Золотой телец

Август в Жигулёвске выдался удушливым. Воздух в торговом зале «Магнита» на кольце был пропитан запахом подгнивших овощей, хлорки и дешёвого кондиционера, который натужно гудел под потолком, не справляясь с жарой. Катерина Юдина стояла перед холодильной витриной. На ней была форменная ярко-красная жилетка, которая висела на её худощавой фигуре, как на вешалке. Волосы, которые на выпускном казались золотистым ореолом, теперь были стянуты в тугой, практичный узел. Карие глаза, обычно живые и колючие, смотрели на ряды пакетов с молоком с каким-то остекленевшим спокойствием. «Срок годности к стене, ценник — ровно под товаром», — монотонно повторяла она про себя, выставляя литровые пачки. Работа в «Магните» стала её осознанным «никуда». Когда в июле одноклассники штурмовали сайты вузов и обрывали телефоны приёмных комиссий, Катерина просто пришла в отдел кадров ближайшего супермаркета. Мама сначала негодовала, причитая про «такой аттестат в мусорку», но потом смирилась — лишняя копейка в доме, где на счету был каждый рубль, быстро заткнула голос амбиций. Дзынькнул колокольчик над входом. В магазин ввалилась группа подростков, громко обсуждая какой-то стрим. Катерина даже не повернула головы. Для неё время в магазине тянулось как липкая лента: приёмка товара, ротация, обед по расписанию, вечерний пересчёт кассы. В кармане жилетки завибрировал телефон. Катерина знала, кто это. Дима Давыдов писал ей каждые три дня. Короткие, осторожные сообщения: «Как ты?», «Я в Самаре, обустраиваюсь в общаге», «Тут неплохо, Кать, документы ещё можно подать во вторую волну…». Она никогда не отвечала. — Юдина, чего замерла? — хрипло окликнула её товаровед Галина Петровна. — Там фура с бакалеей пришла, иди на подмогу. — Иду, — тихо ответила Катерина. Она поставила последнюю пачку молока на полку. Холод от холодильника на мгновение коснулся её пальцев, напомнив о той речной воде на рассвете. Тогда ей казалось, что работа — это свобода. А теперь она понимала, что «никуда» — это не точка на карте, а ежедневная рутина, в которой её красный аттестат медленно покрывается пылью где-то между коробками с гречкой и макаронами. Катерина поправила жилетку и пошла в сторону склада. В этот момент она выглядела старше своих восемнадцати. Она выбрала свой путь, но в глубине души всё чаще задавалась вопросом: была ли эта гордость того стоящей? Тут она услышала какой-то знакомый голос за спиной. Катерина замерла. Этот голос — звонкий, чуть капризный и до боли знакомый — прорезал гул холодильников, как острый нож. Рита стояла к ней вполоборота, увлеченно изучая витрину с сырами. На ней был легкий сарафан, в волосах — солнечные очки, а на плече болталась модная сумка-шопер. Она выглядела как человек, который уже вовсю живет той самой «взрослой» студенческой жизнью, о которой они мечтали в актовом зале. — Девушка, извините, — Рита наконец повернулась, поправляя лямку сумки. — А вы не знаете, где тут у вас сыр Эмменталь? Ну, такой, с большими дырками, для пасты… Катерина повернулась. Слово застряло у Риты в горле. Её глаза округлились, а рука с наманикюренными ногтями непроизвольно взметнулась к губам. Она окинула взглядом красную жилетку с логотипом, бейдж «Катерина» и тележку с неразобранным товаром. — Катя?.. — шепотом выдохнула она. — Юдина? Ты… ты что, здесь? Катерина почувствовала, как щеки обдало жаром. Ей захотелось провалиться сквозь этот заплеванный кафельный пол прямо в подвал к крысам. Но она лишь поправила узел волос и кивнула на полку, где лежали плотные желтые бруски в вакуумной упаковке. — Эмменталя нет, Рита. Разбирают быстро. Вот, возьми «Российский» или «Гауду». На вкус в макаронах — одно и то же. Голос Катерины прозвучал сухо, почти профессионально. Она видела, как Рите стало неловко. Та засуетилась, начала перекладывать сумку из руки в руку, не зная, куда деть глаза. — Ой, Кать… А я думала, ты в Самаре. Давыдов говорил, что ты поступать у нас не стала, но я думала — ну, может, в Москву рванула… — Рита неловко взяла упаковку самого дешевого сыра, лишь бы что-то держать в руках. — У нас на филфаке заселение в общагу, все дела. Дима там уже проставляться думает на первое сентября… Слово «Дима» больно резануло слух. Катерина представила его там — в чистом, светлом городе, с планами и картами, пока она тут борется с просроченным йогуртом. — Рада за вас, — отрезала Катерина, заталкивая молоко на полку с такой силой, что пластик хрустнул. — А мне работать надо. У нас фура пришла. — Кать, постой! — Рита сделала шаг вперед, и в её голосе прорезалась та самая искренняя девчонка, с которой они поджигали кактусы. — Ты серьезно? С твоими-то мозгами? Ты же лучшая была. Давыдов из-за тебя сам не свой, всё спрашивает… — Вот и передай своему Давыдову, — Катерина выпрямилась, и её карие глаза гневно сверкнули под тусклыми лампами «Магнита», — что сыра с дырками в Жигулёвске нет. И меня для него — тоже нет. Она развернулась и пошла к складу, чувствуя на своей спине сочувствующий, почти жалостливый взгляд подруги. Это было хуже всего. Лучше бы Рита смеялась, лучше бы язвила. Но эта тихая жалость жгла Катерину изнутри, превращая её осознанный выбор в медленную, мучительную пытку. *** Жигулёвск ночью не был похож на город с открытки. Это было нагромождение теней, пахнущее пыльной полынью и остывающим асфальтом. Фонари горели через один, выхватывая из темноты то облупившуюся краску на заборе, то пустые глазницы закрытых киосков. Катерина шла медленно, чувствуя, как гудят икры после двенадцатичасовой смены. Форменную жилетку она скомкала и засунула в рюкзак — видеть её больше не могла. В руках у неё была пластиковая упаковка с магазинной шаурмой, разогретой в микроволновке на кассе. Еда для тех, кому лень или некому готовить. У монументального, заросшего трещинами здания местного ДК она остановилась. Широкие гранитные ступени еще хранили дневное тепло, хотя ночной воздух уже кусался. Катерина села прямо на бетон, подальше от единственного работающего фонаря, и вгрызлась в безвкусное тесто. — Гадость, — прошептала она, жуя пересоленную курицу, но продолжала есть. Голод был сильнее брезгливости. Тишина вокруг давила. Где-то вдалеке завыла собака, эхом отозвался гудок тепловоза со стороны ГЭС. Катерина смотрела на свои руки: ногти обрезаны под корень, на указательном пальце — свежий порез от края картонной коробки. Еще три месяца назад этими руками она выводила сложные формулы и писала эссе по литературе, за которые Елена Владимировна ставила три плюса к пятерке. «А Рита сейчас, небось, чемоданы пакует, — подумала Катерина, и во рту стало совсем горько. — Выбирает, какие кеды взять в Самару. А Давыдов… этот вообще, наверное… Сидит в своей чистой комнате, книжки читает». Она представила их двоих — ярких, устремленных в будущее, пахнущих новой жизнью. И себя — на грязных ступенях ДК, с дешевой шаурмой в руках. — Надоело, — Катерина скомкала упаковку и с силой швырнула её в сторону пустой клумбы. — До чертиков надоело. Злость, которая весь день копилась внутри после встречи с Ритой, наконец прорвалась наружу. Это была не та злая зависть, что раньше, а какая-то новая, деятельная ярость. Ей вдруг стало невыносимо от мысли, что пока они «там» будут становиться кем-то, она «тут» будет просто стареть за прилавком, превращаясь