Боже, храни Королеву!

Глава первая. Квартира, в которой всё было старым специально Если бы кто-нибудь взял на себя труд внимательно и без предубеждения рассмотреть обстоятельства, при которых Петуния Дурсль согласилась растить племянника, он, вероятно, пришёл бы к не вполне удобному, но честному выводу: она не была доброй женщиной в том лёгком, общепринятом и безопасном смысле, который обычно вкладывают в это слово. Она не принадлежала к тем людям, которые охотно бросаются на помощь, не успев подумать о последствиях; она не была ни мягкой, ни особенно терпеливой, ни склонной к великодушным жестам, после которых приятно смотреть на себя в зеркало. У Петунии всё было устроено иначе. Она слишком хорошо помнила, к чему приводит необдуманное допущение странностей в свою жизнь, и слишком долго жила с ощущением, что одна-единственная трещина в нормальности способна разойтись по всей стене. Поэтому, когда в её жизни снова появился мир, от которого она много лет подряд пыталась держаться как можно дальше, её решение было продиктовано не порывом, а дисциплиной. Она не захотела, чтобы малолетний волшебник жил с её семьёй, и в этом нежелании не было ничего удивительного; удивительным было то, что она вообще взялась отвечать за его безопасность. Разумеется, Вернон с таким изложением вопроса не согласился бы. Он сказал бы, что это был семейный долг, который следовало исполнить просто и без театральщины, что мальчик, в сущности, ребёнок как ребёнок, а если при нём и случаются некоторые… происшествия, то их можно было бы пережить, не перестраивая из-за этого всю жизнь. Однако у Вернона была одна слабость, типичная для людей, чьё мировоззрение сложилось в мире исправно работающих электрочайников, понятных соседей и вполне предсказуемых школьных фотографий: он не верил в проблему по-настоящему, пока проблема не разрушала что-нибудь лично ему принадлежащее. Петуния, напротив, давно научилась распознавать опасность не по масштабу катастрофы, а по типу отклонения. Если чайник начинает кипеть без воды, если занавески вспыхивают от детского испуга, если телевизор однажды показывает новости, которых не было и, возможно, ещё не будет, то спор о том, можно ли считать это «неудобством» или уже всё-таки «угрозой», становится вопросом темперамента, а не здравого смысла. Именно поэтому семья Дурслей, не разводясь и не устраивая скандалов, приняла решение жить раздельно. Формально всё выглядело вполне прилично: у Вернона и Дадли оставался дом, привычный район, нормальная жизнь, в которой бытовая техника не имела собственного мнения, а Петуния переезжала в квартиру, где будет жить с Гарри. Вернон навещал их по договорённости, Дадли — по ещё более осторожной договорённости, и на первый взгляд это могло показаться нелепым компромиссом, как будто речь шла не о ребёнке, а о неудачно заведённом химическом опыте, который нельзя выбросить, но и в гостиную ставить не хочется. В сущности, так оно и было, только Петуния, в отличие от мужа, не считала возможным отделаться от этого морально удобной фразой. Мальчик был сыном Лили. Этого факта она не могла отменить, как не могла отменить собственную память. Квартиру она выбрала не случайно и не из сентиментальности. В других обстоятельствах Петуния предпочла бы что-нибудь светлое, современное, с хорошими окнами и кухней, где всё открывается без скрипа; но опыт общения с магией научил её ценить не красоту и даже не комфорт, а устойчивость материала. Квартира на третьем этаже старого дома подходила под эти требования почти идеально. Дом был из тех, о которых агент по недвижимости с неловкой бодростью говорит «крепкий фонд», хотя на самом деле имеет в виду, что ремонт здесь делали так давно, что стены успели примириться со своей судьбой и больше не надеются ни на что. Лестница была узкой, перила гладкими от времени, плитка на площадках местами потрескалась, но держалась с тем упрямством, которое иногда встречается у пожилых людей и старой мебели. Внутри квартиры тоже не было ничего нового: тяжёлые шкафы, комод с тугими ящиками, сервант, неуместно торжественный для такой жизни, и кухня, на которой вся техника выглядела не как антиквариат, а как переживший войну личный состав. Петуния сочла это обнадёживающим. Она успела выяснить одну важную закономерность: магия Гарри не любила новые вещи. Новые вещи словно оскорбляли её своей самоуверенностью, блеском и предположением, что мир будет обращаться с ними по инструкции. Старые вещи, напротив, уже слишком многое пережили, чтобы остро реагировать ещё и на волшебство. Новый