i (don't) wanna be me

8 апреля 1986

Хоукинс

      День был долгим.       Мелкий дождь размеренно накрапывал, и крошечные капли тихо стучали по крыше. Монотонный звук создавал приятный шум. Майк расслабленно развалился на кровати, с тихим интересом наблюдая за тем, как Уилл сосредоточенно рисует.       Его узловатые пальцы сжимали карандаш почти невесомо, ведя его по бумаге. Он сидел за письменным столом Майка, подтянув одно колено к груди и положив на него подбородок.       Майк искренне наслаждался тем, как погода уютно дополняла домашнюю атмосферу, давая им повод просто побыть вместе. Его длинные ноги были укутаны в одеяло — несмотря на потепление, ветер из приоткрытого окна всё ещё был прохладным. Вихрастая голова лежала на подушке, тёмные волосы разметались по синему постельному белью, а руки он жадно засунул под одежду, вздрагивая от собственного холода — у Майка вечно мёрзли пальцы.       Время текло почти лениво, будто вселенная позволяла ему прочувствовать этот момент тишины и покоя в полной мере. И Майк совершенно беззастенчиво этим пользовался.       Потому что, в конце концов, Уилл был красивым.       Сама по себе эта мысль не была новой — и не потому, что Майк уже битый час разглядывал друга в мельчайших деталях, нет, — он думал так всегда. Сколько себя помнил, Майк не упускал случая напомнить себе, что Уилл был неземным.       Огромные зелёные глаза, стеснительная улыбка и эта трогательно нелепая стрижка «под горшок». Да, это правда было очаровательно. И количество девушек, интересовавшихся им за все годы в Хоукинсе, только подтверждало это. Уилл был самым привлекательным в Партии; возраст почти ничего не изменил — разве что его обаяние только усилилось.       Вот последнее медленно сводило Майка с ума.       Его лучший друг из маленького мальчика вырос в юношу, обогнав по росту даже Лукаса. Вдобавок черты его лица заострились, голос стал непривычно низким (это до сих пор заставало Майка врасплох), а тело набрало мышечную массу — не много, но всё же. Судя по всему, он увлёкся спортом, потому что иначе Майк не мог объяснить такие перемены; сам он так и остался худым и долговязым — его организм просто не поспевал за резким скачком роста.       Так что да. Калифорния определённо изменила Уилла, и Майк всё ещё пытался к этому привыкнуть.       Это было нелегко.       Последние несколько недель они жили под одной крышей. Байерсы не могли вернуться в Ленору из-за сложившейся ситуации и угрозы того дня, когда Векна снова заявит о себе. Но все документы и средства, необходимые для покупки и оформления нового дома в Хоукинсе, остались в Леноре. Джойс спасла своего парня из русской(!) тюрьмы, а Эл, которая, как и все остальные, считала Хоппера мёртвым, теперь проводила большую часть времени с ним.       Воссоединение отца и дочери, при всей своей трогательности, принесло с собой кучу проблем — хижина Хоппера была слишком тесной для всех, так что Уилл, Джонатан и иногда Джойс жили в доме Уилеров.       Со стороны мамы было очень великодушно принять их семью; жаль только, что Уилла и Джонатана разместили в подвале.       Майк изначально предложил разделить свою комнату с Уиллом, но мама и Джойс по какой-то причине наложили вето. (И он до сих пор искренне не понимал, почему).       Байерсы жили у них уже около двух недель. В целом всё было нормально, если не считать ежедневного отцовского ворчания по поводу новых гостей, но на него всё равно никто толком не обращал внимания.       Из-за огромных разломов, прорезавших Хоукинс, многих людей эвакуировали, а некоторые — пожалуй, самые разумные — сами покинули город; остались только те, кого вся эта сверхъестественная хрень уже не особо удивляла.       Благодаря разрушениям, устроенным Векной, для всех свободных нашлась куча волонтёрской работы — участвовать должны были все, и для жителей даже составили специальный график.       Джонатан проявлял наибольшую инициативу — может, потому что у них с Нэнси до сих пор были напряжённые отношения. Сама Нэнси активно искала нормальную работу и проводила большую часть времени с Робин; в последнее время они хорошо подружились.       Эдди был ранен и всё ещё без сознания, так что Дастин с маниакальным рвением бросился за ним ухаживать. Вся эта история сильно его подкосила, и, учитывая всё остальное, держался он, надо признать, довольно стойко. Майк и сам часто навещал старшего парня — того, кем он так восхищался последние месяцы. Они стали хорошими друзьями, несмотря на разницу в возрасте. Для всех, даже для тех, кто толком не знал Эдди, случившееся стало тяжёлым ударом.       К счастью, Стив всегда был рядом: помогал ухаживать за Эдди и следил, чтобы Дастин не забывал заботиться и о себе.       Что касается остальных — Макс... Макс была в коме. Её состояние было куда хуже, чем у Эдди: множественные переломы, сотрясение мозга, проблемы со зрением и ещё куча медицинских терминов, которые Майк толком не запомнил, — всё это звучало чертовски мрачно и пугающе. Врачи потратили уйму времени и сил, чтобы вывести её из непосредственной опасности и привести в относительно стабильное состояние, но никаких обнадёживающих прогнозов насчёт пробуждения никто не давал.       Лукас стал блёклой копией самого себя. До всего этого у них с Макс всё было непросто — Майк знал это прекрасно, ведь, как ни странно, именно он проводил с ней тогда больше всего времени.       После ужасных событий прошлого лета Лукас выступил как альфа, влился в компанию крутых и популярных ребят и заметно отдалился. Это было нормально — по крайней мере, так Майк убеждал себя тогда, — все менялись и переживали собственные кризисы. К тому же, травмирующие воспоминания, смерть Билли и Хоппера, переезд Байерсов — всё это сильно ударило по Партии.       