i (don't) wanna be me

      Из больницы Майк нехотя возвращается домой: после половины насыщенного дня хочется быстрее приступить к тому, что прекрасно его отвлечет — вылазка.       Изначально он собирался поехать сразу на WSQK, но невыносимое желание сменить одежду и избавиться от запаха лекарств, который всегда остаётся после посещений Макс, одолело его.       Дело было не только в этом: горькое послевкусие ревности и обиды, для которой нет никакого обоснования, испортили ему всё настроение. Теперь противный червячок тревоги постоянно беспокоит парня, лишая и без того малого покоя. Майк честно прилагает усилия, чтобы забыть об этом, делая вид, словно он когда-нибудь имел способность стирать свои воспоминания. Это просто бессмысленно.       Он ступает по полу, пытаясь понять, дома ли мама, однако здесь царит полная тишина, за исключением звуков от телевизора — Майк закатывает глаза; что бы в мире ни происходило, это не способно отвлечь Тэда Уилера от своей маленькой информационной планеты.       Майк проскальзывает на кухню, чтобы выпить немного воды — в горле неприятно пересохло. Он берёт чистый стакан и наполняет его водой из графина. Быстро утолив жажду, парень принимается ополаскивать его, но замечает еще две грязные тарелки и чашку — не думая, он моет всё, вытирает полотенцем и возвращает на прежнее место.       Если статус омеги и научил его чему-то — так это замечать то, к чему он раньше был слеп.       С самого детства Майк не уделял особого внимания тому, что у них всегда бывают вкусные завтраки, обеды и ужины, в доме царят постоянный порядок и чистота, и — даже если у мамы был немного старомодный вкус, — гардеробы всегда ломятся от одежды. Раньше он никогда не придавал этому значения, возможно, в голове уже по умолчанию считая это омежьей обязанностью, но теперь…       Теперь он понимает многое.       Обесценивание труда более «слабого» пола давно является нормой в том обществе, в котором они живут. Даже та же Джойс — Майк с самого детства наблюдал, как она горбатилась на нескольких работах, чтобы прокормить свою семью, и всё потому, что ей достался бестолковый альфа. От одного мысленного упоминания Лонни Байерса Майка передергивает — с этим человеком у него связаны не самые лучшие воспоминания.       Если подумать, то хороших альф он почти и не видел. Единственные исключения — это Лукас, Стив (хотя поначалу и он казался ему придурком), Эдди, Эл и… Хоппер, да. Все остальные вызывали у него отвращение, раздражение и, может быть, совсем немного… зависть? Зависть к тому, что им жить в мире намного легче, что они ценятся выше и считаются авторитетом, что их усилия не подвергаются оценке и сомнениям, к тому, что им никогда не придется вынашивать на протяжении девяти месяцев, а потом вытаскивать из себя целого человека и… он может продолжать еще целую вечность.       Впрочем, сейчас это уже неважно; он спешит.       Когда Майк проходит мимо гостиной, неожиданно его останавливает голос отца:       — Майкл.       Парень тихо выдыхает себе под нос, не зная даже, как реагировать на подобное — он не может вспомнить, когда отец в последний раз говорил ему что-то больше двух бессмысленных фраз на уровне «принеси-подай» и ворчаний по поводу Байерсов.       Майк поворачивается, поднимая бровь:       — Что?       Мужчина наконец отрывается от экрана телевизора, окидывая сына поверхностным, почти небрежным взглядом — такое ощущение, что он даже толком не присутствует в этом моменте, — но длится это всего несколько секунд: отец снова возвращается к просмотру какого-то глупого шоу.       — Будь добр, передай мне утреннюю газету, — он делает короткую паузу. — Она лежит на столе.       Ну, конечно.       Конечно, что же ещё это могло быть?       Парень даже не чувствует разочарования; по правде говоря, он уже долгое время не чувствует ничего касаемо его холодных, практически отсутствующих отношений с отцом — кажется, появились это молчаливое смирение ещё где-то в двенадцать, поэтому единственное, что этот человек вызывает в нём помимо этого — лёгкая тревога и подсознательный страх стать таким.       Майк оглядывается и действительно замечает аккуратно сложенную газету на указанном месте. Схватив ее, он подходит к альфе и вкладывает бумагу в протянутую морщинистую руку. Его обдает слабыми феромонами — старая кожа, пожелтевшая бумага и только; в них нет ничего, что отличало бы его от беты. Майк не понимает, как чей-то запах может быть таким пустым на эмоции — обычно у альф и омег они полны чувств: привычная ненавязчивая тревога за безопасность и состояние членов своей стаи, умиротворение, раздражение, радость, уют, тепло. Но в феромонах его отца нет ничего — лишь нотки раздражения (скорее от того, что ему приходится отвлекаться от своего любимого занятия, чем от чего-либо ещё).       Сколько бы усилий он не прилагал, Майк не может представить себе будущее наподобие. Он искренне не может принять мысль, что является сыном своего отца — они настолько кардинально разные, что это безумие. В то время, как Тэду Уилеру наплевать на всё, Майк не может не проявлять заботу к каждому из своих близких: он просто не в силах представить жизнь, в которой бы не делал до этого — не проходит и дня, когда Майк не вспоминает о членах своей негласной стаи, не чувствует потребности утешить, помочь, сделать хоть что-нибудь.       Так что эта картина: человек, проживающий свою жизнь абсолютно впустую и тратящий драгоценное время на нечто столь бесполезное; альфа, всецело равнодушный ко всему, что происходит с «его» стаей; муж, полностью возложивший ответственность на свою супругу и взявший на себя роль мешка с деньгами; отец, который даже не знает, в каком классе учатся его дети (боже, да что там, Майк за всю свою жизнь даже не помнит ни одного раза, когда тот его обнимал); просто существо, существующее за счёт стабильности, определенной бессмысленной рутины, — эта картина самая пугающая вещь на свете.       По крайней мере, для Майка.       Для Майка, который после всего этого дерьма с Векной и Изнанкой мечтает уехать из гребаного Хоукинса, всесторонне развиваться, заниматься своим любимым делом, изучать мир, построить дом и — пожалуйста — быть с Уиллом рядом так долго, насколько это возможно.       Когда на экране появляются титры, отец переключает канал. Майк думает уже вернуться, пока поставленный голос ведущей новостей не заставляет его замереть.       «…тело сорокадвухлетнего жителя Форт-Уэйна было обнаружено сегодня утром в мусорном баке у многоквартирного дома. Погибший, работавший учителем начальных классов, являлся омегой. По данным полиции, мужчина скончался от множественных колото-резаных ран. По словам соседей, в последнее время он получал угрозы, но в полицию не обращался, «чтобы не привлекать внимания».       