электрический чайник в присутствии Гарри однажды лопнул снизу по шву так аккуратно, будто его разрезали ножом. Новый тостер начал выбрасывать ломтики хлеба ещё до того, как их в него опускали, причём с такой скоростью и мрачной целеустремлённостью, словно давно копил возражения против самого принципа завтрака. А вот старый, тяжёлый, облезлый чайник, унаследованный вместе с квартирой, только иногда посвистывал без видимой причины и однажды, как показалось Петунии, воспроизвёл первые такты «God Save the Queen», когда вода начала закипать. Для сложившихся обстоятельств это уже можно было считать образцовым поведением. Гарри, надо отдать ему должное, не жаловался. В его возрасте дети обычно жалуются на всё подряд — на еду, на одежду, на необходимость ложиться спать, на несправедливость мира как таковую, — однако у Гарри не было привычки требовать от жизни комфорта. Он был тихим ребёнком не от природы, а от постоянного соприкосновения с тем фактом, что вокруг него людям чаще всего не по себе. В раннем детстве это выражалось ещё неосознанно: соседки говорили, что он «слишком уж внимательно смотрит», продавщицы в магазине начинали нервничать, если он долго стоял у полки с конфетами, дети на площадке сначала тянулись к нему из любопытства, а потом почему-то предпочитали играть подальше. Петуния, будучи женщиной наблюдательной и достаточно честной перед собой, понимала, что дело тут не в детской жестокости и не в её воспитательных ошибках. Обычные люди действительно чувствовали себя рядом с волшебником неуютно, даже если не знали, что именно с ним не так. Их интуиция не умела дать этому название, зато отлично улавливала общий принцип: рядом с этим мальчиком реальность ведёт себя слегка непорядочно. Сам Гарри довольно долго не различал, где кончается он и начинается это самое «слегка непорядочно». Если чашка со стола сдвигалась сама собой, если книга открывалась на нужной странице, если волосы после особенно неудачной стрижки к утру снова отрастали так, как им хотелось, он принимал это не с восторгом, а скорее с угрюмой покорностью. Он знал, что с ним что-то не так, но это знание не давало ему никакого преимущества. Напротив, оно изолировало его надёжнее любого запрета. Петуния не говорила ему: «Не дружи с другими детьми». Она вообще редко что-либо запрещала напрямую, потому что прямой запрет предполагает возможность борьбы, а бороться здесь было не с кем. Достаточно было однажды позволить жизни самой всё продемонстрировать. Так, например, однажды Гарри всё-таки привёл домой мальчика из соседнего подъезда. Это решение далось ему не сразу и, вероятно, было подготовлено целой внутренней кампанией надежды, осторожности и самоуговоров. Мальчика звали, кажется, Пол или Питер — потом никто особенно не старался запомнить, — и у него была машинка на батарейках, которую он принёс с тем самодовольством, какое вообще свойственно детям, уверенным, что их игрушка интереснее их самих. Петуния увидела гостя, кивнула с той натянутой вежливостью, которой прикрывают готовность к худшему, и ушла на кухню, оставив дверь открытой. Первые несколько минут всё шло поразительно хорошо. Мальчики сидели на ковре, машинка ездила по полу, Гарри говорил мало, но было видно, что он старается изо всех сил казаться обычным ребёнком. Потом машинка остановилась, сама собой сдала назад, аккуратно объехала ножку стула, взобралась на плинтус и, к некоторому изумлению обоих детей, продолжила путь уже по стене. Пауза, последовавшая за этим, оказалась настолько красноречивой, что Петуния услышала её даже на кухне. Затем мальчик очень вежливо сказал, что, пожалуй, ему пора домой. Гарри не стал его удерживать. Он уже понял, что это бесполезно. Петуния, провожая гостя до двери, только заметила, что на его месте тоже выбрала бы стратегию отступления. С тех пор друзей у Гарри не было. Именно это, пожалуй, тревожило Петунию сильнее любых самовозгорающихся занавесок. С занавесками всё было хотя бы понятно. Они менялись десять раз в год, иногда чаще, и в этом уже возникла своеобразная система. Петуния покупала простые шторы без претензии на изящество, преимущественно из плотной ткани, которая не вспыхивала мгновенно, а давала ей несколько секунд на реакцию. Она научилась определять настроение Гарри по температуре комнаты, по дрожанию воздуха возле окна и по тому, с какой подозрительной задумчивостью начинала вести себя ткань. Если мальчик злился, края штор темнели. Если пугался, вспыхивал один угол, как будто огонь тоже не был уверен, имеет ли право заходить дальше. Если он сильно