Золотой телец

Аарон взял золото из рук их, и сделал из него литого тельца, и обделал его резцом. И сказали они: вот бог твой, Израиль, который вывел тебя из земли Египетской! (Исход 32:4)

2017 год, г. Жигулёвск, Самарская область В актовом зале восьмой школы сегодня было нарядно. Окна были распахнуты настежь, но июньский воздух Жигулёвска, застывший между волжскими склонами, не приносил облегчения. На заднике сцены слегка подрагивал от сквозняка огромный плакат. На нём, на фоне ядовито-синих волн, гордо неслись куда-то вдаль «Алые паруса», вырезанные из красной гофрированной бумаги. Кривоватая надпись «В добрый путь, выпускники!» как бы намекала, что путь этот будет тернист. Катерина Юдина сидела в третьем ряду, чувствуя, как тонкие лямки платья впиваются в плечи. Она была здесь и одновременно — бесконечно далеко. Светлые волосы, тщательно уложенные утром, уже начали пушиться от влажности, а карие глаза замерли на одной точке: на трещине в потолке прямо над головой директора. — Дорогие наши дети! — голос Маргариты Павловны, усиленный хрипящим микрофоном, заполнял всё пространство. — Перед вами открыты все двери. Россия ждёт ваших талантов, ваших свершений… «Все двери — это либо на завод, либо в Самару на эконом, либо кассиром в «Магнит» на кольце», — отстранённо подумала Катерина. Москва в речах директора звучала как мифический Эльдорадо: место, где выживают только лучшие, и куда жигулёвским детям путь заказан, если у них нет зубов поострее. Затем на сцену вышла Елена Владимировна. Классная руководительница выглядела так, будто это она только что сдала пять экзаменов подряд. Её голос дрожал от искренней, изматывающей нежности. Она говорила о «светлом будущем», а Катерина смотрела на свои тонкие, почти прозрачные запястья и думала о том, что внутри у неё — абсолютная, звенящая пустота. — Слово предоставляется старосте 11 «А» класса, Дмитрию Давыдову! — объявила Маргарита Павловна. Дима Давыдов, сидевший рядом, выскочил на сцену — уверенный, в идеально отглаженном костюме, с алой лентой «Выпускник». Он говорил легко, шутил про столовую и сожжённые нервы на ЕГЭ. Дима точно знал, куда пойдёт: самарский пединститут, чемоданы уже собраны. А Катерина… Катерина просто хотела, чтобы этот вечер закончился. Все вокруг строили планы, чертили графики своей жизни, а она чувствовала себя тем самым бумажным корабликом с плаката — красивым, но совершенно не понимающим, как удержаться на плаву в настоящей, большой воде. Маргарита Павловна поправила очки и сверилась со списком. По залу пронёсся шёпот ожидания. — А теперь, — голос директора окреп от гордости, — мы приглашаем тех, кто подтвердил статус нашей школы как одной из лучших в районе. Наши медалисты! Давыдов Дмитрий и Юдина Катерина! Дима Давыдов, который всё ещё стоял у микрофона после своей речи, широко улыбнулся. Он сделал шаг навстречу Катерине, картинно протягивая руку, будто приглашал на вальс, а не на получение пластиковой корочки. Катерина поднялась, чувствуя, как на неё уставились сотни глаз — от первоклашек в парадной форме до заплаканных мам в задних рядах. Они стояли на сцене вдвоём. Дима — воплощение успеха в идеально сидящем костюме, и Катерина — тонкая, почти прозрачная в своём платье, сжимающая в руках аттестат с отличием, который сейчас казался ей просто тяжёлым куском картона. Когда официальная часть для «элиты класса» закончилась, они спустились со сцены и сели на свои места в первом ряду, пока Маргарита Павловна начала монотонно вызывать хорошистов. Дима Давыдов откинулся на спинку стула, вертя в руках красную папку. Его уверенность заполняла всё пространство вокруг, не оставляя Катерине кислорода. — Ну что, Кать, документы-то куда подаёшь? — спросил он вполголоса, не сводя глаз со сцены, где сейчас запинался от волнения их одноклассник. — Самара? Тольятти? Или всё-таки замахнёшься на столицу, раз уж баллы позволяют? — Не знаю, Дим, — Катерина уставилась на свои пальцы, нервно ковыряющие край аттестата. — Вообще, если честно, хотелось бы в никуда. Просто чтобы всё это замерло. Давыдов негромко хмыкнул, и в этом звуке Катерина отчётливо услышала снисхождение. — «В никуда» — это не стратегия, Юдина. Это стагнация. А я вот в пединститут, ты же знаешь. Присмотрел уже пару вариантов в области, — он говорил о будущем так, будто это был уже утверждённый проект. Катерина наконец повернула к нему голову. Контраст её