Золотой телец

Зал Энгельсского районного суда был заполнен людьми. За окном выл промозглый зимний ветер, гоняя по снегу жухлую листву — ту самую, которую Катерина ещё полгода назад мечтала давить колёсами «Мерседеса». Теперь ей исполнилось девятнадцать. Полгода в СИЗО стёрли с её лица девичью припухлость, оставив лишь острые скулы и мертвенную бледность, подчёркнутую синяками под глазами. Но это не было лицом раскаявшейся грешницы. Это было лицо затравленного, но всё ещё огрызающегося зверя. Конвой ввёл её в зал. Наручники сухо щёлкнули, когда её заталкивали в «аквариум» — стеклянную коробку. Внутри уже сидели двое. Никита Скопцов, чей лоск окончательно облупился, обнажив жалкого, сутулого парня в растянутом свитере, и Михаил Проклов, тот самый Миша из Тамбова, который теперь безостановочно грыз заусенцы, избегая любого взгляда. Катерина села на скамью, демонстративно отвернувшись от подельников. В её голове пульсировала ядовитая мысль: «Курицын сейчас пьёт коктейли где-нибудь в Дубае, а я гнию здесь за их общие схемы». Она ненавидела Павла за предательство, ненавидела Никиту за слабость, но больше всего она ненавидела тех, кто сидел в зале. Она подняла глаза и столкнулась взглядом с Димой Давыдовым. Он сидел в третьем ряду, рядом с Ритой. Дима выглядел старше, серьёзнее, в его глазах не было злорадства — только та самая невыносимая, жгучая жалость, от которой Катерину тошнило. Дима смотрел на женщину за толстым стеклом и видел только чужое, колючее лицо. Это была Юдина — так значилось в материалах дела, так чеканил судья. Но это не была Катя. Дима помнил её глаза — огромные, карие, горящие амбициями, живые. У той, что сидела на скамье подсудимых, взгляд был мутным и пустым, как у манекена, у которого внутри перегорели все лампочки. Рита же смотрела прямо, сурово, как смотрят на неизбежное зло. — Прошу всех встать! — выкрикнул секретарь. В зал вошла судья Аристархова — женщина с лицом, как у греческой статуи, и тяжёлым взглядом человека, видевшего тысячи таких «миллионеров». — Судебные прения объявляются открытыми, — глухо произнесла она, листая пухлый том дела № 159/4. Слово взял прокурор. Он методично, как метроном, забивал гвозди в их будущее: — …Юдина Катерина Николаевна, являясь фактическим руководителем, осознанно шла на обман социально незащищённых слоёв населения. Именно её голос мы слышим на записях, где она глумится над пострадавшими. Именно её подпись стоит под фиктивными договорами «Сильвер Филд». Обвинение настаивает на реальном сроке — семь лет общего режима. Катерина резко вскочила, вцепившись пальцами в решётку. — Это ложь! — выкрикнула она, и её голос сорвался на визг. — Я была инструментом! Меня учили так говорить! Почему вы судите меня, а не того, кто всё это придумал?! Когда она выкрикнула — визгляво, нечеловечески — Дима вздрогнул. В этом голосе не осталось ни одной интонации той девочки, которая когда-то звонко читала письмо Татьяны у доски. — Подсудимая Юдина, соблюдайте порядок, — холодно осадила её Аристархова. — Порядок?! — Катерина обернулась к залу, её взгляд нашёл Диму. — Ненавижу вас всех! Вы все ничтожества, которые боятся силы! Дима не отвёл глаз. Он только едва заметно покачал формой головы, словно подтверждая свою давнюю мысль: «Как ты могла стать такой?». Никита Скопцов в это время начал что-то лепетать про «давление со стороны Юдиной», пытаясь свалить остатки вины на девятнадцатилетнюю девчонку. Катерина обернулась к нему и плюнула в стекло, разделяющее их. — Трус, — прошипела она. — Гнида офисная. Судья Аристархова перевернула страницу седьмого тома дела. В зале воцарилась тяжёлая, вату набитая тишина. Катерина вцепилась в прутья клетки так сильно, что побелели костяшки