смущался, занавески, по загадочной причине, просто начинали тлеть снизу, причём медленно и почти деликатно, что Петуния считала особенно оскорбительным. Каждый раз Гарри говорил, что не хотел. Каждый раз она отвечала, что знает. Ни один из них не видел смысла разыгрывать здесь драму: мальчик не лгал, а она не была идиоткой. Гораздо труднее было с тем, что не сгорало и не ломалось, а накапливалось годами внутри. Гарри рос ребёнком, лишённым того простого и незаметного фундамента, на котором обычно строится детское ощущение себя. У него не было ни товарищей по двору, ни неловких дней рождения с бумажными колпаками, ни ссор из-за игрушек, которые потом забываются, оставляя только опыт существования среди других. Вместо этого у него была Петуния, которая любила порядок, старый чайник, который, в сущности, был надёжнее большинства людей, и вечера, когда она рассказывала о Лили. Эти рассказы были, пожалуй, единственной областью, в которой Петуния позволяла себе роскошь непоследовательности. В остальном она держалась как человек, выживший вблизи катастрофы и усвоивший, что чувства требуют строгого расписания, иначе начинают управлять бытом. Но стоило Гарри однажды, почти невзначай, спросить, какой была его мать, как вся её тщательно выстроенная оборона давала трещину. Она рассказывала не о волшебстве. Вернее, почти никогда не о нём. Петуния говорила о том, как Лили смеялась, как могла в детстве говорить сразу слишком быстро, потому что боялась, что интересная мысль не дождётся, пока её произнесут как следует, как любила сидеть на подоконнике, поджав ноги, и читать так, будто книга лично перед ней извиняется за то, что не может быть ещё лучше. Иногда в голосе Петунии при этом появлялось что-то странное: не нежность даже, а усталое признание поражения перед человеком, которого при жизни было невозможно вместить ни в одну удобную категорию. Лили раздражала её, восхищала, ставила в неловкое положение, иногда бесила до слёз и, что хуже всего, оставалась любимой несмотря на всё. Петуния не формулировала этого вслух, но Гарри с детской, порой болезненно точной интуицией понимал: рассказы о матери — это не подарок ему, а способ для Петунии не дать памяти о сестре превратиться в чистую обиду. — Она была красивой? — однажды спросил он. Петуния в тот момент пришивала новые петли к шторам, потому что прежние сгорели быстрее, чем сами шторы, и не сразу ответила. Не потому, что вопрос был трудным, а потому, что слишком простым. — Да, — сказала она наконец. — Но дело было не в этом. — А в чём? Петуния отложила иглу и посмотрела на него долгим взглядом, в котором отразилось нечто вроде внутреннего спора: сколько правды можно дать ребёнку, не переломив его этим раньше времени. — В том, что рядом с ней всё как будто становилось… легче, — сказала она. — Даже когда было трудно. Особенно когда было трудно. Гарри подумал над этим серьёзнее, чем обычно думают дети над подобными вещами. — А рядом со мной? Петуния перевела взгляд на занавески, потом на чайник, потом снова на мальчика. — Рядом с тобой, — сказала она после паузы, — всё требует большей огнестойкости. Это было жестоко только на слух. На деле же в этой фразе было больше нежности, чем в половине благопристойных сентиментальностей, которыми утешают детей. Гарри это понял и улыбнулся. Он уже научился различать, где Петуния защищается словами, а где действительно отталкивает. Нельзя сказать, что ей было легко с ним. Иногда она уставала до той тихой, ледяной степени раздражения, при которой хочется открыть окно и спросить у судьбы, нет ли у неё другого адреса. Бывали дни, когда холодильник начинал рычать на ровном месте, столовое серебро дрожало в ящике, будто чувствовало приближение экзамена, а Гарри ходил по квартире с лицом человека, который сам не понимает, почему воздух вокруг стал вести себя так нервно. В такие дни Петуния особенно остро осознавала цену своего решения. Она ведь не была матерью-героиней. Она не проходила никакого нравственного посвящения. Она не давала клятв. Просто в какой-то момент ей пришлось признать две вещи одновременно: во-первых, она не хочет, чтобы этот ребёнок жил среди её обычной, тщательно отстроенной семьи; во-вторых, она не позволит ему погибнуть, быть брошенным или исчезнуть в том страшноватом мире, который когда-то увёл у неё сестру, как вещь, позаимствованную навсегда. И между этими двумя жёсткими, несовместимыми на первый взгляд решениями ей пришлось выстроить жизнь. В этой жизни была, например, подробная система обращения с бытовой техникой. Петуния