Дастин познакомился с Эдди и первым вступил в клуб «Адское пламя», а чуть позже уговорил и Майка сделать то же самое.       Макс же тяжело переживала потерю сводного брата. Майк, не так сильно увлечённый новой компанией, как Дастин, чувствовал себя ближе всех к её состоянию.       Отсутствие Уилла и Эл ощущалось чудовищно остро.       Странные чувства глодали его сердце, но Майк упрямо заталкивал их поглубже, пытаясь игнорировать всё, что казалось слишком пугающим. Он долгое время чувствовал себя подавленным, не находя радости в том, что раньше делало его счастливым. Тоска и страх захлёстывали его каждый раз, когда он думал о том, что Уилл за тысячи миль от него.       Майк честно пытался это игнорировать.       Но последний поцелуй, который подарила ему Эл перед самым отъездом, расставил всё по местам. Её робкое «Я тоже тебя люблю, Майк» стало катализатором, заставившим его осознать ту чудовищную правду, от которой он бегал годами.       Поцелуй и признание его девушки казались абсолютно ничтожными по сравнению с тем, что он испытывал от одной лишь улыбки лучшего друга.       Вина и страх захватили его и не отпускали с того самого момента, как он это понял. Майк был ужасен. Грязный, отвратительный, мерзкий, квир. Может, из-за него Уиллу столько всего доставалось всё это время, поэтому его лучшего друга называли педиком, задирали и обзывали теми словами, которых он никогда не заслуживал. Всё это было из-за Майка.       Эта мысль ударила его наотмашь. Тяжесть ужасной правды ощущалась настолько непосильной, что он сделал то, что делал всегда, — убежал от неё и проигнорировал проблему, убеждая себя, что всё в порядке.       И, как оказалось, проще всего это было делать рядом с Мэйфилд.       Майк знал, что у них были взаимно неприязненные отношения с тех самых пор, как Макс предприняла первую попытку вступить в Партию. Честно говоря, он вёл себя как полный придурок, ревнуя и завидуя тому, что сейчас казалось довольно глупым. Со временем их общение лучше не становилось — если уж на то пошло, оно только ухудшалось. Летом восемьдесят пятого Майк был странным, эгоистичным и постоянно на взводе, и всё это сказывалось на его отношении к окружающим.       Но теперь они понимали друг друга без слов.       Первый настоящий толчок к их дружбе случился в один судьбоносный день.       Майка задержали после уроков, чтобы он доделал домашнее задание по истории, которое должно было быть готово ещё вчера; с оценками у него в последние месяцы была полная беда. Как раз когда он закончил и неторопливо шёл по коридору, не особо желая возвращаться домой, он услышал плачущий голос, показавшийся ему подозрительно знакомым.       Сперва Майк решил проигнорировать это. В конце концов, это не его дело, верно? Да и вряд ли тому, кто плакал, хотелось, чтобы кто-то видел его в таком состоянии, раз уж он выбрал время, когда в школе меньше всего народу.       Майк продолжил идти, намереваясь забыть об этом. Он лениво размышлял, куда бы ему отправиться, чтобы убить время. Ему не нравилось оставаться дома, потому что то, как там чередовались тишина и шум в совершенно непредсказуемом порядке, просто давило на него. Честно говоря, Майку даже не особо нравилось общаться с людьми.       Что было довольно странно, учитывая, как сильно он раньше нуждался в компании.       Тихий всхлип снова отвлёк его, пробудив странное чувство. Не в силах побороть нарастающее любопытство, Майк раздражённо выдохнул себе под нос и всё-таки решил проверить. Вдруг кому-то и правда нужна помощь?       — Эй, — сказал он, стараясь говорить тихо, без привычной резкости в голосе, когда дело касалось незнакомцев.       Никто не ответил.       — Ты в порядке? — спросил он снова, на этот раз чуть громче.       На секунду воцарилась полная тишина; даже тихий плач прекратился. Но продлилось это всего пару мгновений — послышался очередной всхлип. Потеряв терпение, Майк просто сделал несколько шагов вперёд, чтобы наконец увидеть, кто плачет в тёмном углу коридора.       Каково же было его удивление, когда он увидел...       — Макс?       Девушка мгновенно отреагировала на звук, резко вскинув голову. Она сидела на полу, подтянув колени к груди, и одна её рука была зажата в узком пространстве между ними и животом. Волосы спутались, и в свете заходящего солнца Майк заметил испарину на бледном лбу. Её огромные глаза покраснели и намокли от слёз. Они смотрели на него со смесью боли и стыда.       В Майке мгновенно всколыхнулось беспокойство. Сотни возможных объяснений происходящего пронеслись в его голове. Истязатель разума? Изнанка? Хулиганы? Отчим?       Но, оглядев её ещё раз, он начал понимать.       Макс выступала.       И у неё начиналась течка.       Макс была омегой.       Господи.       Он попытался вспомнить всё, чему их учили в школе. Омеги. Не терпят грубости, громких звуков и сильных эмоций. Говорить с ними в состоянии течки вежливо, обязательно надо дать им почувствовать себя в безопасности. При необходимости отвести туда, где им ничего не угрожает, и оказать ненавязчивую помощь. Быть мягким, добрым, но показать, что ты уважаешь их и не считаешь слабыми.       Боже, волнение и страх облажаться, которые испытывал сейчас Майк, были одними из самых сильных и отрезвляющих чувств за последнее время.       Он сделал несколько шагов, пытаясь смягчить выражение лица и скрыть тревогу.       — Ты в порядке? — проговорил он тихо, но отчётливо. Голос его был мягким и ровным.       