Подозреваемый задержан. Им оказался его бывший коллега, ранее уже привлекавшийся к ответственности за нападение на омег. Следствие рассматривает версию преступления на почве ненависти. Это уже четвёртый подобный случай в штате за последние два месяца…»       Майк застывает. Внутри поднимается ужас, ненавистное чувство страха парализует его, не позволяя сдвинуться с места. Каждое слово, каждый ужасающий кадр, кажется, отпечатываются клеймом на подкорке мозга. К горлу подкатывает тошнота.       Тэд выключает звук.       — Мерзость, — бросает он, не глядя на сына, и возвращает всё своё внимание к газете.       В его словах не слышно ни капли сострадания, только презрительное отвращение — то, что хуже безразличия, — но вот только к чему? К самой жестокости преступления или к… жертве?       Вариант, более близкий к настоящей реальности, вызывает у Майка дикую боль в груди. Глаза жжёт от слез, которые так и не будут пролиты. Он не может понять, как другие так равнодушно справляются с этим. Неужели одна чертова кнопка на пульте может лишить погибшего даже малейшей порции сочувствия? Неужели один только пол меняет в человеке столь многое, что даже забирает у него право на жизнь?       Это отвратительно. Этот мир отвратителен. Майку просто невыносимо стоять здесь, невыносимо видеть, как человек, который должен был быть его защитой и опорой — олицетворением безопасности, — так бездушно относится к тому, что способно разрушить его жизнь.       Вселенная так чертовски несправедлива.       — Ты до сих пор не представился? — спрашивает отец после нескольких секунд тишины, он вчитывается в текст с такой внимательностью, словно не читал его сегодняшним утром.       Нельзя быть настолько бесчувственным.       Яд накапливается в нём, намереваясь выплеснуться — в надежде задеть этого человека хоть за что-то.       — Не делай вид, что тебя это действительно волнует, — говорит Майк, его голос колючий — под слоями язвительности невозможно заметить попытку защититься.       Мужчина наконец решает одарить своего единственного сына крохами внимания, пропитанного раздражением и неудачной попыткой потребовать уважение в свою сторону. Майк знает, что на самом деле ему всё равно, и это только сильнее заводит его, заставляя кипеть от холодной ярости.       Именно такие моменты самые болючие — лицемерие гораздо хуже, чем ненависть и безразличие вместе взятые. Это противное чувство, когда человек, обязанный быть самым близким, пытается имитировать по отношению к тебе какую-то привязанность, неся за собой при этом годы холодного молчания, слишком напоминает жалость.       А Майка не нужно жалеть.       Он прекрасно справляется со своими проблемами сам.       — Не смей разговаривать со мной в таком тоне, Майкл, — мужчина пытается звучать строго.       Майк просто закатывает на это глаза и торопливо направляется в сторону лестницы. День стал в тысячу раз хуже, хотя днем ему казалось, что предел уже достигнут. Но не в его случае — всё обязательно должно идти наперекосяк до самого конца. Он едва удерживает себя от того, чтобы хлопнуть дверью — это ничем ему не поможет; подобное предназначается только для тех, кому на тебя не плевать.       В комнате Майк позволяет себе на несколько секунд выдохнуть. Попытки очистить голову от недавних картинок выходят не совсем удачно.       Просто… просто Майк не может кое-что понять:       Почему его это всё ещё задевает?       Казалось бы, несколько лет предостаточно, чтобы свыкнуться с подобным, и девяносто процентов времени Майк действительно думает, что это так. Но потом случаются вот такие моменты, которые рушат все его представления о собственной неуязвимости, и осознание, что ничего не изменилось, ты всё такой же, бьет по голове обухом.       Не позволяя беспокойным мыслям разрастись, он начинает перебирать одежду, лежащую в хаотичном порядке по всей комнате (потому что так легче). Поняв, что, помимо джинсов, здесь нет ничего годного, Майк переходит к шкафу. Обычно он предпочитает максимально избегать его, чтобы не давать себе поводов ослабить волю.       Родной запах мгновенно проникает в ноздри, позволяя немного расслабиться. Майк намеренно не опускает взгляд вниз, безразлично оглядывая висящую одежду. Кроме спешки по поводу вылазки, его останавливает и установленный срок: один раз в неделю. А с прошлого раза не прошло и суток.       Проверь.       Немного осмотрев свой гардероб, он выбирает тёмно-синий свитер с очень приятной на ощупь тканью. Скорее всего, они закончат только поздно ночью, а значит, нужна удобная одежда — и этот свитер то, что надо. Парень всеми силами старается думать на отвлеченные темы, лишь бы не поддаться голосу внутри.       Так глупо — что ему будет с одного взгляда?       Просто убедиться, что оно в порядке.       Омега внутри продолжает на удивление спокойным, почти тихим голосом, в нём нет никакой настойчивости или что-то в этом роде.       Хорошо. Майк просто сделает это; нужно прекратить вести себя так по-детски каждый раз.       Наконец, он сосредотачивается на своём творении. Его взгляд цепкий, неторопливый — специально для того, чтобы понять, есть ли тут что-то не то. Впрочем, проверка не составляет для него труда, потому что Майк знает расположение каждой вещи наизусть.       Парень уже почти закрывает дверцу, предварительно взяв свитер, пока кое-что не останавливает его — он замирает, уставившись на горчичный галстук, едва заметно торчащий из самого тёмного угла.       И вдруг стыд напоминает о собственной нелепости.       Боже.       Чем Майк думал, когда брал что-то, принадлежащую отцу? Чем руководствовался, кладя в гнездо вещь человека, рядом с которым он никогда бы не почувствовал себя в безопасности?       Так глупо.       Сдерживая гримасу, он быстро выдергивает помятую ткань и отправляет прямиком в мусорную корзину.       Спешно переодевшись, Майк останавливается у зеркала, чтобы поменять пластыри на последние из запасов и привести волосы хотя бы в какое-нибудь подобие приличной прически. Они уже отросли до плеч, темными кудрями спадая вниз.       Сперва Майк думал о том, чтобы коротко постричь их ввиду постоянных настояний матери, да и к тому же, обычно это считается стереотипно женским, омежьим атрибутом. Лишь благодаря густой шевелюре Эдди его сомнения развеялись — тот альфа, но не чувствует никаких угрызений по поводу своей внешности, а, скорее, даже гордится, так что и Майк может позволить себе подобную вольность, верно?       Быстро подхватив брошенный у входной двери рюкзак, Майк покидает дом.