вела её почти как тайный устав. Никаких микроволновок. Никаких пластмассовых электрочайников. Никаких современных штор из легковоспламеняющейся синтетики. Телевизор только старый, пузатый, с ручками, которые надо поворачивать с усилием, как будто ты не канал выбираешь, а запускаешь механизм индустриальной эпохи. Пылесос — исключительно тот, который шумит так, словно из последних сил пытается компенсировать возраст характером. Утюг — тяжёлый, как этическая ошибка. Радиоприёмник — если уж нужен, то такой, который ловит не только станции, но, возможно, и сигналы бедствия с затонувших кораблей. Всё это могло бы показаться манией, если бы не одна деталь: оно работало. То есть не в прямом бытовом смысле — старый холодильник, например, никогда не закрывался до конца, и дверь приходилось прижимать коленом, — а в смысле устойчивости к присутствию Гарри. Старая техника не пыталась взаимодействовать с его магией; она просто ворчала, подрагивала, иногда подозрительно гудела, но оставалась в пределах приличия. Новая же техника при первой возможности вела себя так, будто решила стать соучастником сверхъестественного происшествия. Гарри привык к этой квартире как привыкают к климату: без восторга, но всем существом. Он знал, как скрипит пол в коридоре, где в кухне дует, если неплотно закрыта форточка, на сколько минут можно оставить чайник на плите, прежде чем он начнёт свистеть с оттенком обвинения. Он читал на диване, поджав ноги, и не замечал, что сидит точно так же, как, по рассказам Петунии, сидела когда-то Лили. Он рисовал на полях газеток нечто, напоминающее то метлы, то молнии, то совершенно обычные деревья, с которыми почему-то всегда что-нибудь происходило. Иногда он спрашивал о мире, в котором живёт Петуния, — о её муже, о сыне, о доме, где всё работает как надо. Но удивительным образом эти вопросы никогда не становились настойчивыми. Может быть, он уже инстинктивно чувствовал, что есть границы не враждебности, а просто несовместимости. Люди, которых он никогда не видел и не знал даже по именам, существовали где-то рядом, но не в его системе координат. Петуния, как человек аккуратный, не лгала ему на их счёт и не притворялась, будто никакой другой жизни у неё нет. Она просто не смешивала эти миры. Вернон и Дадли навещали их; Гарри в эти дни обычно оказывался в своей комнате с книгой, а если случай требовал, то и с закрытой дверью. Это никого особенно не оскорбляло, потому что все участники соглашения инстинктивно понимали: лучше признать странность ситуации, чем один раз неосторожно сделать вид, будто всё нормально, и потом тушить последствия. Иногда, правда, последствия возникали и без попыток нормальности. Однажды Дадли всё-таки попытался войти в комнату Гарри. Мотивы его были самыми заурядными: любопытство, врождённая убеждённость, что любое закрытое пространство потенциально скрывает от него что-нибудь интересное, и детская уверенность, что мир существует в значительной степени для его развлечения. Что именно произошло, Петуния потом не смогла восстановить с полной точностью, потому что оба мальчика орали одновременно и бессвязно, однако результат был следующий: шляпа Вернона, оставленная в прихожей, оказалась на люстре, Дадли клялся, что книга сама в него плюнула, а в комнате Гарри лопнули сразу две лампочки, хотя они даже не были включены. После этого вопрос о более тесном знакомстве между кузенами естественным образом исчерпал себя. Гарри, надо заметить, даже не знал, как зовут этих людей. Для него они были «муж Петунии» и «мальчик Петунии», и в этой странной, почти монашеской отсечённости от половины собственной расширенной семьи было что-то одновременно комическое и грустное. Чем старше становился Гарри, тем чаще Петуния замечала в нём не только Лили, что было бы ожидаемо, но и нечто другое: осторожный, почти взрослый навык соотносить себя с чужим неудобством. Это пугало её больше, чем внезапно летающие чашки. Ребёнок не должен так рано учиться занимать в комнате как можно меньше места — не физически, а метафизически, если можно так выразиться. Он не должен первым делом оценивать, безопасно ли кому-то рядом с ним, вместо того чтобы просто радоваться компании. Он не должен благодарно молчать каждый раз, когда взрослый не выглядит утомлённым его существованием. Гарри же вёл себя именно так, и Петуния, при всей своей нелюбви к излишним эмоциональным выводам, понимала: если это не изменить, мальчик вырастет либо мучительно вежливым по отношению к любому чужому презрению, либо в какой-то момент сорвётся так, что никаких