Макс всхлипнула, сморщившись. Её красный нос заметно выделялся на фоне бледной кожи — при обычных обстоятельствах это могло бы его позабавить, но сейчас ему просто нужно было ей помочь.       — Как ты себя чувствуешь? —спросил Майк.       — От-твали, Уилер, — в дрожащем голосе Макс не было привычного яда. Было очевидно, что она вымотана и терпит боль из последних сил.       Внезапно в Майке шевельнулось странное, тянущее чувство. Макс выглядела так непривычно уязвимо и потерянно, не позволяя себе попросить о помощи даже в такой тяжёлый момент. Сейчас она как никогда выглядела на свой возраст, напоминая, что им всем всего по пятнадцать.       (Боже, они были всего лишь детьми, а пережили больше, чем иные взрослые могли бы вынести).       Он почувствовал злость на то, как парни — и он сам в том числе — обращались с Макс все эти месяцы. Да, она отдалилась сама, прочертила границы, но она никогда не просила их не пересекать, никогда не просила не пытаться. Макс не хотела, чтобы её оставляли в покое. Ей нужна была поддержка, нужны были друзья и её парень рядом. В конце концов, её брат умер прямо у неё на глазах от рук (точнее, щупалец) гигантского монстра, из-за этой трагедии её родители развелись, а отчим вернулся в Калифорнию. Единственная девушка, с которой она общалась, уехала далеко и неизвестно насколько. Вся эта картина, если задуматься, была чудовищной.       Майк чувствовал, как его затапливает сочувствие и понимание. Это чувство родства с Макс было таким непривычным, но таким успокаивающим — он был не один; в мире существовали такие же люди, как он.       — Придётся постараться получше, Мэйфилд, — продолжил Майк в их обычной манере, но без капли негатива. — Кажется, за все эти недели молчания ты растеряла все своё остроумие. Уже сдаёшься?       Он никогда не считал себя особо полезным или хорошим собеседником, но он умел нести воодушевляющую чушь и заставлять людей верить, что всё будет хорошо. Так что Майк решил не пренебрегать своим единственным талантом.       Сократив оставшееся расстояние между ними, он осторожно обхватил её, молча спрашивая разрешения. Закинул тонкую руку себе на плечо и поднял с пола. Макс тихо выдохнула от смены положения, вероятно, почувствовав новый спазм.       — Эй, всё нормально. Ты, знаешь ли, довольно неплохо справляешься, — он не переставал говорить, медленно ведя её по тускло освещённым коридорам.       Солнечные лучи плясали по стенам, окрашивая их в насыщенный золотисто-жёлтый. Несмотря на ноябрь, погода стояла яркая. Это казалось почти несправедливым: как мир мог быть таким красочным, таким тёплым именно тогда, когда они были не в состоянии оценить это по достоинству?       Даже при их медленном шаге они быстро добрались до гардеробной.       — Где твоя куртка? — спросил Майк, всё ещё придерживая её за талию.       Жар, исходящий от её кожи, ощущался даже сквозь слои одежды. Выпускать её в таком состоянии на улицу без верхней одежды означало практически гарантировать пневмонию — солнце могло выглядеть тёплым, но холодный осенний ветер никто не отменял.       — Там, — она указала пальцем на вешалку в дальнем углу.       Майк осторожно прислонил её к стеллажу с обувью. Девушка прикрыла глаза.       — Нормально?       Уголки её губ дрогнули.       — Господи, просто сделай это уже, придурок.       Майк закатил глаза. Он начал перебирать небольшое количество одежды и быстро наткнулся на знакомую куртку. Схватив голубую вещь, он поспешил обратно к Макс.       — Знаешь, ты совсем не меняешься, — проворчал он, помогая ей надеть куртку.       — Я не инвалид, Уилер, — фыркнула девушка, пытаясь справиться самостоятельно.       Выглядело это довольно жалко.       — Я знаю, Мэйфилд, — парировал Майк тем же тоном. Он нетерпеливо наблюдал, как Макс тратит по несколько секунд на каждое движение, и это не считая того, что она уже трижды промахнулась мимо рукава. — Просто дай это мне.       Он забрал куртку и наконец надел её на девушку, быстро застегнув молнию. Такая забота была им абсолютно несвойственна, но — то ли из-за её ужасного состояния, то ли из-за тишины наступающего вечера — это не казалось неправильным.       Через несколько минут школа осталась позади.       — Сможешь держаться сзади? — спросил Майк, выкатывая велосипед со школьного двора.       Получив утвердительный ответ, он велел ей садиться и, убедившись, что они в безопасности, начал крутить педали.       Они быстро ехали мимо домов. На улицах было немноголюдно, и те, кто встречался, выглядели уставшими после долгого дня. Никто не обращал на них внимания.       Майк размышлял, куда отвезти Макс. Он знал, что у неё дома не всё в порядке (даже если сама она ни за что на свете ему в этом не призналась бы), но везти её к себе казалось слишком своевольным. В конце концов он решил просто спросить у неё напрямую.       — Я не хочу туда возвращаться, — она попыталась сказать это небрежно, но дрожащие нотки в голосе её выдали.       То, насколько хорошо Майк её понимал, было просто невероятным. Как она это подала, уход от прямого ответа, попытка казаться равнодушной — всё это было до боли знакомо. Потому что он вёл себя точно так же.       — Моих родителей нет дома. Какие-то друзья отца пригласили его на семейное мероприятие, так что мама и Холли поехали с ним. А Нэнси вернётся только поздно вечером, — непринуждённо сказал он, надеясь, что Макс поймёт намёк.       Между ними на несколько минут повисла тишина. Майк уже и не надеялся услышать «да», но тихое «Хорошо» стало решающим для них обоих.       Он дал Макс кое-что из своей старой одежды (сначала он думал взять что-нибудь из вещей Нэнси, но его сестра была альфой, и вся её одежда была пропитана её феромонами) и устроил её на старом футоне в своей комнате.       