тёмных глаз и светлых волос в полумраке зала казался ещё резче. — Ты вообще странный, Давыдов, — честно сказала она. — Хочешь добровольно пойти на самую неблагодарную работу — учить детей. Тратить нервы на таких, как мы. Зачем тебе это? Дима выпрямился, поправляя лацкан пиджака. Его взгляд стал стальным, почти учительским уже сейчас. — Зато уважаемая, Кать. Это статус. Учитель географии — вещь. Ты посмотри на это шире: я буду знать, куда ведут все дороги, пока ты будешь искать свою «в никуда». Он улыбнулся — вежливо, холодно и абсолютно победоносно. Катерина снова отвернулась к сцене. Весь зал хлопал очередному выпускнику, а она чувствовала, как слова Димы, словно мелкие камни, ложатся ей в карманы, делая её ещё тяжелее и неповоротливее на этом празднике жизни. *** Ресторан в центре Жигулёвска гудел басами дешёвого сабвуфера, от которых мелко дрожали стёкла и фужеры с недопитым лимонадом. Внутри было слишком громко, слишком тесно и слишком «навсегда». Катерина вышла на крыльцо, чувствуя, как ночной воздух приятно холодит кожу. Голова слегка кружилась — пара бокалов шампанского, выпитых под столом в обход бдительных взглядов учителей, дали о себе знать мягкой, расслабленной полуулыбкой. У перил, прислонившись спиной к колонне, стоял Дима Давыдов. В сумраке он выглядел ещё более отстранённым, чем в актовом зале. Тёмные, почти иссиня-чёрные волосы были зачёсаны набок, но одна непокорная прядь упала на лоб. Его спортивное телосложение угадывалось даже под пиджаком, но во всей позе сквозила какая-то закрытость, интровертная тишина, которую он тщательно оберегал от шумной толпы внутри. Дима курил, глядя куда-то в сторону тёмных силуэтов Жигулёвских гор. Алая лента «Выпускник» через плечо казалась на нём чем-то инородным, почти ироничным. — Юдина, ты тоже дезертировала? — не оборачиваясь, спросил он. Голос звучал глухо, но без утренней колючести. — Там дышать нечем, — Катерина встала рядом, рассматривая свои туфли. — И все целуются. Или плачут. Или и то, и другое сразу. Дверь ресторана с грохотом распахнулась, выпуская волну попсового ритма и смеха. На крыльцо вылетела Рита — их одноклассница, вечная «почти отличница», которой аттестат испортила единственная четвёрка по пению. Она на ходу сдёргивала с себя ленту, запутавшуюся в пуговицах платья. — Фух, свобода! — Рита замахала ленточкой, как белым флагом. — А вы что тут стоите? Она встала между ними, сияя от выпитого алкоголя. — Дима, мне тут как раз в очередной раз рассказывал, что он в пед собрался, — Катерина кивнула в сторону Давыдова. — О, так мы вместе мучиться будем! — Рита хлопнула Диму по плечу. — Я же тоже туда, на филфак. Дима едва заметно улыбнулся углами губ, выпуская струйку дыма. — Ну вот, — Катерина горько усмехнулась. — У всех компания. У всех маршрут проложен. — Да ладно тебе, Катьк, не грузись, — Рита приобняла её за талию. — Помнишь, как мы в десятом классе, пока ОБЖшник ушёл, кактусы на подоконнике поджигали? — И кактусы оказались у нас огнеупорными, — подал голос Дима, и в его глазах промелькнула искра настоящего, не «протокольного» веселья. — Только иголки обуглились. — А стекло в шестом классе? — Катерина вдруг рассмеялась, вспомнив то, что годами старалась забыть. — Дим, ты же тогда мой пенал отобрал! — Я его не отбирал, — поправил Давыдов, стряхивая пепел. — Я его заимствовал. — Это кончилось тем, что твой «снаряд» вынес стекло в шкафу с пособиями, — Рита так согнулась от смеха, что чуть не выронила ленту. — Елена Владимировна тогда полчаса допрашивала, как это Катин пенал оказался внутри закрытого шкафа через разбитое стекло. — А мы молчали как партизаны, — Катерина прислонилась головой к холодному бетону колонны. Катерина задумалась, хочет ли она дальше тухнуть в этом городе, насквозь пронизанным чем-то… простым и провинциальным? Рита, услышав первые аккорды какой-то неистовой песни группы «Король и Шут», подпрыгнула на месте. — Ой, это же КиШ! Ребхь, не кисните тут! — она махнула рукой, сверкнув стразами на туфлях, и упорхнула обратно в ревущее нутро ресторана. Тяжёлая дверь захлопнулась, отсекая шум, и на крыльце воцарилась гулкая, почти осязаемая тишина. Дима затушил сигарету о край бетонной урны. Движения его были точными, скупыми. Он подзакатал рукава, и в свете вывески его лицо показалось Катерине каким-то неестественным. — Кать, — негромко позвал он. Она вздрогнула. В его голосе не было привычного