в копию Галины Петровны. «Хочется делом заниматься, — Катерина сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Пока они учатся, я не должна просто гнить. Если я не поехала за ними, значит, я должна сделать что-то такое здесь… чтобы они, когда вернутся, рты открыли». Она поднялась, отряхнув джинсы. В голове впервые за долгое время забрезжила какая-то дикая, неоформленная мысль. — Ну погоди, Давыдов, — пробормотала она, направляясь к дому. — Посмотрим еще, кто из нас настоящий. *** Утро встретило Катерину не свежестью, а тяжелым осознанием: Жигулёвск сузился до размеров её комнаты, и дышать в нем стало нечем. Решение пришло не как озарение, а как приговор. Она встала с кровати раньше будильника, подошла к зеркалу и долго смотрела на свои карие глаза, в которых за одну ночь выгорела вся нерешительность. Разговор с матерью на крохотной кухне, пропитанной запахом дешёвого кофе, получился коротким и острым, как бритва. — Мам, я уезжаю. В Москву. Сегодня. Мама, замершая с полотенцем в руках, посмотрела на неё так, будто Катерина внезапно заговорила на иностранном языке. — Кать, ты чего выдумала? Какая Москва? А работа? А «Магнит»? Тебя же там только на ноги поставили… — «Магнит» меня похоронит, мам, — Катерина не кричала, её голос был пугающе спокойным. — Я отличница, у меня аттестат красный, а я ценники на молоко переклеиваю. Я там с ума сойду. Денег, что я копила, хватит на первое время. А дальше — зацеплюсь. Официанткой, курьером, кем угодно. Главное — отсюда. Мама пыталась спорить, плакала, порывалась звонить тетке в Сызрань, но, глядя на непоколебимую фигуру дочери, вдруг замолчала. Она увидела в Катеерине ту силу, которой ей самой когда-то не хватило, чтобы бросить всё и уйти. В конце рабочего дня Катерина не пошла переодеваться. Она сразу зашла в тесный кабинет заведующей. — Я увольняюсь. По собственному. Сегодняшним числом. — Юдина, ты с дуба рухнула? — Галина Петровна оторвалась от накладных. — Две недели отработки, как положено по ТК! Кто фуру завтра принимать будет? — Пишите «по соглашению сторон». Или ставьте прогулы, мне всё равно, — Катерина положила на стол ключи от шкафчика. — Я уезжаю из города через два часа. Она не стала дожидаться ответа. Вышла из магазина, сорвала с груди бейдж и бросила его в урну. Такси до Тольятти обошлось в круглую сумму, но Катерине было плевать. Она смотрела в окно, как мимо проносятся Жигулёвские горы, плотина ГЭС и серые промзоны. Внутри всё дрожало, но это был не страх, а предвкушение. На вокзале Тольятти было людно и душно. Поезд «Самара — Москва» уже стоял на путях, тяжело дыша металлом и паром. Катерина взобралась на подножку плацкартного вагона, сжимая в руке потрепанный рюкзак. Уже сидя на своей полке, когда состав дернулся и медленно пополз в сторону заката, Катерина достала телефон. Экран светился уведомлением от Димы Давыдова: «Кать, Рита сказала, ты в Магните… Давай я приеду завтра? Поговорим нормально». Она усмехнулась, глядя на мелькающие за окном лесополосы. Пальцы быстро набрали ответ, который она не решалась отправить два месяца: «Не ищи меня в Магните, Дима. Я еду в Москву. Удачи в твоем пединституте». Она нажала «Отправить» и выключила телефон. Поезд набирал ход, унося её прочь от Жигулёвска, от запаха молока и от «уважаемого географа», который так и не понял, что Катерина Юдина никогда не была частью чьего-то чужого плана. *** Казанский вокзал обрушился на Катерину чесночным запахом дешёвых пирожков, бесконечным эхом объявлений и плотной, безликой толпой. Выйдя из вагона, Катерина почувствовала себя песчинкой в огромном бетонном муравейнике. Ноги после плацкарта были