Большую часть того дня они провели в тишине. Макс послушно выполняла его указания, лишь изредка позволяя себе беззлобно язвить. Её течка начинала набирать обороты, так что Майку пришлось хорошенько порыться в поисках обезболивающего и мягких подавителей, которыми пользовалась его мама.       Утомлённая течкой, Макс вскоре заснула. По комнате распространился приятный цитрусовый аромат, но Майк, всё ещё непредставившийся, едва его улавливал. Он позаботился о том, чтобы позвонить Сьюзан и предупредить, что её дочь останется у него на ночь.       Позже он так же связался с мамой и вкратце обрисовал ей ситуацию. Она дала ему подробные инструкции и похвалила за стремление помочь, добавив, что из Майка однажды выйдет отличный альфа.       На последнем он особо не зацикливался. Он мало думал о своём будущем в роли альфы — эта тема угнетала по понятным причинам: Майк знал, что, кем бы он ни оказался, у него никогда не будет шанса быть с ним. Поэтому он цеплялся за время до того, как на него навесят лишние ярлыки — ярлыки, которые только добавят ответственности и проблем. Все пророчили Майку стать альфой. И он был с ними согласен. Быть альфой было правильно; это было то, чем можно гордиться.       Но и быть бетой казалось не так уж плохо — избавиться от бремени гона и феромонов звучало уж слишком заманчиво.       Так уж вышло, что одна ночь превратилась в несколько, пока цикл Макс наконец не закончился. Пользуясь привилегиями её друга, он сообщил классному руководителю, что Мэйфилд выступила и не сможет посещать занятия на следующей неделе.       Майку даже пришлось украсть кое-что из одежды Лукаса, пробравшись в мужскую раздевалку для спортсменов. (Боже, это до сих пор был самый ужасный и неловкий опыт за всю его короткую жизнь).       В итоге всё это сблизило их самым естественным образом и положило начало настоящей дружбе. Майк наконец получил возможность извиниться за то, что вёл себя как придурок в прошлом, а Макс призналась, что тоже сожалеет о своём поведении.       Многие удивились, что они так сдружились, но их обычные перепалки не прекратились. Скорее наоборот - они стали интенсивнее и как будто... добрее?       Макс стала первым человеком, которому он доверил свои страхи. Майк никогда не говорил о своих чувствах напрямую, да что там, даже имён толком не называл. Но он знал, что она понимает. Честно говоря, его не покидало чувство, что она как минимум догадывалась.       Те ужасные месяцы разлуки он пережил во многом благодаря ей.       Так что новость о состоянии Макс после его возвращения ударила его как товарный поезд. Майк посещал больницу так же часто, как и Лукас, сидел у её кровати и рассказывал обо всём, что происходит. Мысль о том, что она может его слышать, успокаивала, даря призрачное облегчение.       Лукас постоянно был с ней, так что Майк не чувствовал необходимости проводить с Макс каждую секунду, как раньше. Конечно, ему нравилось тусоваться с ней, даже когда она не могла ответить, но осознание того, что они с Лукасом успели снова сблизиться до того, как всё это случилось, приносило ему маленькую толику утешения.       Макс обязательно проснётся.       В конце концов, Эл ежедневно прилагала к этому все возможные усилия. Потеря Макс давила на неё не меньше, чем на остальных. Она сразу же возобновила тренировки и продолжала пытаться достучаться до неё изо дня в день.       К сожалению, пока что всё было безуспешно.       Майк старался навещать Эл, проводить с ней больше времени, потому что он заботился о ней. И Эл была его девушкой.       Если честно, Майк понятия не имел, каков на самом деле статус их отношений. Они не вели себя как влюблённые, и у них определённо не было той нерушимой связи, как у Лукаса и Макс — той, что сохраняла искру даже в самые трудные времена.       Майк даже не был уверен, была ли у них вообще эта искра.       Раньше их отношения держались на том, что Эл нуждалась в Майке, а он был нездорово к ней привязан. Но теперь Эл повзрослела. Она была глубоко сосредоточенна на себе и вела себя так, будто эти отношения всего лишь балласт.       Так оно и было. Майк прекрасно это знал, но страх потерять эти ужасные отношения — хлипкую стену, за которой он годами прятал свою правду, — заставлял его цепляться за них с эгоистичным отчаянием.       После вынужденного признания в пиццерии и воодушевления, которое он испытал от картины, нарисованной Уиллом — заказанной Эл, поправил он себя, — Майк вернул себе немного веры в себя и в то, что, возможно, всё не так безнадёжно. Он мог продолжать любить Эл, даже если это была не та любовь. Майк хорошо умел лгать себе и окружающим, так что проблем было быть не должно.       Но поведение Эл просто не вязалось с тем, что он знал. Каждая мелочь противоречила предыдущей, и Майк чувствовал себя запутавшимся в клубке неподатливых нитей, истрёпанных сомнениями.       —...Ореховый или светло-зелёный?       Знакомый голос вырвал его из воспоминаний.       — Что? — потерянно спросил Майк, и тяжесть ощущений обрушилась на его тело в десять раз сильнее, чем прежде.       Ткань простыни под ним казалась жутко неприятной, а та её часть, что запуталась в ногах, прилипла к холодным, влажным ступням. Майка передёрнуло. Этот жуткий «подарок», появившийся у него примерно неделю назад, раздражал неимоверно.       В последнее время он не мог найти ни одной нормальной, удобной позы и постоянно не высыпался, потому что попытки заснуть занимали целую вечность — а значит, ему приходилось целыми днями бороться с желанием отрубиться на любой плоской поверхности.       