пальцев. Она кожей чувствовала на себе взгляд Димы Давыдова — этот взгляд жёг её сильнее, чем клеймо. — Переходим к материалам, касающимся причин внезапного прекращения деятельности ООО «Сильвер Филд» в столичном регионе и переезда основного состава группы в город Энгельс, — голос судьи звучал монотонно, как приговор. — Из показаний потерпевшей Вершининой Лики Игоревны и материалов проверки ГСУ МВД по городу Москве следует… Катерина дёрнула головой, словно от пощёчины. — …что ещё за четыре месяца до появления подсудимой Юдиной в Саратовской области, — продолжала Аристархова, — Вершинина инициировала коллективное заявление в правоохранительные органы. Именно нарастающее давление со стороны обманутых клиентов в Москве и Московской области и объявленная доследственная проверка заставили Курицына и Скопцова спешно «эвакуировать» офис. Никита Скопцов в клетке сжался, втянув голову в плечи. Катерина медленно повернулась к нему. Глаза её расширились, в них плескалось безумие и осознание. — Так вот почему… — прохрипела она, и голос её сорвался на свист. — Вот почему вы так гнали. Вот почему вы меня, дуру… пихнули. — Подсудимая Юдина, тишина! — прикрикнул пристав. Но Катерину уже было не остановить. Она яростно затрясла решётку, глядя на Скопцова, который не смел поднять глаз. — Вы знали, что Лика подала иск! Вы знали, что Москва для вас закрыта! Вы просто искали новое «мясо», чтобы прикрыться им! Никита, ты же мне в глаза смотрел, а сам уже тогда паковал чемоданы на случай шухера! — В материалах дела имеется переписка Скопцова с неустановленным лицом, — бесстрастно зачитала судья, — где обсуждается необходимость «назначения номинального директора с региональной пропиской для отвлечения внимания следственных органов от основного бенефициара». Этим лицом стала Юдина Катерина Николаевна. Катерина бессильно опустилась на скамью. Весь её «взлёт», вся её «демоническая мощь», которой она так гордилась перед Димой в Жигулёвске, оказались дешёвым спектаклем. Её не «выбрали за талант». Её выбрали как расходный материал, как мешок с песком, который выбрасывают из падающего аэростата, чтобы подольше продержаться в воздухе. Она посмотрела в зал. Дима Давыдов сидел, опустив голову. Он знал. Он, простой парень с мороженым на лавке, видел эту грязь насквозь ещё тогда, во время видеозвонка. А она, «хозяйка стратосферы», самозабвенно плясала под музыку Ляписа Трубецкого, пока петля, затянутая Ликой Вершининой, уже захлёстывалась на её шее. — Лика… — выдохнула Катерина в пустоту. — Она выкурила вас из Москвы, а вы привели ментов прямо ко мне. Она вдруг начала смеяться — тем самым лающим, жутким смехом, от которого содрогались стены офиса в день её срыва. — Капитал! — выкрикнула она в лицо судье. — Мой пиар-менеджер — Карл Маркс! А мой палач — Лика из Мытищ! Какая ирония, правда, гражданин судья?! *** — Прения окончены. Подсудимым предоставляется последнее слово. Юдина, вам есть что сказать суду, кроме оскорблений? Катерина медленно выпрямилась. Она поправила воротник пиджака, который теперь висел на ней, как саван. Она посмотрела на пустые места, где должны были сидеть её мать и отец. Мать была в земле, отец — в беспамятстве от горя. — Мне нечего сказать, — чеканя каждое слово, произнесла она, глядя прямо в глаза Аристарховой. — Кроме одного: если бы у меня был шанс всё повторить и на этот раз не попасться — я бы повторила. Вы все просто завидуете тем, кто смеет брать своё. В зале послышался вздох ужаса. Дима закрыл лицо руками. Катерина Николаевна Юдина, «золотая девочка» из Жигулёвска, окончательно заколотила последнюю дверь, ведущую обратно к людям. *** После того как судья Аристархова объявила перерыв для вынесения приговора, подсудимых