ватными, а рюкзак за спиной казался неподъёмным. Она присела на железное сиденье в зале ожидания, прижав к себе вещи. Рядом, откинувшись на спинку, сидел парень в зелёной футболке. Он выглядел измотанным: под глазами залегли тени, в руках он вертел помятую пачку сигарет, хотя курить здесь было нельзя. — Приехала? — не поворачивая головы, спросил он. Голос был тихим, интровертным, будто он экономил каждое слово. — Приехала, — отозвалась Катерина. — Из Жигулёвска. — А я с практики вернулся. Поля, грязь… — он едва заметно усмехнулся, глядя в никуда. — Скоро четвёртый курс, бакалавриат МГУ. Пары начнутся, опять эта суета. Меня Кириллом зовут. — Катерина. И как тут… в МГУ? — она посмотрела на него с невольным уважением. Для неё, медалистки из провинции, эти три буквы звучали как название другой планеты. — Нормально. Если любишь тишину и книги, — Кирилл наконец посмотрел на неё. В его взгляде не было ни жалости, ни любопытства, только какая-то спокойная отстранённость. — Тебе идти есть куда? — Найду, — упрямо ответила Катерина, хотя внутри всё сжалось. — Удачи, Катерина из Жигулёвска. Москва слезам не верит. Только камням. Он поднялся, подхватил свой видавший виды рюкзак и растворился в толпе так же быстро, как и заговорил. Катерина проводила его взглядом, встала и решительно направилась к выходу. Площадь Трёх Вокзалов встретила её сумасшедшим ритмом. Машины неслись потоком, люди бежали в метро, а над всем этим высилась сталинская высотка и стеклянные башни бизнес-центров. Катерина задрала голову, щурясь от яркого августовского солнца. — Вот ты какая, Москва, — прошептала она. Город не казался добрым, он казался огромным вызовом. Первым делом Катерина нашла через телефон самый дешёвый хостел в районе Электрозаводской. Восемь коек в комнате, запах чужих вещей и скрипучие двухъярусные кровати. Оставив там рюкзак, она достала свой красный аттестат, аккуратно вложенный в папку. Она была уверена: с пятёрками её оторвут с руками хоть в какую-нибудь приличную контору. Но Москва думала иначе. В одном офисе ей вежливо улыбнулись и спросили про диплом о высшем. В другом — потребовали опыт работы в CRM-системах. В третьем — просто мельком глянули на её корочку и сказали: «Девушка, нам нужны сотрудники, а не медалисты. Опыта нет — до свидания». Красный аттестат, который в Жигулёвске был пропуском в «элиту», здесь оказался просто листком плотной бумаги. К вечеру, когда ноги в мозолях уже отказывались идти, Катерина набрела на небольшое сетевое кафе. На дверях висело объявление: «Требуется официант. Можно без опыта». — Красный аттестат, говорите? — администратор, парень чуть старше Давыдова, даже не открыл её папку. — Нам всё равно. Главное, чтобы подносы не роняла и меню выучила за ночь. Стажировка три дня, оплата — процент от выручки плюс чаевые. Выходим завтра к восьми? Катерина посмотрела на свои тонкие пальцы, которыми когда-то планировала писать научные работы. — Выходим, — твёрдо сказала Катерина. Вечером, лёжа на второй полке в хостеле и слушая чьё-то размеренное сопение снизу, Катерина думала о Кирилле из МГУ и о Давыдове, который сейчас, наверное, выбирает костюм для первой лекции в педе. Она снова была в самом низу. Но это был её низ. И её Москва. *** Первый рабочий день Катерины в сетевой кофейне у метро «Бауманская» стал для неё точкой невозврата. Москва не собиралась расстилать перед ней красную дорожку только потому, что в её аттестате красовались одни пятёрки. Здесь она была лишь безымянным винтиком в фартуке, обязанной улыбаться каждому, кто готов оставить сто рублей чаевых. К обеду зал заполнился офисным планктоном и заносчивыми студентами из