Чтобы отвлечься от всепоглощающего желания вылезти из собственной кожи, он заставил себя сосредоточиться на том единственном человеке, который мог заставить его забыть обо всём на свете.       Уилл.       — Я спросил, какой цвет лучше: ореховый или светло-зелёный? — повторил друг, глядя на него с забавным выражением лица.       Он реагировал так каждый раз, когда Майк умудрялся выпасть из реальности, и никогда не забывал после этого прочитать лекцию о важности здорового режима сна. Майку не хотелось его тревожить, признаваясь, что он на самом деле не может заснуть.       — Ореховый? — нахмурился Майк, осмысливая слова.       Если честно, он понятия не имел, что это за цвет.       Уилл мягко улыбнулся, кажется, прочитав всё по его лицу.       — Это что-то вроде светло-коричневого с зеленоватым отливом. В смысле, это не цвет в традиционном понимании, но, грубо говоря, его можно назвать зелёным, смешанным с золотым или коричневым. Он переливчатый — меняется в зависимости от того, как падает свет... — было очевидно, что Уилл старается объяснить так, чтобы он понял. — В общем, выглядит довольно насыщенно и красиво.       Шестерёнки в голове Майка проворачивались с ленцой, но воображение уже само начало подбирать ассоциации. Первыми в списке, как ни странно, оказались глаза Уилла.       Они подходили под описание идеально.       — А, — понимающе выдохнул Майк. Его голос прозвучал немного взволнованно, почти благоговейно. — Ты имеешь в виду цвет своих глаз.       Уилл замер. Он медленно поднял взгляд с альбома на него и выглядел при этом удивлённым.       Майк почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он не собирался этого говорить. Он не должен был произносить это вслух. Волнение и лёгкая паника начали заполнять его разум, и Майк поспешил объясниться:       — Эм, ну... — он пожал плечами, пытаясь казаться небрежным и совершенно незатронутым словами, которые так беспечно слетели с его длинного языка. — В смысле, знаешь... Они типа... такие. Ты в этом разбираешься куда лучше. Я не спец, просто заметил.       — Мои глаза?       — Ну да, — Майк отвёл взгляд, уставившись на старые рисунки Уилла, которыми были обклеены стены его комнаты. — Они не просто зелёные. В них есть... не знаю. Коричневые крапинки, наверное? Иногда они могут показаться карими, но чаще всего зелёные. Как ты и сказал, зависит от освещения.       Майк осторожно покосился на него, пытаясь уловить реакцию.       — О.       Уилл моргнул несколько раз, но затем его взгляд стал внимательным, почти напряжённым — словно он разбирал Майка на части, читая каждую его мысль. Майк знал, что это невозможно, что у Уилла определённо нет таких способностей, но его щёки всё равно начали гореть, наверняка покрывшись уродливым румянцем. Он неловко подтянул одеяло повыше, стараясь принять как можно более непринуждённый вид.       Судя по тому, как Уилл на него смотрел, попытка Майка не увенчалась особым успехом.       Тишина стала практически осязаемой. Напряжение начало нарастать, становясь почти физическим. Они продолжали смотреть друг на друга, не разрывая зрительного контакта. И время, по ощущениям, потеряло форму. Майк чувствовал, как в животе происходит что-то очень странное — нечто среднее между щекоткой и мини-фейерверками. Дышать стало труднее; ему казалось, что его засасывает в какую-то воронку.       Господи, почему простой зрительный контакт был таким интимным и волнительным?       Майк отдал бы всё, чтобы прочитать мысли Уилла в этот момент. О чём он думал? Чувствовал ли он хоть что-то отдалённо похожее на то, что чувствовал Майк?       Наконец Уилл отвёл взгляд.       Майк уже давно заметил, что он всегда делает это первым.       Волшебный миг испарился в одно мгновение. Но он не унёс с собой остатки напряжения — они всё ещё висели в воздухе, услужливо напоминая о том, что только что произошло, напоминая, что это был не очередной сон или фантазия Майка.       — Я даже не знал, — тихо сказал Уилл, а затем добавил для ясности то, в чём не было никакой нужды: — что у меня такие глаза.       — Ну, теперь знаешь, — буркнул Майк, не зная, что ещё на это ответить.       Последовало несколько секунд тишины.       Уилл вернулся к своему занятию, а Майк уставился на старое пятно на потолке и отчаянно пытался выкинуть из головы последние несколько минут своей жизни.       Простыня всё ещё казалась жутко неудобной, но дискомфорт уже не казался главной проблемой. Майк тихо выдохнул, переворачиваясь на бок. Жар с лица почему-то не проходил, как обычно, — наоборот, казалось, с каждой секундой он становился только сильнее.       — Так всё же, какой лучше? Светло-зелёный или... — снова спросил Уилл, но теперь в его голосе звучала осторожная, почти робкая нотка.       Стук дождя за окном усилился.       Секунда — и Майк осмелился бросить на него короткий взгляд. К счастью, Уилл всё ещё смотрел в альбом, даже если карандаш в его руке и не двигался. Поняв, что может понаблюдать за ним ещё немного, оставаясь при этом незамеченным, Майк вернулся к своему прежнему занятию.       Это было почти смешно — сам вопрос, будто он мог бы ответить как-то иначе, кроме как:       — Ореховый, — выдохнул он. — Определённо ореховый.       На лице Уилла появилась милая улыбка. Будь Майк чуть более уверен в себе, он осмелился бы сказать, что она была смущённой.       — Хорошо, — сказал Уилл. — Тогда ореховый.       Майк чувствовал, как сердце гулко колотится в груди. Ему пришлось отвернуться, чтобы окончательно не сойти с ума.       «Это всего лишь разговор, — напомнил он себе. — Просто обычный, дружеский разговор».