вывели из зала. Эти два часа стали для них последними мгновениями относительной «общности», прежде чем система окончательно распределит их по этапам. Их отвели в конвойное помещение в подвале суда — тесную, пахнущую сыростью и хлоркой камеру-пересылку, называемую «стаканом». Миша забился в угол, обхватив голову руками. Он безостановочно шептал что-то похожее на молитву, перемежая её проклятиями в адрес Курицына. Его «амбиции миллионера» сдулись до размеров тюремной пайки. Никита нервно мерил шагами три метра пространства. Он пытался заговорить с Катериной, просил «держаться», но натыкался на её мёртвый, остекленевший взгляд. Катерина Юдина сидела на узкой скамье, прислонившись затылком к холодной стене. Она не плакала. В её голове всё ещё крутились разные мысли, но теперь она звучала как заезженная пластинка, медленно и фальшиво. Она смотрела на свои руки, которые когда-то держали бокал с шампанским на террасе, а теперь были измазаны серой пылью судебных коридоров. Она знала: дороги назад в Жигулёвск больше нет. Через два часа зал заседаний снова наполнился людьми. Дима Давыдов сидел в первом ряду, его лицо было белым, как мел. Когда конвой завёл Катерину, она не взглянула на него. Она смотрела прямо перед собой — туда, где над креслом судьи висел герб. Судья Аристархова вошла, стремительно шелестя мантией. Зал замер. — Прошу всех встать. Оглашается приговор Именем Российской Федерации… Голос судьи звучал сухо и монотонно, зачитывая мотивировочную часть, полную тяжёлых юридических конструкций: «…Суд установил, что гражданка Юдина Е.Н., действуя из корыстных побуждений, вступила в преступный сговор с гражданами Скопцовым Н.Л. и Прокловым М.А. Создав организованную преступную группу, вышеуказанные лица, под прикрытием законной предпринимательской деятельности ООО «Сильвер Филд», путём злоупотребления доверием и использования психологических методов манипуляции, заманивали граждан в финансовую пирамиду. Юдина Е.Н., осознавая противоправный характер своих действий и распределение ролей в группе, осуществляла непосредственное руководство ООО, используя денежные средства потерпевших для создания видимости успешности предприятия и личного обогащения. Преступная схема предполагала выплату дивидендов ранним участникам исключительно за счёт взносов новых лиц, что привело к хищению средств в особо крупном размере…» Катерина слушала эти слова, и они казались ей эпитафией на её собственной могиле. «Злоупотребление доверием». «Корыстные побуждения». «Личное обогащение». Каждое слово — как удар молотком. Судья сделала паузу, поправила очки и перешла к резолютивной части: — Признать Юдину Катерину Николаевну виновной в совершении преступления, предусмотренного ч. 4 ст. 159 УК РФ, и назначить ей наказание в виде 8 лет лишения свободы с отбыванием наказания в исправительной колонии общего режима. — Скопцову Никите Леонидовичу назначить наказание в виде 7 лет и 6 месяцев лишения свободы. — Проклову Михаилу Алексеевичу назначить наказание в виде 6 лет и 9 месяцев лишения свободы. В зале кто-то охнул. Никита Скопцов всхлипнул и закрыл лицо руками. Миша просто сполз по стенке «аквариума». «Судья ошибается, — подумал Дима, глядя на её холодный профиль. — Катя Юдина не совершала мошенничества. Она просто умерла где-то между Жигулёвском и пятьдесят четвёртым этажом башни «Федерация». А эта женщина… эта просто заняла её место» Катерина Юдина стояла неподвижно. Восемь лет. Ей девятнадцать. Она выйдет, когда ей будет двадцать семь. Вся её молодость, все её планы, все её билборды и «стратосферы» сжались до размеров тюремной камеры. — Приговор понятен? — спросила Аристархова. Катерина медленно подняла голову. Она нашла глазами