окрестных вузов. Катерина носилась между столиками, чувствуя, как ноги наливаются свинцом, а натянутая вежливость трещит по швам. — Девушка! — донёсся резкий голос из угла. Катерина обернулась. За столиком сидел мужчина в дорогом, идеально отглаженном костюме. Он брезгливо рассматривал свой раф. — Я просил на кокосовом молоке. Вы что, глухая? Тут обычное коровье. Я за это платить не собираюсь, — он толкнул чашку так, что пенка выплеснулась на блюдце. В Жигулёвске Катерина бы, наверное, вспыхнула от несправедливости или промолчала, проглотив обиду. Но месяцы в «Магните» и бессонная ночь в хостеле вытравили из неё остатки мягкости. Она подошла к столу, не отводя прямого, колючего взгляда карих глаз. — В чеке указано кокосовое. Бариста сделал по чеку. Если у вас проблемы с рецепторами, это не к нам, а к ЛОРу, — голос Катерины прозвучал сухо и металлически. Мужчина поперхнулся от такой наглости. Его лицо начало медленно наливаться багровым цветом. — Да ты знаешь, кто я?! Я сейчас администратора позову, ты отсюда вылетишь быстрее, чем твой паршивый кофе остынет! — Зовите, — Катерина сложила руки на груди, даже не шелохнувшись. — Администратор у нас в подсобке, он тоже сегодня не выспался. В зале повисла тишина. Соседние столики замерли. Мужчина открыл рот, закрыл его, поправил галстук и, бросив на стол купюру, пулей выскочил из кафе, даже не забрав сдачу. Катерина спокойно взяла чашку и унесла её на мойку. Руки у неё мелко дрожали, но внутри росло странное, почти пугающее чувство триумфа. Она поняла одну важную вещь: Москва не любит отличников, она любит тех, кто умеет огрызаться. Вечером, когда смена закончилась, Катерина вышла на улицу и жадно глотнула холодный воздух. Она пересчитала чаевые — вышло больше, чем она зарабатывала в Жигулёвске за неделю. Её телефон снова завибрировал. Сообщение от Давыдова: «Катерина, я узнал, что ты уволилась. Это безумие. Вернись, пока не поздно. В Москве ты пропадёшь». Катерина усмехнулась, вытирая пятно от сиропа с ладони. Она больше не была той растерянной девочкой с выпускного. Москва начала переплавлять её золото в сталь. — Не пропаду, Давыдов, — прошептала Катерина, глядя на проносящиеся мимо машины. — Я только начала учиться вашей «географии». Она направилась в сторону метро, чеканя шаг. *** Два месяца в Москве пролетели для Катерины как один бесконечный, выматывающий день. Работа официанткой выпивала из неё все соки: ноги гудели так, что по вечерам хотелось их просто отстегнуть и оставить у порога хостела. Красивый красный аттестат пылился на дне рюкзака под горой чеков и фартуком, пропахшим пролитым латте и чужим недовольством. Вечером, сидя на скрипучей двухъярусной кровати, Катерина смотрела в потолок. Рядом её соседка Маруся — весёлая девчонка из Иванова, которая приехала покорять столицу в качестве мастера по ресницам, — увлечённо скроллила телефон. — Кать, ну хорош киснуть, — Маруся толкнула её пяткой через одеяло. — Ты скоро в эту кровать врастёшь. Давай хоть людей нормальных поищем, а то у тебя из знакомых только повара-матершинники и клиенты-хамы. — Марусь, мне не до знакомств, — глухо отозвалась Катерина. — У меня завтра смена с восьми. — Ой, да ладно! Пять минут делов. Заходи в «Дай Винчик», сейчас анкету сообразим. Тебе же нужны друзья? Катерина вздохнула, но телефон достала. В этом городе одиночество ощущалось особенно остро — оно было шумным и многолюдным. Они вместе начали собирать профиль. Катерина выбрала фото, которое Маруся сделала неделю назад в Александровском саду: там Катерина стояла на фоне кремлёвских стен, светлые волосы рассыпались по плечам, а в карих глазах застыла та самая