***

      — Дастин, ты опоздал на час, чувак. Ты заставляешь нас нервничать, — повторяет Лукас, ходя из сторону в сторону.       Майк стоит поодаль, краем уха слушая друзей. Дастин очень сильно опаздывает, хотя они заранее обсуждали время встречи. Учитывая нестабильную ситуацию в городе, их переживания по поводу отсутствия друга не совсем беспочвенны.       — Ты нужен нам здесь, на Squawk. Дастин, если ты нас слышишь, пожалуйста, ответь. Приём.       Как только Лукас заканчивает, всем своим видом источая тревогу и раздражение, к ним подбегает Робин:       — Я поговорила по телефону с его мамой. Она ничего о нём не слышала.       Стив запрокидывает голову.       — Чёрт, Хендерсон.       — Он появится. Он всегда появляется, — Уилл смотрит на них, пытаясь немного успокоить ребят.       Майк пытается не паниковать. Чертов Дастин, неужели этот парень просто не может прийти вовремя или хотя бы предупредить их.       — Ответь, Дастин. Ты здесь? Земля вызывает Дастина, — Лукас вновь берётся за рацию. — Тащи свою задницу на Squawk. Мы не можем ждать.       В ответ — тишина. Майк переводит беспомощный взгляд на Уилла, который устало выдыхает, пока Лукас и Стив не начинают вновь мерить шагами территорию, пытаясь достучаться до Хендерсона.       — Это не смешно. Ты здесь?..       Желая отвлечься, парень переводит взгляд на поле. С секунды на секунду должна прийти Эл, с которой они не виделись уже продолжительное время. И — он вглядывается в пятна вдалеке — кажется, она уже здесь. Майк не может сдержать улыбки, когда лица приближающихся становятся отчетливыми. Не теряя времени, он бежит навстречу девушке, которая также спешит.       Всего несколько мгновений — и они сталкиваются в теплых объятиях. Его обдаёт феромонами спелых груш и ненавязчивых ноток железа. Эл широко улыбается, несмотря на заметную усталость, которую Майк замечает в ней, — она всё так же продолжает свои тренировки, хотя он не раз говорил ей о необходимости снизить их интенсивность.       Когда они наконец отрываются друг от друга, Майк получает возможность рассмотреть остальных — Хоппер и Джойс медленно плетутся, не пройдя и половины расстояния; судя по всему, они слишком увлечены разговором.       Сзади всё ещё слышится ворчание Стива и Лукаса.       — Дастин!       Эл внимательно рассматривает их встревоженные лица и затем переводит переживающий взгляд на Майка.       — Поговорим? — она кивает в сторону крыши.       — Да, конечно, — Майк без колебаний соглашается, тоже заметно соскучившийся по своей подруге.       Когда они перебираются наверх, солнце уже начинает опускаться за горизонт, одаривая мир напоследок ярко-оранжевыми лучами. Отсюда, если честно, открывается потрясающий вид — на секунду даже возникает ощущение, что ничего не изменилось. Что это привычный Хоукинс, нет никакого межпространственного психопата, одержимого уничтожением мира, и всей этой сверхъестественной чуши.       Но реальность напоминает о себе тихим голосом Эл:       — Как думаешь, Дастин в порядке?       Майк тихо выдыхает.       — Я надеюсь, — он смотрит вдаль, лениво размышляя о настоящем. — Сегодня он был немного странный, не знаю.       — Странный?       — Просто немного раздраженный, непривычно молчаливый и безрассудный. Сам не свой, — Майк вздыхает. — Но, думаю, это уже довольно привычно для него с тех пор, как произошел тот случай с Эдди.       Эл кивает, соглашаясь. Они все заметили изменения в характере друга после того, как демобаты напали на Эдди и ранили его почти до смерти — для всех них это было тяжёлое испытание, но в особенности для Дастина, на чьих руках почти умер один из самых близких его друзей. Этот случай лишил его остатков детской наивности, которую они умудрялись сохранять до сих пор.       — Хоппер тоже, — говорит она. — Сам не свой.       — Может, — начинает Майк. — Может, это просто на нас сказывается, понимаешь?       Эл смотрит на него с любопытством, ожидая, когда он продолжит.       — Быть... быть запертыми здесь, не зная, где Векна, — Майк на мгновение отвлекается на закат, — и никакого конца этому не видно.       Если честно, у него нет никакой заготовленной речи или что-то в этом роде, он просто хочет попытаться высказывать свои мысли, которые часто посещают его в течение дня. В конце концов, Майк не слепой: он видит, насколько уставшей и отчаявшейся выглядит Эл, словно они уже проиграли. Он может понять её состояние — отсутствие улучшений погружает их всех в апатию, лишая надежд. Но нельзя этому поддаваться: Векна наверняка этого и добивается — того момента, когда они дадут слабину, чтобы прийти по их души уже в полном расцвете сил.       Поэтому решительный настрой, конечно же, сопровождаемый соответствующими действиями, должен сохраняться. В любом случае, пессимизм ничего не изменит и уж точно не даст им какой-либо пользы. Майк следует этому так, как может, пытаясь приободрить остальных.       — Я имею в виду, мы правда начинаем сходить с ума, — продолжает он, вкладывая в свой голос воодушевление. — Нам нужна передышка, — Майк скрещивает ладони, чувствуя, как слегка натягивается пластырь на запястье. — И, может быть, она у нас будет. Потому что раньше у Уилла было предчувствие.       Эл заинтересованно смотрит на него.       — Если у Уилла было предчувствие...       — То это что-то значит, — заканчивает Майк с некой уверенностью. — Так что... Так что, может, сегодня и есть наша передышка. Может, даже наша последняя вылазка.       Он говорит это с той же решимостью, что и сегодня утром.       — Мы найдём Векну и покончим с этим раз и навсегда.       На несколько секунд наступает тишина. Взгляд Эл пропитан смесью недоверия и надежды.       — А что будет потом?       — Ты имеешь в виду, после того, как ты полностью уничтожишь Векну? — он тыкает её пальцем в колено, заставляя девушку тихо рассмеяться.       — Эй! — она смотрит на него, пытаясь передать благодарность за то, что он немного разрядил атмосферу.       Хорошо.       — В моих кампаниях, если партия побеждает, все живут долго и счастливо.       Майк честно пытается не сводить все разговоры к DnD, но у него это плохо получается — выражать поддержку посредством таких разговором гораздо легче, когда он использует игровые метафоры. Может, это и немного по-детски, но кого это волнует?       — Как счастливо? — спрашивает Эл, доверительно глядя в глаза.       — Ну, обычно всё происходит так: партия не возвращается в свою родную деревню, потому что слишком много всего произошло, — он делает паузу. — Поэтому они отправляются в далёкую страну... в мирное, красивое место со сказочными местами или чем-то таким, — затем он выдыхает, — и они все начинают заново, вместе.       Эл отводит взгляд, осматривая мир вокруг. В её выражение читается какая-то слабая грусть, не видная с первого взгляда, но кажущаяся перманентной. Как будто она не может поверить в то, что у неё есть хоть какое-то счастливое будущее.       Это ранит Майка.       Он ощущает боль подруги, как свою собственную. Чувство несправедливости переполняет его — Эл пережила столько ужасов за свой юный возраст, что теперь спокойная жизнь ощущается для неё сказкой.       — Думаешь, это может быть реальным для нас? — эти слова только подтверждают догадки Майка.       — Я имею в виду, не деревня точно. И определенно всё не будет так радужно, потому что нам понадобится время, чтобы пережить это и восстановить психику после произошедшего. Но всё остальное, да, конечно. Если Векна исчезнет, то что нас останавливает? — Майк поднимает уголки губ и, желая добавить ещё кое-что, продолжает; он хватает её за шероховатые от постоянных тренировок руки и мягко сжимает их. — Эл, послушай меня. То, что я называю тебя супергероем, не значит, что ты всесильная. Это не так. Ты не только Элевен с суперспособностями, но и... Боже, это просто ты. Ты добрая, веселая, умная, уникальная. Ты — наша Эл. Векна и всё, что связано с ним, — это наша общая ответственность; не только твоя. В конце концов, мы все собрались здесь, чтобы работать сообща, — он вкладывает в голос мольбу. — Так что, пожалуйста, перестань обесценивать свои переживания, свои страхи и старания, перестань винить себя в том, что какой-то безумный психопат решил устроить конец света. Ты делаешь так много, и да, черт возьми, это невероятно круто, но это не твоя обязанность, понимаешь? Мы все любим тебя такой, какая ты есть. И... — он сглатывает, теперь уже не чувствуя такого дикой паники, как прежде. Его голос смягчается: — Я люблю тебя.       На протяжении всего монолога Майка улыбка Эл становится шире. Её красивые глаза блестят, норовя прочертить блестящие дорожки по щекам, но девушка только всхлипывает, усмехаясь.       — Нужно было всего лишь расстаться, чтобы ты наконец сказал мне это? — она хихикает громче, когда он с жалобным стоном запрокидывает голову.       Майк ненавидит вспоминать моменты, когда был таким неловким придурком.       — «Кто сказал, что я этого не говорил?» — она беззлобно передразнивает его, и Майк с трудом сдерживает желание хлопнуть себя по лицу.       — Прекрати, — шипит парень с нарочитым недовольством, хотя, на самом деле, пока она искренне улыбается, ему плевать — пусть издевается, сколько хочет.       — Не думаю, что смогу когда-нибудь прекратить шутить над тем, каким ужасным парнем ты был, — Эл весело усмехается, видя, как он закатывает глаза.       — Я могу быть прекрасным парнем, — парирует он. — Просто не для тебя.       Взгляд Эл становится загадочным, когда она смотрит на него с подозрительным прищуром, словно зная о Майке то, о чем он сам не догадывается.       — Что?       — Ничего, — качает головой девушка. — Просто вспомнила кое-что.       Майк думает ещё немного поворчать, но их прерывает кричащий снизу Лукас:       — Эй, голубки. Шеф почти готов, — он слегка щурится, когда смотрит вверх. — Давайте сделаем это. Идём!       Они переглядываются, теперь уже с более решительным настроем, чем пару минут назад.       Пора.       Спускаясь, Майк думает, что всё же он чертовски рад их расставанию — пожалуй, это было одно из самых его лучших решений за последние годы. Изначально было даже странно, как быстро это случилось после его презентации. Нет, он, конечно, знал, что не любит Эл в том самом смысле, но этого всё равно было недостаточно, учитывая его страх раскрыться и лишиться единственного якоря. В конечном итоге, омега Майка решил за него.       Так уж получилось, что через месяц после того случая в апреле он начал устраивать настоящие, эмоциональные сцены, посредством этого пытаясь заставить Майка расстаться с неподходящей альфой.       Было бы смешно, если не правда.       Пораженный, Майк даже не знал, что ему делать — всё это было в новинку и он даже вполовину не был в курсе этих тонкостей со внутренней сущностью. Но омега довёл его до такого состояния, что он просто не выдержал и пошел в один день к Эл с окончательным намерением расстаться.       Это было ужасно.       Он с трудом пытался сдержать слезы, не показывая, как ему страшно от перемен. Однако всё разрешилось наилучшим образом — Эл его поняла.       «Я верю, что ты любишь меня, — он прекрасно помнит её слова, — но не так, как… Как нужно».       С тех пор их отношения и дружба стали в тысячу раз крепче. Пожалуй, они никогда и не испытывали романтического влечения друг к другу, но привязанность, возникшая в таких стрессовых обстоятельствах, запутала их.       На станции уже все в сборе. Не теряя времени, Майк присоединяется, чтобы помочь — ребята активно собирают рюкзаки и весь необходимый арсенал. Он мельком смотрит на Уилла и сразу же возвращается к своему занятию.       — Метка активна, — в тишине, прерываемой характерными звуками, звучит низкий голос Хоппера.       — Принято, — отвечает Робин и настраивает радио, чтобы передать Стиву сигнал. — Харрингтон, ты получаешь сигнал? Метка активна.       Через пару секунд тот отвечает:       — Да, секунду, — некоторое время слышится лишь копошение. — Эй, кто-нибудь знает, как работает эта штука Хендерсона?       — Эм, есть идеи? — Робин выдыхает, оглядывая собравшихся. Майк повторяет вслед за ней.       Черт возьми. Дастина всё ещё нет.       Он хмурится, пытаясь предположить, почему друг так долго отсутствует. Может, стоит связаться с Эдди?       — Там есть предохранитель. Поищите маленький переключатель под колесом, — наконец говорит Уилл. Робин кивает ему.       — Под колесом должен быть предохранитель, — повторяет она.       — Предохранитель, понял, очень нужная вещь, — пауза. — Сигнал поступает. Довольно тихий, правда.       Ребята смотрят в сторону Робин, ожидая ответа.       — Ладно, сигнал держит стабильные девяносто децибел, — отчитывается Стив с некоторым облегчением. — Но как мне следить за этим и вести машину без Хендерсона?       Хоп устало вздыхает и переводит взгляд на Майка.       — Слышно что-нибудь от Инспектора Гаджета?       — Ничего, — качает головой Майк.       В помещение наступает очередная пауза, наполненная напряжением. Боже, вылазка даже не началась, а у них уже какие-то проблемы. Майк не суеверен, но его интуиция говорит ему, что ничего хорошего это не предвещает.       — Я могу это сделать. Я... я могу следить, — вновь заговаривает Уилл, вызывая у Джойс довольно привычную в последнее время реакцию.       — Нет. Ты остаёшься здесь, — сразу отрезает она.       Майк смотрит на Уилла, чувствуя его возмущение, которое выдают лишь слегка нахмуренные брови.       — Мам, я помогал Дастину настраивать антенну. Я знаю, как с ней работать, — парень продолжает настаивать, не переходя границ.       Боже, Майк поражается ангельскому терпению Уилла — с его паршивым характером он взорвался бы в первую же секунду. Конечно, не в обиду Джойс, но даже Майк замечает, как сильно она стала гиперопекать Уилла. И, с одной стороны, он понимает её, честно, но иногда… иногда это давление становится ощутимым даже для стороннего наблюдателя.       — Об этом не может быть и речи. Это— это просто колесо, — женщина качает головой, неловко разрывая зрительный контакт с сыном.              — Это не просто колесо, — голос Уилла звучит твёрже, чем прежде.       Майк даже с лёгким удивлением замечает в нём почти не скрываемое раздражение.       Но Джойс попросту это игнорирует, переводя взгляд на Джонатана, который с сочувствием смотрит на брата.       — Джонатан, ты справишься с этим? — спрашивает Джойс, и Майк видит, как Уилл поджимает губы.       — Да. Думаю, да, — кивает Джонатан, хотя очевидно, что он в этом смыслит гораздо меньше Уилла.       — Нужно знать, а не думать, — невозмутимо говорит Хоп. — Если потеряешь сигнал, я не вернусь домой.       — Да, я—       Не успевает он договорить, как резкий хлопок двери прерывает его. Все в комнате мгновенно переводят взгляд в сторону входа и…       Дастин.       Конечно.       — Я знаю, знаю! Я опоздал, но поверьте, — торопливо начинает он с сожалеющей улыбкой на лице, однако всё внимание устремляется к другому парню в подозрительно большом количестве одежды. О Боже, Майк надеется, что это не то, о чем он думает. — Это было необходимо.       — Эдди? — Лукас удивленно смотрит на неожиданного гостя.       — Сюрприз! — тихо шепчет он, воровато осматриваясь по сторонам. — Стив уже ушёл?       Джонатан качает головой, пока Нэнси устало вздыхает:       — Боже.       — Что ты здесь делаешь? — наконец спрашивает Майк.       Несмотря на удивление, он всё равно улыбается: видеть здорового Эдди каждый раз ощущается почти как в первый.       — Проветриваюсь, — альфа подмигивает ему.       Эдди снимает странную чёрную шапку, вытаскивая копну пушистых волос, скидывает какую-то старомодную кофту с высоким воротником и наконец облегченно выдыхает.       — Не кидайтесь на Дастина, это я виноват в его опоздании, — миролюбиво говорит он.       — Эй, вы меня слышали? — внезапно доносится голос Харрингтона.       — Стив прикончит тебя, — весело улыбается Робин, кажется, совсем не удивленная чужой выходкой.       — Красавчику стоит просто расслабиться. Я устал сидеть взаперти, как принцесса в замке, — он хлопает себя по груди. — Этому телу нужен свежий воздух.       Девушка закатывает глаза и вновь переключается на радио.       — Стив! Дастин пришёл. Он сейчас присоединится к тебе.       — Ну наконец-то, Хендерсон! Скажи ему поторопиться.       — Отлично! — восклицает Дастин, обрадованный возможностью поскорее улизнуть. — И напоследок: простите, что не отвечал.       — Просто предупреди в следующий раз, чувак, — недовольно говорит Лукас. — Мы волновались.       — Мне очень жаль, клянусь! Этого больше не повторится.       Когда Дастин уходит, Майк наконец выдыхает — хотя бы одно бремя свалилось с плеч. Хоппер и Джойс удалились еще пару минут назад, Джонатан пошел за ними. Лукас и Майк тоже должны выехать, чтобы занять свои позиции. Нэнси, Робин и Эдди что-то активно обсуждают, пока Лукас удаляется в уборную. Майк подходит к Уиллу, который молчаливо убирает лишнее, и начинает ему помогать.       Потребность сделать хоть что-то, чтобы облегчить чужую печаль, одолевает его. Майк ненавидит, когда Уиллу грустно.       — Уилл? — мягко спрашивает он, в ответ получая вопросительный взгляд. — Как ты себя чувствуешь? Больше не было странного чувства?       — Всё нормально. Голова не кружилась, — тихо отвечает он. — А ты?       Майк удивленно поднимает брови, когда Уилл окидывает его внимательным взглядом.       — Что я? — не понимает он.       — Как ты себя чувствуешь? Нервничаешь?       Майк задумывается.       — На самом деле, нет, — говорит он, играясь с молнией своего рюкзака. — Но... но меня не покидает предчувствие.       — Предчувствие? — Уилл слегка дотрагивается до его руки, учащая и без того неспокойное сердцебиение Майка.       Ещё.       Это заставляет парня наконец поднять взгляд.       — Как будто что-то случится, я... — он выдыхает. — Тот случай днем и это напряженное ожидание — всё это заставляет меня думать, что сегодняшняя вылазка принесет гораздо больше, чем обычно. Не знаю, может это ничего не значит.       Уилл молчит некоторое время.       — Может быть.       Майка охватывает то самое трепетное волнение, которое возникает каждый раз, когда Уилл рядом. В такие моменты он чувствует себя глупым и легкомысленным — если Уилл спросит у него, какого цвета трава, Майк, скорее всего, сделает ошибку или скажет что-то наподобие: «Хочешь, я преклоню перед тобой весь мир? Просто, знаешь, мой омега так чертовски постоянно хочет тебя, что это уже попахивает одержимостью, поэтому я подумал…»       Господи.       — …ты сможешь немного развеяться вместе с Лукасом, — говорит Уилл, имея в виду предстоящую вылазку, где Майк и Лукас взяли на себя роль «глаз» операции.       — Да ладно, — несколько возмущенно отвечает Майк. — С тобой бы мне было бы намного лучше.       Уилл поднимает уголки губ.       — Да?       — Да. Определенно, — чуть тише отвечает он. — Я имею в виду, Лукас постоянно воображает себя крутым парнем. И я, конечно, не против, но, — он делает многозначительную паузу, — только до тех пор, пока он не начинает чавкать.       Майк против воли морщится: он никак не может искоренить в Лукасе эту ужасную привычку. Однако если бы здесь была Макс…       Ладно. Ему не стоит думать об этом прямо сейчас.       — А что если и я начну называть себя крутым парнем? — шутит Уилл, не обращая внимания на то, как близко лежат на столе их руки; Майк чувствует едва уловимое тепло его кожи. — И чавкать.       — В таком случае, — тянет Майк с несколько игривой ноткой, — думаю… Думаю, мне просто придется согласиться. И выдержать это.       — И что это значит? — спрашивает Уилл, хотя щеки его покрываются легким румянцем, выдавая бессмысленность собственного вопроса.       Что ж, Майку совсем не сложно хотя бы раз сказать правду.       — Это значит, что я считаю тебя крутым парнем. Вот и всё.       — Вот и всё? — мизинец Уилла слегка, почти неощутимо надавливает на ребро его ладони.       Дышать становится тяжелее. Майку надо успокоиться.       Это даже не прикосновение.       Это прикосновение, ты глупый.       Шероховатая подушечка чужого пальца скользит по его холодной коже, заставляя её пылать в местах соприкосновения. Талия Майка сжимается, а мысли начинают путаться.       Что Уилл делает?       Молчаливо вступая в эту игру, Майк начинает медленно двигать своим пальцем, позволяя им скользить друг по другу в осторожном, тягучем темпе. Каждое касание пронзает его электризующим током, по спине ползут приятные мурашки. Почему это кажется таким интимным? Чем-то чрезвычайно личным и переходящим границы?       Понимая, что молчание длится слишком долго, Майк неловко открывает рот в попытке ослабить нарастающее напряжение.       — Вот и всё, — он почти выдыхает эти слова, и на секунду страх разоблачения одолевает его.       Что они делают?       По-хорошему, Майку стоит отодвинуться и перевести тему. Стереть из головы эти воспоминания, приступить к более важным вещам, как и подобает нормальному парню.       Но, к счастью, он к нормальным себя никогда не относил. Поэтому это тихое безумие всё ещё продолжается.       — Да? — еще тише, почти шепотом спрашивает Уилл. Его бархатный голос понижается, проникает в уши Майка сладкой щекоткой и делает что-то странное с его мозгом.       — Да, — он бессмысленно кивает, — да.       Их руки не прекращают неторопливое движение.       Больше.       Майк поднимает взгляд, наконец осмелившись взглянуть Уиллу в глаза. И взгляд, которым тот его одаривает, кажется всепоглощающим, неузнаваемым; давно ли у Уилла такие глубокие глаза? Майк не знает, что с собой делать. Кожа горит везде — уже нет никаких отдельных участков, — живот скручивает, а в голове не остаётся никакой здравой мысли.       