***

      Его разбудила невыносимая, иссушающая жажда. Майк медленно открыл налитые тяжестью веки и огляделся. В комнате было довольно темно. Выглянув в окно, он понял, что на город уже давно опустилась ночь. И всё же по ощущениям казалось, что он проспал всего пару часов.       К горлу подкатила тошнота, заставляя его поморщиться. Он чувствовал, как во рту скапливалась отвратительно жидкая слюна. По телу прокатилась волна жара, похожая на то, что он наблюдал у себя последние несколько дней. Но на этот раз было гораздо, гораздо хуже. Майку казалось, будто его засунули в печь, включённую на полную мощность, и оставили там на целый день. Было так жарко, что это почти причиняло боль.       Он тихо выдохнул и сбросил одеяло. Стоило ему попытаться встать, как голова закружилась так сильно, что он рухнул обратно на влажные от пота простыни. Его лицо исказилось от отвращения, пока он боролся с очередным приступом тошноты, подступающей к горлу.       Вдобавок ко всему, в животе ощущалась невыносимая тяжесть. Странная, незнакомая боль пронзила его — тупая, ноющая и такая сильная, что приходилось стискивать зубы.       Зажмурившись, Майк наконец нашёл в себе силы подняться. Как только тело приняло вертикальное положение, ему стало ещё хуже. С губ сорвался болезненный стон; он понятия не имел, что, чёрт возьми, с ним происходит. Его начало трясти, кожа покрылась мурашками, что было странно, учитывая, как невыносимо жарко ему было всего несколько секунд назад.       Он вгляделся в тёмные очертания комнаты, пытаясь понять, как выбраться отсюда, не получив смертельных травм. В голове красной предупреждающей строкой мелькнула мысль позвать маму, но затем он вспомнил, что родители и Холли вернутся только поздно ночью. Просить помощи у Нэнси не хотелось, но ему было так плохо, что он всё же решил попробовать.       Наконец выбравшись из спальни, Майк попытался крикнуть:       — Нэнси? — его голос прозвучал гораздо тише и сиплее, чем он ожидал. Никто не отозвался.       — Нэнси? — попробовал он снова, подавив внезапный прилив унижения.       Я не слабый.       Мне просто нужна помощь.       Майк не знал, откуда берутся эти мысли, но почему-то они казались правильными — что-то внутри него немного успокоилось после этих заверений. Он начал медленно двигаться в сторону ванной; из-за головокружения его походка была кривой и нетвёрдой.       Аптечка была там — Майк оставил её позавчера, когда брал что-то от головной боли и тошноты. Тогда он списал своё ужасное состояние на пищевое отравление. Но теперь он начинал понимать, что дело могло быть в чём-то более серьёзном.       Судя по тому, что никто ему не ответил, дом был пуст. Он вспомнил, как Уилл, закончив рисовать, сказал, что проведёт остаток дня с Джонатаном и своей семьёй.       При мысли, что он не увидит его до завтра, из горла Майка вырвался неожиданный всхлип.       Он вздрогнул от собственной реакции.       Какого чёрта?       Конечно, он сильно скучал по другу, но никогда ещё это не было так остро. Каждая секунда, проведённая в мыслях об Уилле, посылала по его телу противоречивые волны тяжести и облегчения. Отметив это как странность, Майк попытался отвлечься и сосредоточиться на том, чтобы добраться до цели.       Пока он начал рыться в поисках аптечки, случилось ещё кое-что странное — внезапно запахи обрушились на него с такой чудовищной силой, что ему отчаянно захотелось выблевать всё, что он съел на завтрак, и заткнуть ноздри хоть чем-нибудь.       — Боже, — неверяще выдохнул он, зажимая нос пальцами. — Да что со мной такое?       Майк попытался мыслить рационально. В конце концов, это могло быть что угодно. Ему просто нужно сосредоточиться и попытаться вспомнить все известные ему болезни. Для удобства (и чтобы быть продуктивнее) он решил мысленно разложить всю информацию по полочкам. Этот трюк обычно помогал, когда его голова была слишком забита разными тревогами.       Ему было жарко. И холодно. Перепады температуры.       Его тошнило от резкого запаха лекарств и странного коктейля ароматов в ванной. Тошнота. Обострённое обоняние.       Его кожа уже неделю была чувствительной, раздражаясь от любой ткани и прикосновений. Чувствительность. Раздражительность.       Он постоянно хотел спать, потому что не мог нормально выспаться из-за всего вышеперечисленного. Проблемы со сном. Бессонница.       Майк зашипел от неприятного ощущения в груди. Каждый раз, когда его напряжённые соски тёрлись о ткань рубашки, это вызывало острый дискомфорт.       Живот болел сильно — незнакомое, спазматическое напряжение, которое то появлялось, то исчезало. Оно затихало на несколько секунд, а потом возвращалось втрое сильнее. Спазмы в животе.       Пока он думал, его руки перебирали бумажные упаковки, тюбики с мазью, гели, обычные пластыри, ароматические патчи, омежьи блокаторы и кремы. Ничего полезного. Как раз когда он наконец нашёл обезболивающее и жаропонижающее, острая, почти жгучая боль пронзила живот. Она длилась пару бесконечных секунд и начала отдавать аж до поясницы.       Он пытался понять, что бы это могло быть. Желудочный грипп? Всё то же отравление? Какая-то аллергическая реакция? Аппендицит?       Вариантов было много, но ни один, казалось, не подходил.       И тут в его голову закралась тревожная мысль: а что, если это проклятие Векны?       Не то чтобы Майк считал себя подходящей кандидатурой или что Векне вообще было бы интересно с ним возиться, но всё же, учитывая всю ту странную хрень, с которой они столкнулись, это было бы самым логичным объяснением.       Майк потрясённо ахнул, когда его полувставший член дёрнулся. Что за...       Господи, он выступал.       Ну конечно! Конечно, вот оно что.       Майк издал смешок без тени веселья, не в силах поверить, что упустил из виду самый очевидный вариант.       