новая, московская колючесть. Она выглядела худой, резкой, но чертовски живой. — Так, пишем… — Маруся застучала по экрану. — «Катерина, 18 лет. Приехала из Люблю умные книги и ненавижу раф на кокосовом». Катерина усмехнулась. — Про кокосовый раф — это ты мощно. Оставь. — И добавь: «С красным аттестатом, но с характером», — подмигнула Маруся. Когда анкета была готова, Катерина нажала кнопку «Сохранить». Внутри шевельнулось забытое чувство азарта. — Ну всё, Катерина, — торжественно объявила Маруся. — Жди лайков. Москва большая, кто-нибудь да клюнет на твою честность. Катерина выключила экран и закрыла глаза. Перед сном ей на мгновение привиделся Дима Давыдов в его душном Жигулёвске, и она почувствовала почти физическое облегчение от того, что между ними теперь тысячи километров и целая пропасть новой, пусть и тяжёлой, жизни. *** Утро в московской подземке — это особый вид пытки: запах мокрой шерсти, скрежет металла и сотни хмурых лиц, уткнувшихся в экраны. Катерина висела на поручне кольцевой линии, пытаясь не заснуть стоя по дороге на смену. Достав телефон, она машинально открыла уведомления. Сердечко. «Никита, 21 год». Катерина прищурилась, разглядывая фото. Этот персонаж явно выбивался из её привычного круга общения. На первом снимке — панорамный вид из окна «Москва-Сити», кожаное кресло и край дорогого ноутбука. На втором — зеркальное селфи в ЦУМе: на нём была куртка, цена которой, вероятно, равнялась годовой выручке «Магнита» в Жигулёвске. Лицо породистое, чуть надменное, но с какой-то затаённой скукой в глазах. «Очередной «успешный успех», — подумала Катерина, вспомнив лощёного Диму Давыдова. Но в Никите не было той провинциальной правильности. Было что-то порочное и опасное. Она ткнула «лайк» в ответ. Просто из любопытства. Чтобы посмотреть, как такие люди разговаривают с обычными смертными. Через две станции, когда она уже выходила на «Бауманской», телефон пискнул. Никита: «Привет. Редкий типаж для Дай Винчика. Взгляд такой, будто ты только что кого-то уволила или собираешься это сделать». Катерина усмехнулась, перекидывая рюкзак на другое плечо. Наглый. Катерина: «Привет. Почти угадала. Я просто работаю там, где увольняют за плохой кофе. Так что взгляд тренированный». Никита: «Официантка с лицом королевы в изгнании? Интересно. Жигулёвск — это где-то на Волге? Там все такие ершистые?» Катерина: «Там горы и завод. Там не выживают те, кто не умеет кусаться. А в Сити, я смотрю, все такие любопытные?» Весь день, в перерывах между заказами и протиранием столов, Катерина переписывалась с ним. Никита отвечал короткими, ёмкими фразами. Он не хвастался деньгами напрямую, но в его словах сквозила уверенность человека, который никогда не считал мелочь на проезд. Он рассказал, что занимается «консалтингом», хотя Катерина слабо представляла, что это значит. Пока всё было в рамках приличия. Он спрашивал про её переезд, про то, как ей Москва. Но Катерина чувствовала: за этим вежливым «привет» скрывается что-то ещё. Этот парень явно привык получать то, что хочет, а Катерина Юдина была слишком сложным ребусом для его глянцевого мира. Вечером в хостеле Маруся заглянула в её телефон. — Ого, Кать! Это что за принц из ЦУМа? Глянь, какие шмотки. Он тебя в ресторан позовёт, а ты в своих старых кедах пойдёшь? — Никуда он меня не позовёт, Марусь, — отрезала Катерина, хотя сердце предательски ёкнуло. — Мы просто общаемся. Он из тех, кто привык к сервису, а я — тот самый сервис. Нам не по пути. Но когда перед сном пришло новое сообщение: «Завтра у тебя выходной? Хочу показать тебе ту Москву, которую не видно из окна кофейни», Катерина долго смотрела на