Ближе.       С каких пор это стало привычным для них?       С каких пор это не просто его горячий сон?       Черт возьми, а ведь всё это начиналось с того, что Майк планировал утешить Уилла.       Мы утешаем его, — ехидно подмечает его сущность. — Мы разве не видим?       Боже, Майк — самый ужасный омега на свете.       (Тактика относиться к своему естеству как к чему-то с отдельным разумом, а не как к части его подсознательных желаний, напрочь забыта).       Это напряжение — самое желанное на свете — переполняет Майка, делает таким глупым, таким жалким и нуждающимся, что эмоции и феромоны хлещут через край. Слава богу, что он поменял пластыри, иначе…       Именно в этот момент их прерывает вернувшийся Лукас:       — Майк, ты идешь?       Парень резко отводит взгляд, растерянно хлопая глазами. На секунду кажется, будто он вынырнул из-под толщи воды.       — Что?       Лукас слегка хмурится, кажется, удивленный его странным поведением. Майк, опомнившись, — пусть их странное положение и не видно благодаря спине Уилла — делает попытку отдернуть руку и…       Его не отпускают.       Хватка в мгновение крепнет, чужие пальцы не позволяют сдвинуться, вынуждая парня расслабить ладонь и вернуть её на прежнее место. Майк давится воздухом, не веря в происходящее.       Блять. Блятьблятьблять.       Что происходит?       Что, черт возьми, Уилл делает?       Это странное действие запускает в организме Майка ужасный процесс — что-то тягучее и тяжелое зарождается внизу живота, сжимая органы и заставляя его тяжелее дышать. Осознание накрывает внезапно.       Господи, если Уилл сейчас же не прекратит, Майк потечёт.       — Уилл? — Майк выдыхает не своим голосом.       — Ребят? — одновременно с ним заговаривает Лукас.       Секунда — и всё исчезает: Уилл отпускает его и сосредотачивается на другом парне, избегая смотреть Майку в глаза.       — Я... я пойду. Проверю, как остальные, — он звучит более хрипло, чем раньше.       Майк ошеломленно смотрит на него.       Так значит… Получается, это оказало влияние не только на него?       Красное лицо, которое он отчётливо запечатлевает в голове перед уходом Уилла, подтверждает все его догадки.

***

      — Squawk вызывает Гнездо Ворона, что-нибудь? Приём, — начинает Джойс.       Майк перемещает рацию в руке, чтобы было удобнее.       — Ничего, ни звука.       После его ответа на башне снова наступает тишина (за исключением, конечно же, привычного чавканья Лукаса), однако в голове Майка дикий хаос. Он просто не может перестать думать о произошедшем ранее — коктейль из восторга, злости (на себя), надежды, стыда, желания сводит его с ума битый час.       Майк просто не знает, как он должен с этим справляться. Особенно в таких непредсказуемых условиях. Боже, его жизнь — настоящий ящик Пандоры; даже одни сутки могут быть чертовски насыщенными на эмоции: воодушевление, беспокойство, злость, ревность, грусть, возбуждение, шок, растерянность — пожалуй, он умудрился собрать довольно впечатляющий набор.       Только вот времени, чтобы осмыслить навалившиеся на его голову события в этих самых сутках, к сожалению, нет. Подобные анализы не совсем уместны в нынешних обстоятельствах, Майку стоит отложить самокопание на потом — на тот момент, когда он будет ютиться в своей кровати, в очередной раз не в силах заснуть.       Однако ещё бóльшая проблема состоит в том, что он не может. То есть, да, умение контролировать свои мысли и ощущения — это, конечно, круто. Дело лишь в том, что Майк этой суперспособностью не владеет, поэтому он размышляет о произошедшем прямо здесь, пока у него есть такая возможность.       Ради собственного же благоразумия, ему стоит начать по порядку.       Первое: они с Уиллом просто разговаривали. Обычный дружеский разговор.       Нет.       Майк уже привычно игнорирует голос внутри и продолжает размышлять.       Второе: каким-то неведомым образом от обычного дружеского разговора они перешли к… флирту(?)       Мы соблазняли его.       Господи.       Третье: Уилл коснулся его. Пальцем.       Потом он соблазнил нас.       Четвёртое: Майк всего лишь ответил на его прикосновение.       Нам всё понравилось.       Пятое: и они начали, э-эм, касаться друг друга пальцами и… Черт возьми, это даже в мыслях звучит странно.       Парень с трудом сдерживает вздох.       Шестое: Лукас их прервал.       Всё испортил.       Седьмое: Майк попытался прекратить соприкосновение, но Уилл сжал его руку. Типа, Уилл. Сжал. Его. Руку. Имеется в виду, сжал его руку, чтобы не дать Майку сдвинуться. Уилл. Байерс.       Это было так привлекательно.       Восьмое: его омеге это очень понравилось.       Нам это очень понравилось.       — Ты можешь просто заткнуться? — не выдерживает Майк и закатывает глаза.       Этот маленький гад его уже чертовски достал: такое ощущение, что Майк распинается на огромной сцене, пока единственный зритель смеется над ним и язвит, искажая каждое его слово, и этот самый зритель — его омега. Точнее, он сам.       Майк издевается над самим собой.       Лукас переводит на него вопросительный взгляд.       — Тебе обязательно так громко чавкать? — выкручивается он, чувствуя раздражение и желание остаться наедине с самим собой.       — Снайперы жуют жвачку, — лениво отвечает друг, продолжая смотреть в бинокль.       Майк закатывает глаза.       — Ты не снайпер.       Вновь становится тихо. Лукас, огромное ему спасибо, действительно перестает чавкать. Это дает Майку возможность вновь осмыслить последний пункт. Подумать только — он почти возбудился от одних лишь неполноценных прикосновений рук с непредставленным парнем тире его лучшим другом. Круто. Можно ли это считать за новый, более глупый уровень лузерства, которого он сегодня достиг?       Теперь, когда остаточное послевкусие ввиду сильного выброса дофамина уходит, воспоминания о собственном состоянии в тот момент заставляют его съежиться от стыда и неловкости. Привычная тревога по поводу своего анонимного статуса уже ощущается родной в этой смеси. Его самоконтроль просто катится к чертям. Уже сколько таких моментов было за последние дни? Майку нужно взять себя в руки, если он не хочет огромных проблем. Чувства ослабляют его волю, заставляя думать о том, что не принесет никакой пользы в настоящий момент — а это самое важное.       На этот раз он может свалить подобное на бунтующие гормоны из-за приближающейся течки, но сработает ли это, когда его тайна раскроется и обратного пути уже не будет?       — Посылка поступает. Четыре грузовика, внешние восточные ворота на Мэйн, — говорит Лукас, отвлекая Майка.       — У нас движение. Четыре грузовика, внешние восточные ворота на Мэйн, — он уже привычно передает информацию через рацию.       Лукас продолжает наблюдать.       — Горелки направляются к воротам.       Майк кивает.       — Запуск горелок через пять, четыре, три, два и… — он делает короткую паузу. — Бум.       Начинается огонь.       — Грузовики заезжают.       — Грузовики заезжают, — повторяет Майк.       Наконец ещё после нескольких реплик и отчета Хопа, он заключает:       — Он внутри.       Переживания могут подождать, решает Майк. Сейчас у них есть задача поважнее.