Что ж, это многое объясняло. Он становился альфой и постепенно входил в гон — отсюда и все эти странные симптомы. Майк особо не вникал в происходящее — любая мысль сложнее чего-то базового и примитивного причиняла почти физическую боль, — но на мгновение его пронзило слабое сожаление от того, что он никогда не станет бетой.       Осознание причины своего состояния немного его успокоило. Теперь оставалось только найти подавители отца или Нэнси, принять обезболивающее, снять напряжение и снова лечь спать... От этого простого, но эффективного плана дышать стало гораздо легче.       Единственное, чего он не мог понять, так это то, почему у него так сильно болит живот. Он читал, что у альф боль обычно сосредоточена в области паха, бёдер и зубов.       Решив не слишком задумываться, Майк разорвал упаковку парацетамола и закинул в рот сразу две таблетки. Следом проделал то же самое с ибупрофеном. Он включил холодную воду и, не утруждая себя поиском стакана, просто попил прямо из-под крана. Холод приятно успокаивал пожар внутри.       Когда тихое журчание стихло, в ванной повисла тишина. Момент презентации должен был быть волнительным — по крайней мере, так все говорили, — но он не чувствовал ничего, кроме усталости. В его новом статусе не было никакой радости. В конце концов, Майк просто стал тем, кем ему всегда и суждено было быть. Учителя, взрослые, друзья, родители — всё случилось именно так, как они и говорили. Он должен быть лидером, должен брать всё в свои руки и оправдывать чужие ожидания.       Майк прекрасно помнил день, когда Нэнси выступила как альфа. Время было не из лучших. Женщин-альф в обществе принимали не так хорошо, как хотелось бы. Обычные люди держались от них подальше, а мужчины-альфы часто пытались подавить их, просто чтобы доказать своё превосходство. Так что неудивительно, что их консервативный отец не пришёл в восторг от вторичного пола своей старшей дочери. В его ограниченном мировоззрении, которое разделяло около девяноста процентов современного общества, Нэнси должна была выйти замуж за респектабельного, состоятельного альфу, создать семью и нарожать ему потомство, повторив тот же жизненный сценарий, что и её родители. А не пытаться карабкаться по карьерной лестнице и отвоёвывать себе место в мире за стенами дома.       Это было так глупо, спроси кто Майка.       Нэнси идеально подходила на роль альфы. Она справлялась с ней безупречно и преуспевала почти во всех сферах своей жизни. Нэнси была сильной, храброй, решительной, умной, находчивой и ещё кучей других крутых прилагательных. И пусть сестра раздражала его практически постоянно, Майк не мог отрицать, что она исключительна. Нэнси Уилер была классной, и она была настоящим альфой.       Он не думал, что когда-нибудь приблизится к её уровню.       Майк неторопливо вернулся в комнату за одеждой и полотенцем. Душ не помешал бы после всего этого безобразия. Собирая необходимое, он оглядел комнату — разбросанные тетради и одежда, грязные простыни, а ещё кое-какие вещи Уилла — и подумал, что потом стоит прибраться.       Нет.       Майк замер, поражённый тем, как резко эта мысль пронеслась в его голове. Не нужно было быть гением, чтобы понять — это голос его внутренней сущности.       Лекарство потихоньку начинало действовать, облегчая симптомы и притупляя тошноту. Но тяжесть в животе только нарастала, превращаясь во что-то невыносимо ноющее и почти болезненное по своей силе. Когда он стянул футболку, снова начало происходить что-то странное.       Сколько ещё сюрпризов ему предстоит пережить за сегодня?       Майк устало вздохнул, бросая пропитанную потом футболку в корзину для белья.       Он перестал обращать внимание на каждое новое изменение в своём теле, предпочитая сосредоточиться на том, чтобы поскорее встать под благословенные струи воды — те, что обещали облегчение и чистоту.       Майк ненавидел быть грязным. Это, наверное, было самое мерзкое чувство в мире, сразу после, пожалуй... неразделённой любви.       Случайная мысль об Уилле заставила его судорожно сглотнуть. Член снова дёрнулся, и теперь, когда он был голым, это было куда заметнее. Майк залился краской стыда. Какой ужас, Боже.       «Серьёзно, Уилер, остынь», — раздался в его голове осуждающий голос, подозрительно похожий на голос Макс.       Из любопытства он принялся разглядывать свой член в поисках каких-либо изменений. Пока ничего нового. Выглядел он точно так же, как и всегда. Никакого узла или чего-то подобного.       — Ладно... — с сомнением произнёс он. — Может, мне просто нужно немного подождать.       Вот только настоящая проблема началась в тот момент, когда по его заднице начало стекать что-то... мокрое?       Майк нахмурился.       Так не должно быть.       Он альфа. У альф подобного не бывает.       Мгновение спустя он почувствовал, как вязкая жидкость вытекает из него всё сильнее, пачкая бёдра и ягодицы. Майк повернулся к зеркалу, чтобы понять, что происходит.       — Что за... — начал он, заметив блестящие дорожки, стекающие по его длинным, худым ногам.       Стоп. Что происходит? Что, чёрт возьми, происходит? Почему из него течёт смазка?       В груди начала зарождаться паника. Страх приковал его к месту, пока он изучал собственное отражение. Мозг заработал на полную мощность. Шестерёнки крутились, стремительно анализируя ситуацию.       Боль в животе. Отсутствие узла. Смазка. Много смазки.       Это...       Нет, нет, нет.       — Не может быть, — он в ужасе отшатнулся от зеркала. — Нет.       Воздух начал наполняться сладким, почти освежающим ароматом, словно насмехаясь над ним и подтверждая все его тайные сомнения.       — Нет, нет! — он схватился за волосы и с силой их рванул. Резкая боль пронзила голову, но Майк едва её почувствовал.       Страх, ужас, неверие, ярость — всё смешалось в бешеный коктейль, который грозил взорваться и разорвать его изнутри.       — Нет, я не могу, — всхлипнул Майк, даже не заметив, когда именно начал плакать. — Этого не может быть.       