Диму. В его взгляде была такая бесконечная скорбь, что она на мгновение задохнулась. Но гордость, эта уродливая, деформированная гордость «хирурга», не позволила ей опустить глаза. — Понятен, — чётко произнесла она. Катерину вывели из зала. «Хайвей ту хелл» закончился в тупике. На дворе стоял декабрь. Ледяной ветер из степей Заволжья прошивал насквозь, бросая в лицо колючую снежную крупу. У серого здания Энгельсского районного суда уже урчал двигателем «автозак». Конвой, кутаясь в воротники, торопливо вёл осуждённых. Катерину, закованную в наручники, подтолкнули к подножке «бобика». На ней было осеннее пальто — её «парадный» доспех, который теперь выглядел жалко. Она подняла ногу, чтобы шагнуть в темноту фургона, как вдруг тяжёлые дубовые двери суда распахнулись. — Катя! — выкрикнул кто-то, перекрывая гул машин. Из здания выскочил Дима Давыдов. Он бежал по обледенелым ступеням, распахнув куртку, не замечая холода. Следом за ним, цокая каблуками по наледи и поскальзываясь, семенила Рита. — Дима! Дима, ты куда так рванулся-то?! — кричала она, хватая ртом морозный воздух. — Дима, стой, упадёшь! Но Дима не слушал. Он замер в пяти метрах от полицейского оцепления. Катерина застыла на подножке, обернувшись. Их взгляды встретились сквозь пелену летящего снега. В её глазах, обведённых размазанной тушью, горел всё тот же злой, колючий огонь. Она ждала от него чего угодно: проклятий, слёз, мольбы о прощении. Дима смотрел на неё долго, почти бесконечно. В этом взгляде не было злости. Только пустая, выжженная тишина. Он медленно залез в карман, достал пачку сигарет и чиркнул зажигалкой. Огонёк на мгновение осветил его осунувшееся лицо. — Кать… — голос его прозвучал тихо, но удивительно отчётливо в морозном воздухе. — Я просто хотел сказать. Той Кати Юдиной, которую я любил… её больше не существует. Он глубоко затянулся, выпустив густое облако дыма, которое тут же разметал ветер. Он больше не тянул к ней руки. Он не пытался прорваться сквозь конвой. Катерина дёрнула подбородком. Её лицо исказилось в судороге ярости, губы побелели. Она вцепилась пальцами в холодный край железной двери и выкрикнула так, что конвоиры вздрогнули: — Я тебя ненавижу, Давыдов! Слышишь?! Ненавижу! Тебя, твой Жигулёвск, твою жалость! Ненавижу! — Пошла, пошла, — буркнул конвоир, заталкивая её внутрь. Тяжёлая железная дверь захлопнулась с лязгом, отсёкшим её от мира живых на ближайшие восемь лет. Маленькое решётчатое окошко «бобика» на мгновение мелькнуло перед лицом Димы. Он смотрел на неё — на эту незнакомую, измождённую женщину, выкрикивающую проклятия, — но в глазах его всё ещё стояла та девочка в алой ленточке «Выпускник» на выпускном вечере. Та, что будто пахла майским ветром. Эту, нынешнюю, он не знал и, кажется, даже не видел. Он оплакивал ту, что так и не ушла из его памяти. Он стоял на тротуаре, глядя, как машина медленно отъезжает от бордюра, разбрасывая грязный снег. Рита подошла сзади, тяжело дыша, и робко положила руку ему на плечо. На её безымянном пальце, поверх теплой шерстяной перчатки, тускло блеснуло золото — простое, тяжелое венчальное кольцо. — Пойдём, Дим… холодно. Поехали в Самару. Влад мой уже прогрел машину за углом, он ждёт. Он тебя до общаги докинет. Дима бросил недокуренную сигарету в сугроб. Огонёк зашипел и погас. — Домой, Савельева, — эхом отозвался он. — Да. В общагу пора, завтра курсовую защищать. Машина с осуждёнными скрылась за поворотом, увозя Катерину Юдину в темноту декабрьской ночи, где её «хайвей» окончательно превратился в узкий тюремный коридор. А Дима Давыдов развернулся и пошёл прочь, не оборачиваясь, оставляя за спиной и суд, и Энгельс, и ту золотую медалистку Катерину Юдину, которой больше не было.