***

      На WSQK, как всегда, не происходит ничего нового. Мама мониторит радио, держа связь с Хоппером, а Робин сидит на диване. Эл напряженно стоит рядом с ним, ожидая, пока мужчина подтвердит, что он на месте. В помещении царит немного накаленная обстановка, Джонатан сидит в стороне, Нэнси находится у доски с планом, а Эдди скучающе играется со своей цепочкой на шее.       Пока Хоппер не свяжется с ними, делать им всё равно нечего. Но даже несмотря на это, Уилл единственный, кто действительно ничем не занимается. Как обычно в последние месяцы. Он чувствует себя бесполезным, и это ощущение не покидает его уже долгое время.       Каждый, каждый из них всегда приносит пользу, но не Уилл — он постоянно выполняет роль жертвы, того, кого нужно круглосуточно защищать. И ненависть Уилла к этому в последнее время стала только сильнее; с тех пор, как он вернулся из Изнанки в восемьдесят третьем, это ощущение слабости, уязвимости вызывало в нем отторжение. Однако сейчас оно ощущается в сотни раз сильнее. Уилл даже не может это объяснить — он чувствует вину за то, что забота матери воспринимается им как навязчивое внимание, а не как что-то ещё.       Это неправильно. Уилл прекрасно понимает состояние мамы, её тревожную опеку и всё вытекающее из этого. Честно. Но временами его это так сильно душит, что Уилл просто хочет схватиться за голову от отчаяния. Парень не знает, каким образом передать ей, что он больше не ребенок — да, конечно, страхи и перманентная тревога никуда не ушли, но и Уилл уже не тот двенадцатилетний мальчик. Почему остальные этого не понимают? Его не надо постоянно оберегать. Не надо относиться как к хрупкой вещи, которая сломается от одного прикосновения, не надо постоянно изолировать, чтобы «был в безопасности». Мама пытается сделать лучше, не понимая, что только ухудшает его состояние — подобное отношение изолирует Уилла от остальных, заставляет — снова — чувствовать себя белой вороной, даже в окружении самых близких для него людей.       Иногда давление кажется невыносимым, хотя он и старается сдерживать свои эмоции. Может даже дойти до того, что он ловит флэшбеки из детства, когда отец заставлял его следовать собственной воле, пытаясь вылепить из Уилла того, кем он никогда не являлся. Даже когда Лонни ушёл, последствия его воспитания преследовали Уилла ещё долгое время — иногда мальчик смотрел на своих друзей с беззлобной завистью: Дастин жил с матерью, которая поддерживала все интересы своего сына, у Лукаса была прекрасная семья и понимающие отношения с родителями и даже Майк — пусть Тэд Уилер и не был самым приятным человеком — имел свободу быть самим собой.       Уиллу, прожившему несколько лет с отцом, который его не любил, и матерью, возвращающей недополученную любовь в двойном размере, оставалось только порадоваться за друзей и быть благодарным за то, что у него есть. И он был и остается таковым до сих пор. Проблема лишь в том, что Уилл нуждается в самостоятельности. С каждым днем эта нужда только крепнет. Попытки ограничить его от других людей начинают восприниматься как угроза, и если раньше в нём просыпалось раздражение, то теперь к этому ещё прибавилась и злость. Он не знает, что с ним не так.       Потому что Уилл ведёт себя странно.       Вспомнить только то, что произошло полчаса назад.       Боже, даже от одного воспоминания кожа начинает пылать. Он не знает, как теперь сможет без стыда смотреть Майку в глаза.       Если в тот момент Уилл особо не думал, поддавшись своим эгоистичным желаниям, то теперь он осознает всё в полной мере, и от этого ни разу не лучше. Честно говоря, парень действительно не понимает, с какого момента его глупый мозг решил, что вытворять подобное стало приемлемым.       Конечно, тот факт, что Майк и Эл расстались, позволил ему немного расслабиться, вернув в сердце надежду, но это не значит, что Уилл теперь в праве действовать напролом, ведь так?       Когда полгода назад сестра случайно упомянула о давнем расставании, из которого они с Майком не хотели «раздувать шумиху», мир для Уилла перевернулся на сто восемьдесят градусов — все те неоднозначные моменты с другом заиграли совсем другими красками, потому что если раньше парень задавливал любые зачатки веры, обосновывая это тем, что у Майка есть девушка (ко всему прочему, являющаяся сестрой Уилла) и он абсолютно не может быть кем-либо, помимо гетеросексуала, то теперь аргументы потеряли свою силу.       Каждое касание, каждый взгляд, каждое слово — Уилл начал рассматривать их с другой стороны.       Он планировал не торопиться, позволяя своему небольшому расследованию двигаться в неторопливом темпе, но чертов Майк Уилер делает это невозможным. Уилл всегда знал, что он глубоко привязан к другу, что слишком сильно нуждается в его присутствии и позволяет себе думать о нём в не совсем типичном для друзей плане. И осознание собственных романтических чувств по отношению к Майку лишь подтвердило все его сомнения.       Так что, да, нужда в нём жила в Уилле сколько он себя помнит, но это всё равно не объясняет того факта, что эта потребность становится слишком интенсивной. И в последние дни это особенно заметно — рамки начинают стираться, оставляя после себя лишь прах кратковременного пожара, пылающего в нём каждый раз, когда Майк слишком близко или… слишком далеко.       Ему постоянно нужно находиться рядом с Майком, знать, что он в порядке и безопасности, чувствовать этот особый, едва уловимый запах, который ни за что не сравнится ни с чем другим, слушать его голос, эмоционально вещающий о какой-то интересной теме, и ощущать его приятную заботу, которая никогда не заставляет Уилла чувствовать себя слабым или жалким.       Абсолютно всё в Майке Уилере привлекает его. И это влечение далеко не на том уровне, как было раньше — оно глубже, сильнее, опаснее. Уилл просто не знает, как это объяснить даже самому себе.       Иногда ощущений становится так много, что в нём возникает желание исповедоваться Джонатану, чтобы получить заверение, что он не сходит с ума.       — Фургон выдвигается, — говорит мама после того, как Дастин отчитывается о том, что всё готово.       Ребята переглядываются, отвлекаясь от безделья. Нэнси проводит по карте зелёным маркером, чтобы обозначить путь.       — Хоппер, ты нас хорошо слышишь?       Мама сидит в ожидании, пока Хоп не выйдет на связь. Несколько секунд спустя раздаётся тихий голос:       — Да, да, громко и чётко.       Даже если никто и не показывает, Уилл уверен, что все с облегчением выдыхают.       — Хорошо, хорошо. Ладно, самая сложная часть позади, — продолжает мама, немного успокоившись.       Хоп отвечает через пару секунд.       — Ну, говори это за себя. Мне ещё прыгать из этой штуки, — он делает короткую паузу. — И мне кажется, или мы движемся быстрее, чем минуту назад?       — Немного быстрее, — отвечает женщина. — Просто целься в траву.       Это вызывает у собравшихся лёгкую улыбку, шуточный настрой немного разряжает атмосферу.       