покровительственного тона. Катерина продолжала смотреть на огни на том берегу Волги, стараясь не выдать того, как сильно у неё дрожат руки. — Ты зря думаешь, что я такой… правильный, — Дима сделал шаг к ней, входя в её личное пространство. — Это просто броня. Чтобы не сожрали. Он замолчал на секунду, подбирая слова. Катерина чувствовала исходящий от него запах табака и дорогого парфюма. Она хотела что-то остроумно ответить, но слова застряли в горле. — Я всё это время смотрел на тебя, Юдина, — Дима Давыдов наконец встретился с ней взглядом. Его интровертная сдержанность на мгновение дала трещину. — На то, как ты грызёшь колпачок ручки на алгебре. Как ты злишься, когда тебя хвалят. Ты мне нравишься. По-настоящему. Давай… давай попробуем в Самару вместе? Я помогу, вытянем. Катерина замерла. Внутри неё что-то больно кольнуло, а потом сменилось ледяным холодом. В её голове пронеслись все те моменты, когда он, весь такой «успешный», «отличник» в приличных шмотках, о которых Катерине пришлось только мечтать, сидящий с ней за одной партой, казалось, унижал её одним своим присутствием. Простая девочка из не особо обеспеченной семьи и… Дима Давыдов? Дистанция между ними — физическая, в каких-то тридцать сантиметров — вдруг растянулась в непреодолимую пропасть Его «помогу» ударило её сильнее, чем если бы он её толкнул. — Поможешь? — её голос прозвучал хрипло. — Ты себя слышишь, Давыдов? «Вытянем»? Она вспомнила, как все эти годы сидела с ним за одной партой. Дима никогда не смеялся над её заношенным рюкзаком, не тыкал пальцем в её дешевые кроссовки. Он просто… был. Он доставал из кожаного портфеля навороченный планшет, пока она судорожно переписывала конспекты в тетрадь за пять рублей. Его благополучие было тихим, естественным и абсолютно непробиваемым. Именно это спокойное превосходство и душило Катерину. Он не делал ей ничего плохого, но само его существование было напоминанием о том, что они из разных миров. Она завидовала ему так остро, что эта зависть за годы превратилась в глухую, болезненную ненависть. — Ты даже не понимаешь, как это звучит, да? — Катерина сделала шаг назад, и свет вывески ресторана подчеркнул её бледность. — Для тебя жизнь — это стратегия. Самара, пединститут… У тебя всегда есть страховка, Дима. Папа пристроит, мама договорится. Твоё «нравишься» — это просто очередная игрушка, которую ты решил себе позволить, потому что «баллы позволяют». — Кать, при чём тут мои родители? — Дима нахмурился, его голос стал ещё тише, почти бесцветным. — Я говорю про нас. Про то, что я чувствую. — А я чувствую, что мне душно рядом с тобой! — выкрикнула она, и несколько куривших неподалеку взрослых обернулись. — Ты предлагаешь мне «помощь», как будто я — благотворительный проект. «Бедная девочка, давай я её спасу». Мне не нужно твоё спасение. И ты мне не нужен. Она видела, как он побледнел. Его интровертная маска снова начала сползать на лицо, закрывая всё живое, что промелькнуло секундой ранее. Он просто стоял — высокий, спортивный, упакованный в успех, — и это молчание бесило её ещё больше. — Поступай в свой пед, Давыдов. Будь «уважаемым географом». А я уж как-нибудь сама в своём «никуда» разберусь. Без подачек. Катерина развернулась и почти побежала вверх по ступеням в ресторан. Ей не хотелось находиться на одном квадратном метре с Димой. *** Катерина ворвалась в зал, как будто за ней гнались все демоны Жигулёвских гор. Тяжёлая дверь отсекла ночную прохладу и тишину, обрушив на неё лавину звука. Здесь, внутри, реальность плавилась в лучах дешёвых цветомузыки, окрашивая лица одноклассников то в мертвенно-синий, то в тревожный багровый. Она не пошла к столам. Она сразу нырнула в самую гущу, туда, где Рита в окружении ещё нескольких девчонок неистово прыгала под какой-то заезженный клубный ремикс. — О, Юдина! Вернулась! — прокричала Рита, пытаясь перекрыть басы. — А где Давыдов? Потеряла его? Катерина не ответила. Она просто начала двигаться. Это не был красивый танец выпускницы с обложки. Это была попытка физически вытрясти из себя слова Димы, его сочувствующий взгляд и это проклятое «помогу». Каждое движение — резкое, угловатое, почти злое. Она вскидывала руки, закидывала голову, чувствуя, как светлые волосы липнут к вискам, а тонкое платье, на которое мама откладывала полгода, кажется тесной клеткой. «Помогу. Вытянем. Уважаемая работа. Учитель географии — вещь». Слова