экран, покусывая губу, и написала «Да, давай» *** Октябрь в Москве окончательно потерял всякое приличие: небо провисло над серыми многоэтажками Бибирево, как грязный брезент, а ледяной ветер выдувал остатки тепла даже из-под синтепона. Катерина вышла из метро, сильнее кутаясь в свою куртку из «Смешных цен». Куртка была тонкой, честно не справлялась с московской сыростью, а её ядовито-синий цвет на фоне серых панелек казался Катерине каким-то кричащим признаком её провинциальности. Она ожидала увидеть если не лимузин, то хотя бы лоск Москва-Сити, но адрес привёл её к заурядному павильону с вывеской «Кофе и выпечка», зажатому между шиномонтажом и круглосуточной аптекой. Никита ждал у входа. Весь пафос ЦУМа и кожаных кресел куда-то испарился. На нём была обычная тёмная куртка, джинсы и кроссовки, которые выглядели чистыми, но совершенно не «люксовыми». Он даже не поднял головы, когда она подошла — его пальцы с бешеной скоростью летали по экрану смартфона. — Привет, — Катерина остановилась в шаге от него, чувствуя, как кончик носа предательски немеет от холода. Никита мазнул по ней коротким взглядом, не прерывая печатания. — А, Катерина. Привет. Заходи, тут хоть не дует. Он придержал тяжёлую пластиковую дверь, по-прежнему не убирая телефон. Внутри пахло пережаренными зёрнами и дешёвым вишнёвым сиропом. Они сели за крошечный столик в углу, у окна, которое выходило на облупившийся забор стройплощадки. Никита наконец отложил аппарат экраном вниз, но тот продолжал вибрировать, заставляя столешницу мелко дрожать. — Извини, завал в бизнесе, — бросил он, пристально разглядывая Катерину. В жизни его лицо казалось ещё более резким, а в глазах не было и тени той расслабленности, что на фото. — Бизнес — это когда ты решаешь чужие проблемы 24 на 7, иначе твои проблемы решит кто-то другой. Катерина молча разглядывала его в ответ. Этот парень в обычной куртке в Бибирево сбивал её с толку. Она привыкла к понятным категориям: вот Дима Давыдов — богатый и правильный, вот она — бедная и злая. А Никита… он будто играл роль. — Зачем ты меня сюда позвал? — Катерина не стала тратить время на светские беседы, включив свою новую московскую прямоту. — Где яхты, Никита? Где панорамные окна? Бибирево как-то не вяжется с твоим профилем в «Дай Винчике». Никита усмехнулся, и в этой усмешке промелькнуло что-то волчье, холодное. — Это работа. Он снова схватил телефон, быстро прочитал сообщение и опять отложил. — Слушай, Юдина, — он назвал её по фамилии. — Ты ведь не просто так сбежала из Жигулёвска. Тебе же там тесно было? Катерина вскинула подбородок, игнорируя то, как нелепо смотрится её дешёвая куртка в этом освещении. — Тебе-то что? Да, тесно. Работаю официанткой, живу в хостеле. Зато сама. Без подачек и «уважаемых» профессий. Никита замер, глядя на неё поверх телефона. — Красный аттестат, злые глаза и полное отсутствие страха перед грязной работой… — пробормотал он, будто ставя галочку в невидимом списке. — Мне нравятся люди, которые умеют кусаться, Катя. У меня есть к тебе предложение. Не свидание, нет. Дело. Никита отложил телефон экраном вниз — жест, имитирующий полную сосредоточенность на собеседнике. Он чуть подался вперёд, уменьшая дистанцию, и его голос стал на октаву ниже, тише, заставляя Катерину невольно прислушиваться. — Что за дело? — Катерина прищурилась, не снимая куртку. Она ждала подвоха. Никита помолчал, разглядывая мутные разводы на пластиковом столе. Его лицо вдруг потеряло ту волчью резкость, став усталым и каким-то… своим. — Катя, ты думаешь, я в этом ЦУМе родился? — он горько усмехнулся. — Три года назад я приехал на тот же Казанский с одной сумкой и