Хоппер тихо смеется.       — Я собирался целиться в асфальт, но теперь, когда ты упомянула траву… — мужчина не успевает договорить, потому что его прерывает какой-то резкий звук, напоминающий сильный удар от столкновения или что-то в этом роде.       Уголки губ матери мгновенно опускаются, сменяясь тревожным выражением. Остальные подбираются, пытаясь понять, что происходит.       Какое-то неприятное ощущение просыпается внутри Уилла, заставляя его насторожиться.       Господи, кажется, странное предчувствие Майка оказалось верным.       Мама начинает суетиться.       — Что происходит? Хоппер? Хоппер, ты меня слышишь? Хоппер!       — Я слышу, — наконец отвечает Хоппер, тяжело дыша.       Джойс прикладывает руку к груди.       — Что, черт возьми, случилось?       — Я не знаю. Мы просто резко остановились, — отвечает мужчина.       Его слова не вызывают никакой надежды. Случиться может что угодно, но вряд ли это что-то хорошее, когда дело касается Изнанки. Уж Уилл знает это по собственному опыту.       Робин переводит на них встревоженный взгляд.        — По... почему они остановились?       Взволнованная, Эл выступает вперед, её голос понижается, когда она заговаривает.       — Они знают, что он там.       — Мы этого не знаем, — отвечает Нэнси с ноткой сомнения в голосе.       Но не похоже, что Эл её слышит — с каждой секундой она всё больше поддаётся панике. Уиллу хочется утешить её, но что он может сказать? У него нет искусного умения к разговорам, как у Майка.       Странное ощущение всё ещё не покидает Уилла, а напротив, только и делает, что нарастает. Подобные телесные признаки никогда не сулят ничего хорошего, особенно если ты Уилл Байерс.       — Их слишком много, — его сестра начинает нервно ходить из стороны в сторону. — Он не справится с ними.       По коже пробегает холодок. Неприятное чувство охватывает Уилла с новой силой, напоминая ему кое-что знакомое.       Нет.       Уилл знал, что странное чувство, которое у него возникло сегодня днём, было не просто так. Все это вело к этому моменту. Он застывает, когда в затылке жжёт ледяным огнём, прекрасно знакомым ему еще с четырнадцати лет. Переход из реальности в это непривычное состояние кажется сюрреалистическим — слишком плавным и быстрым, слишком естественным. Погружение происходит мгновенно.       Картина мельтешащей рядом Эл сменяется какими-то мутноватыми кадрами. Всё видится в красноватом оттенке, происходящее смазано и не поддаётся расшифровке. По крайней мере, не сразу. Чувства и эмоции ощутимо отступают на задний план, заставляя его сосредоточиться на своём новом… теле?       Уилл не сразу понимает, где находится. Он больше не слышит чужих голосов и других звуков, помимо дыхания, издаваемого существом, внутри которого парень, по всей видимости, находится. Всё меняется слишком быстро, он куда-то бежит, стуча ногами по земле. Привычные для человеческого тела чувства и ощущения, вроде осязания, слуха и обоняния, исчезают, уступая чему-то другому — чему-то новому. Уилл больше не слышит запахов, и, судя по замыленной картинке, что не сразу обретает чёткость, чужое тело ориентируется, в большинстве своем полагаясь на слух.       Он — оно — набрасывается на какого-то военного, разрывая чужое тело на части. В панике Уилл пытается остановить этот ужас, но тело его не слушает. Огромные когти продолжают забирать чужую жизнь, игнорируя болезненные вопли и вызывая у него дикую тошноту.       Парень уже понял, внутри кого он находится, выполняя роль пассивного наблюдателя. Характерный для существа рокот это подтверждает.       Демогоргон.       Уилл пытается сделать хоть что-то, когда демогоргон двигается дальше, перепрыгивая через большие дистанции. Он направляется прямо к грузовику. Прикончив водителя, тот бежит дальше. Внутри кипит какое-то странное тянущее чувство, которое служит неким ориентиром, — Уилл не сразу понимает, что это приказ.       Демогоргон бежит, следуя чьей-то воле, и Уилл явственно ощущает это непривычное чувство подчинения хозяину, полную потребность этот приказ выполнить. От этого внутри него просыпается какой-то жгучий протест, отвращение и злость на свою беспомощность наполняют его, словно все естество Уилла отвергает даже саму мысль о подобном.       Не имея возможности сделать больше, Уилл сосредотачивается на происходящем, пытаясь изучить путь, которому демогоргон следует. Они перебираются через иссохшие деревья — из-за этого он не сразу может подтвердить их местоположение.       Желание сбросить с себя чужое влияние, вернуть собственную волю давит на Уилла с неистовой силой. Страх пробуждается в нём, когда отдаленно начинают доноситься знакомые голоса — парень не может ничего разобрать. С каждым пройденным метром Уилл начинает испытывать всё больше паники: даже несмотря на мутноватое зрение, размытое по краям, он начинает различать очертания, и — самое страшное — путь кажется знакомым.       Нет, нет, нет.       Что происходит?       — Уилл! Вернись! Вернись! — слышит он отдалённый голос матери.       Но парень не может очнуться: ему нужно узнать, куда направляется демогоргон.       С каждой секундой они приближаются к цели, Уилл издалека видит огромное белое пятно. Его сразу пронзает чужое ощущение: «Это оно».       — Вернись! Уилл!       Он не слушает голоса. Его переполняет ужасное неприятное волнение, когда дом вдалеке становится всё ближе и четче.       Нет, нет. Не может быть.       — Вернись!       Дикий ужас охватывает Уилла вместе с осознанием, куда они держат путь.       Крики становятся ближе, всё вокруг начинает размываться...       Секунда — и Уилл резко выныривает.       — Боже, Уилл! Милый, как ты?! Что случилось?       Его переполняет паника, по ощущениям кажется, что из воздуха выкачали весь кислород. Уилл чувствует себя ужасно. От страха парень ничего не может толком сказать, он цепляется за маму, как за единственную опору в реальном мире.       Женщина пытается его успокоить:       — Всё хорошо. Просто дыши. Просто дыши.       Уилл пытается вслушиваться в родной голос, чтобы немного успокоиться. В конце концов, он должен рассказать увиденное как можно скорее.       — Что случилось? — спрашивает мама.       Его пальцы на тонкой спине сжимаются крепче. Он вглядывается в знакомые глаза, словно пытаясь передать увиденный ужас.       — Демогоргон, — встревоженно выдыхает он, не в силах говорить спокойно. Голос дрожит. — Он приближается. Он приближается к ним.       Мама непонимающе хмурится.       — К кому? Кто «они»?       Уилл качает головой. Страх никуда не уходит; парень даже не знает, как им сказать. Он не может прекратить видеть перед глазами одну и ту же картинку.       Не в силах облечь свои мысли в слова, Уилл переводит на Нэнси многозначительный взгляд, способный сказать гораздо больше.       Судя по ужасу, который выступает на лице девушки, она всё понимает.       Демогоргон…       Он направляется к дому Уилеров.