крутились в голове в такт пульсирующему ритму. Катерина закрыла глаза. Перед внутренним взором всё равно стоял Дима — безупречный, спортивный, в своих дорогих вещах, за которыми скрывалась эта его «трещина». Она ненавидела его за то, что он предложил ей спасение, которого она не просила. И ещё больше ненавидела себя за то, что на секунду — на одну крошечную, позорную секунду — ей захотелось согласиться. — Кать, ты чего? Эй! — Рита притормозила, заметив, что подруга танцует с каким-то пугающим остервенением, закусив губу почти до крови. — Нормально всё! — крикнула Катерина, не открывая глаз. Она прибавила темп. Музыка била по перепонкам, заглушая мысли. В этом хаосе, среди потных тел, запаха разлитого шампанского и дешёвого парфюма, она пыталась нащупать ту самую пустоту, о которой думала в актовом зале. Если танцевать достаточно долго и быстро, может быть, завтра просто не наступит? Может быть, не придется решать, куда подавать документы, и как смотреть в глаза Давыдову, когда они встретятся на рассвете у Волги? Ноги начали ныть от каблуков, дыхание сбилось, а карие глаза лихорадочно блестели в темноте. Катя Юдина, лучшая ученица школы номер восемь, сейчас выглядела как человек, который пытается сбежать от самой себя, понимая, что бежать в этом маленьком городе решительно некуда. Музыка оборвалась внезапно, оставив после себя лишь звон в ушах и хриплое дыхание толпы. Диджей что-то пробормотал в микрофон про «последний рассвет детства», и выпускники, пошатываясь и придерживая друг друга, потянулись к выходу. Жигулёвск встретил их предрассветным холодом. Воздух стал плотным, влажным, пропитанным запахом речной воды и хвои. Катерина шла чуть поодаль от всех, стараясь не пересекаться взглядом с Ритой, которая что-то весело щебетала идущему рядом парню. Ноги в туфлях нещадно ныли, но Катерина упрямо шагала по разбитому асфальту вниз, к набережной. Берег Волги в этот час был призрачным. Великая река лежала неподвижно, отражая в своих тёмных водах первые, ещё робкие проблески серого неба. Огромные тени гор нависали над городом, словно безмолвные стражи. Класс рассыпался по бетонным плитам. Кто-то зажигал сигарету, кто-то пытался сделать «то самое» селфи на фоне тумана. Катерина отошла к самому краю, туда, где ржавые перила уходили в высокую траву. Она сняла туфли и встала босыми ногами на холодный бетон, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу — то ли от холода, то ли от осознания, что всё кончилось. — Не простудишься? — голос раздался совсем рядом. Она не вздрогнула. Она знала, что он придёт. Дима Давыдов стоял в паре метров, прислонившись к железному столбу. Пиджак он снял и перекинул через плечо, рукава белой рубашки, на которой болталась от ветра лента «Выпускник» были закатаны до локтей. Его лицо казалось беззащитным и совсем молодым. — Тебе-то что? — тихо спросила Катерина, не оборачиваясь. — Ты же географ. Должен знать, что закалка полезна для здоровья. Дима и подошёл ближе. — Я не географ, Кать. Я просто парень, который не знает, как с тобой разговаривать, чтобы ты не видела во мне врага. Он посмотрел на горизонт, где небо над ГЭС начало окрашиваться в нежно-розовый, почти лососевый цвет. Тот самый рассвет, ради которого они не спали всю ночь. — В «никуда» — это красиво, — вдруг сказал он, и в его голосе не было и тени иронии. — Но в «никуда» быстро становится холодно. Если передумаешь насчёт Самары… пиши мне. Катерина посмотрела на него. В лучах восходящего солнца её светлые волосы казались золотыми, а карие глаза потемнели, вбирая в себя глубину реки. — Знаешь, что самое смешное, Давыдов? — она наконец повернулась к нему. — Ты думаешь, что спасаешь меня. А на самом деле ты просто боишься ехать туда один. Тебе тоже страшно, Дима. Несмотря на все твои деньги и планы. Дима промолчал. Его кадык дернулся, он отвел взгляд. Это было его признание. Тихий, интровертный страх перед огромным миром, который скрывался за Жигулёвскими горами. Солнце медленно выкатилось из-за горизонта, заливая Волгу ослепительным светом. Катерина взяла визитку, покрутила её в пальцах… и, не глядя на Диму, убрала её в крошечный клатч. — Идём, — сказала она, надевая туфли. — Нас сейчас будут фотографировать. Надо улыбаться. Мы же успешные выпускники. Она пошла к одноклассникам, не дожидаясь его. Первая глава её жизни в Жигулёвске закрылась вместе с этим рассветом. Впереди была неизвестность.