Казалось, ужас обрёл материальную форму, заражая каждую клеточку его ослабшего тела. Руки и ноги сильно дрожали; зубы начали яростно стучать друг о друга. Майк не мог в это поверить. Это не могло быть правдой. Это не могло быть настоящим, не могло иметь отношения к Майку Уилеру. Нет.       Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Господи, если ты существуешь, поверни время вспять и забери это у меня. Пожалуйста, пожалуйста.       Майк сполз по стене, не чувствуя холода кафельного пола. Он крепко обхватил себя руками, не в силах принять происходящее.       Его молитвы были тщетны. Нельзя вернуться в прошлое, нельзя изменить свой истинный пол. Нельзя стать другим человеком. Такой хорошей магии в этом богом забытом мире не существовало — за исключением, конечно, монстров и прочих омерзительных тварей из другого измерения.       Из горла вырвался отвратительный, жалкий всхлип. Майк начал сдавленно и прерывисто рыдать. Слёзы текли из глаз ручьём, унося с собой накопившийся кортизол. Но всё было бесполезно! Это не приносило абсолютно никакого облегчения. Он чувствовал себя не более чем сгустком горя и ужаса.       И ко всему этому примешивалась тошнотворная ярость. Это походило на самую отвратительную шутку в мире.       Как природа могла так с ним поступить?!       Как Майк, из всех людей на этой грёбаной земле, мог оказаться... омегой?       Почему я? Почему именно я?       От собственного запаха его затошнило. Сладость испортилась, приобретя горьковатые нотки — а Майк-то думал, что хуже пахнуть уже невозможно.       Его жизнь была разрушена. Он никогда не будет счастлив. Господи, его будущее полностью уничтожено. Он никогда не сможет работать среди людей, не сможет писать и стать известным писателем. Он никогда не найдёт пару и не будет жить счастливо.       Нескончаемый поток тревожных мыслей делал всё только больнее.       Майк был омегой.       С каждым новым толчком смазки, вытекающей из него, его рыдания становились громче. Он прижимал руки ко рту, пытаясь хоть немного их заглушить, но тщетно.       Майку никогда ничего не удавалось как надо. Будто он был проклят с рождения, обречён ни в чём не быть хорошим. Никогда первым. Никогда счастливым. Никогда достойным восхищения. Никогда преуспевающим.       Быть омегой само по себе не было плохо. Это могло быть даже интересно в каком-то смысле. Взять ту же Макс — она омега, но у неё никогда не было комплексов по этому поводу, она никогда не чувствовала себя хуже или чего-то в этом роде.       Так что быть омегой — не всегда плохо. Иногда это даже хорошо.       Но только если ты не мужчина-омега.       А Майк был именно им.       Он знал, что люди делают с такими, как он. Он видел и слышал это каждый день в новостях — таких, как они, выкидывали на обочину. К мужчинам-омегам относились как к мусору, низшему полу, с ненавистью и отвращением. Они не могли получить приличную работу. Их травили, подкладывали под извращенцев с толстыми кошельками, чтобы они служили секс-игрушками. В некоторых местах им даже отказывали в лекарствах и медицинской помощи.       Мужчина-омега считался грязью под ногами, недостойным сострадания.       Майк слышал о нескольких случаях, когда таких омег доводили до самоубийства, насиловали и убивали.       Быть одним из них не сулило ничего хорошего.       Боль внутри стала напоминать гноящуюся рану. Он начал раскачиваться вперёд-назад от её силы, пытаясь сделать хоть что-то, что угодно, чтобы избавиться от этого ужасного чувства.       Даже здесь Майк не оправдал чужих ожиданий.       Ему не хотелось представлять реакцию родителей, сестёр, друзей и всех остальных, когда они узнают, кто он на самом деле. Это было похоже на худший из кошмаров. Смерть от рук Векны или какая-нибудь другая сверхъестественная хрень была бы в тысячу раз предпочтительнее.       Из него вырвался горький смех, граничащий с истерикой. Сорванное после долгого плача горло не позволяло смеяться свободно —Майк заикался и едва мог дышать, — но это не мешало ему находить ситуацию забавной. Удивительно, правда? Даже в том, что касалось страданий, ему достался самый отвратительный и жалкий расклад.       Гей. Мужчина-омега.       Кем ему ещё осталось стать?       Он поднялся с холодного пола — теперь перепачканного его естественной смазкой, — и встал под душ. Горячая вода обрушилась на него на полном напоре, ошпаривая каждый дюйм его грязного тела. Не давая себе ни минуты передышки, Майк переключил воду на холодную. Резкий перепад температур обжёг чувствительную кожу, но сейчас ему было всё равно.       В голове воцарилась блаженная тишина. На автопилоте он вытерся, откопал омежьи подавители — те, что, как он наивно полагал, ему никогда не понадобятся, — и проглотил несколько таблеток, снова запив прямо из-под крана. Затем Майк достал ароматические пластыри, дрожащими руками снял защитную плёнку и приклеил два на запястья и один на железу у шеи. Убедившись, что всё сделал правильно, он начал убирать за собой. Включил ледяную воду и принялся оттирать с пола свою смазку. После этого он вручную постирал всю одежду и тряпку.       Полчаса спустя кожа на руках начала неметь от холода.       Одной вентиляции было недостаточно; нужен был другой способ избавиться от запаха. Майк вспомнил об ароматических свечах, которые Нэнси купила много лет назад, чтобы наладить сон, — свечах, которыми она так и не воспользовалась. Сделав мысленную пометку, он наконец выдохнул.       Майк посмотрел в зеркало над раковиной и изучил собственное отражение. Он выглядел уставшим. Волосы были влажными, бледная кожа лица покраснела, губы были сжаты в тонкую линию. В тёмных глазах не было ни следа тревоги или печали. Единственное, что выдавало его недавний срыв, — краснота на белках глаз.       Ужас и паника сменились холодной, стальной решимостью. Майк уже всё для себя решил.       Не будет никакого разочарования. Никаких разрушенных ожиданий.       Никто не возненавидит Майка за то, что он омега. Нет.       Ничего не случится...       ...если никто об этом никогда не узнает.