и пытаясь удержать в мыслях остатки здравого смысла. Тогда ей показалось, что труп в ванной указывал на неё. — Но этого быть не может... — шептала она себе. Изрезанная вдоль рука на бортике, указательный палец, направленный на дверь ванной. — Да что же я делаю, что за день такой... — сорвавшимся голосом сказала она. Рука на ручке дёрнулась, раздался щелчок. Безжизненные холодные глаза и глуповатая лёгкая улыбка на лице — будто и не насильно умер, а усыпили его. Дверь сама открылась от внезапно пролетевшего по дому сквозняка. Секунда, пара, несколько. Женщина замерла на пороге, опершись рукой о дверной косяк, и внимательно, сквозь пелену слёз, разглядывала раскинутое на кровати длинное бледное тело с под неестественным углом повёрнутой к ней головой. В груди ощутимо дрогнуло сердце, когда упавшая на щёку слеза так исказила всё вокруг, что женщине показалось, будто рука, направленная туда же, куда и взгляд чёрных огромных глаз, мелко дёрнулась. И тогда одними губами женщина прошептала: — Лёша?