китайским пауэрбанком. Я из такого же «Жигулёвска», только на севере в Коми. Там из перспектив — либо лесоповал, либо медленная смерть от тоски. Он сделал паузу, давая ей возможность соотнести его слова со своим опытом. — Я полгода впахивал на строительном рынке в Мытищах. Знаешь, что такое грузить арматуру в пять утра в ледяной дождь? Когда пальцы не разгибаются, а хозяйка копейки в общежитии вычитает за лишний свет? — Никита посмотрел ей прямо в глаза, и Катерина увидела в них не холод бизнесмена, а ту самую ярость, которую сама чувствовала на ступенях ДК. — Я ненавидел эту Москву. Я ненавидел этих людей в дорогих тачках. Но я понял одно: Москва — это огромный механизм. Если ты не знаешь, за какой рычаг дернуть, ты просто уголь в её топке. Он аккуратно поправил рукав своей куртки. Катерина слушала, затаив дыхание. Его история была настолько созвучна её боли, что критическое мышление начало давать сбои. Никита не сводил с неё глаз. Его голос вибрировал от странной, почти религиозной убеждённости. Он больше не смотрел в телефон — теперь Катерина была его главной целью. — Послушай, Катя, — он произнёс её имя так, будто это был пароль от сейфа. — Мир изменился. Пока твои одноклассники грызут гранит науки в своих институтах, чтобы через пять лет выйти на зарплату в сорок тысяч, реальная жизнь проходит мимо. Учёба — это для тех, у кого есть время проигрывать. А мы с тобой времени не имеем. Он обвёл рукой убогую кофейню, но в его жесте читался масштаб небоскрёбов. — Сейчас единственное, чем стоит заниматься, — это бизнес. Настоящий, жёсткий, прямой. Не тот, про который пишут в учебниках, а тот, где ты берёшь ответственность и получаешь результат. Я строю своё «бизнес-коммьюнити». У нас свои правила, своя дисциплина. Мы не спрашиваем разрешения — мы забираем своё. Это единственный способ не просто выжить, а заставить эту Москву считаться с тобой. Катерина слушала, и её красный аттестат в рюкзаке вдруг показался ей детской поделкой, ненужной бумажкой из прошлой, слабой жизни. Никита бил точно в цель: он обещал ей не просто деньги, а власть над обстоятельствами. — В моей компании нет «дипломированных специалистов». Там есть люди с голодом. Такие, как ты. Я вижу, как ты смотришь — ты ненавидишь этот поднос, этот фартук, эту дешёвую куртку. Я дам тебе возможность сбросить это всё. Мы занимаемся серьёзными оборотами, стратегическим распределением ресурсов. Это масштабируемая система. И мне нужен человек, который готов вгрызаться в задачи, пока остальные спят. Он замолчал, давая Катерине прочувствовать момент. Психологическая ловушка захлопнулась: он объединил их общим происхождением, общей ненавистью к нищете и общей «тайной» успеха, которая якобы недоступна простым смертным. — Я не предлагаю тебе работу официантки номер два, — Никита чуть улыбнулся, и в этой улыбке Катерина увидела своё будущее. — Я предлагаю тебе стать частью системы. Ты пройдёшь обучение, я лично введу тебя в курс дела. Через месяц ты забудешь, как пахнет это дешёвое кофе. Но запомни: назад дороги не будет. Ты либо с нами, в бизнесе, либо ты — просто фон для тех, кто едет в ЦУМ. Катерина сглотнула. В голове пронеслись лица Димы Давыдова, мамы, Риты… Все они казались теперь какими-то маленькими, плоскими, застрявшими в текстурах старого мира. А здесь, в заплеванном Бибирево, ей открывали дверь в настоящий «Сити». — Я согласна, — твёрдо сказала Катерина, выпрямляя спину. — Когда начинаем? Никита удовлетворённо кивнул и снова достал телефон. — Завтра в девять утра по этому адресу, его скину. Оденься… ну, максимально официально, насколько это возможно. Начинаем твой первый день в бизнесе.