занавесок уже не хватит. Впрочем, изменить это она не могла. Не здесь. Не среди обычных людей, которые сначала чувствуют странность, потом начинают раздражаться, а потом, если им недостаёт благородства, делают вид, будто виноват в их дискомфорте сам ребёнок. Петуния никогда не говорила этого вслух и вряд ли призналась бы в таком даже себе, но к моменту, когда Гарри приблизился к школьному возрасту, у неё уже сложилось очень неприятное ощущение: мальчику нужен не просто другой дом или другая мебель. Ему нужен контекст, в котором он не будет чужеродным телом. Ему нужны люди, возле которых его особенности не будут казаться прологом к бытовой аварии. Ему нужны друзья — не в сентиментальном, а в структурном смысле. Кто-то, с кем можно оказаться странным не в одиночку. Отсюда и происходила её тихая, никому не заметная надежда на ту школу, название которой она долгое время не произносила без внутреннего сопротивления. Хогвартс был для неё символом очень многого плохого: потери сестры, зависти, унижения, запоздалого осознания, что для некоторых дверей у неё никогда не было ключа. Однако одновременно он оставался единственным местом, где Гарри, возможно, перестанет быть ошибкой обстановки. Эту мысль Петуния ненавидела именно потому, что она была правдой. Поэтому, когда письмо наконец пришло, никакого драматического потрясения не произошло. Сова, влетевшая в форточку, была внушительна и профессиональна; она окинула квартиру коротким взглядом существа, которое повидало достаточно детей-волшебников, чтобы не удивляться ничему, но при этом, кажется, отметила про себя, что здешние занавески находятся в состоянии перманентного переговорного процесса с огнём. Гарри уронил ложку. Петуния сняла письмо с лапы птицы и сразу узнала почерк адреса не потому, что когда-либо хотела его узнать, а потому, что некоторые символы нельзя спутать ни с чем другим. Она почувствовала не страх даже, а усталое подтверждение давней догадки: время вышло. Гарри смотрел на конверт так, будто тот содержал не ответ, а новую разновидность вопроса. В каком-то смысле так и было. Он уже привык к собственной странности, но ещё не знал, что странность может оказаться не частной неудачей, а принадлежностью к целому миру. Петуния отдала ему письмо и велела читать внимательно. Пока он читал, она стояла у окна и машинально поправляла штору, на которой утром появилось новое тёмное пятно. Она не оборачивалась, потому что не хотела видеть выражение его лица в ту секунду, когда всё назовут своими именами. — Здесь написано, что я волшебник, — сказал Гарри наконец. Петуния обернулась. В голосе у него не было восторга; скорее, настороженное облегчение человека, которому впервые выдали официальный диагноз его собственной жизни. — Да, — сказала она. — И что меня ждут в школе. — Да. — И что там… такие же? Вот на этот вопрос Петуния ответила не сразу. Потому что дело, разумеется, было не в том, есть ли в магической школе волшебники; дело было в том, можно ли обещать ребёнку, что среди своих ему автоматически станет легче. Она слишком хорошо знала, что никакое общество не отменяет жестокости только потому, что его члены одинаково отклоняются от нормы. Однако в данном случае альтернативы всё равно не было. — Там, — сказала она медленно, — по крайней мере, никто не будет думать, что ты сломал чайник просто фактом своего присутствия. Гарри опустил взгляд на письмо, потом снова поднял на неё. — А я ломал? Петуния чуть пожала плечами. — Иногда достаточно того, что вещи начинают нервничать. Он подумал ещё немного. — Значит, я уеду? И вот тут, несмотря на всю её практичность, несмотря на годы выученной сдержанности, несмотря на привычку подменять чувство действием, Петуния вдруг очень ясно поняла, что боится не магии и не школы, а именно этого глагола. Уедет. Покинет квартиру. Исчезнет из ежедневного порядка вещей, где раздражение, тревога, забота и усталость давно срослись в один устойчивый узел. Это было бы странно признать даже самой себе, поэтому она ответила так, как умела. — Да, — сказала она. — И это к лучшему. Гарри кивнул. Не радостно, не печально, а серьёзно, как будто получил важное служебное назначение. Потом он спросил: — Ты хочешь этого? Вопрос был несправедливый, потому что слишком точный. Петуния могла бы сказать «нет», и это было бы правдой. Могла бы сказать «да», и это тоже было бы правдой, если под «этим» понимать его безопасность. Но по-настоящему честный ответ оказался где-то между. — Я хочу, — сказала она после долгой паузы, — чтобы тебе наконец не приходилось извиняться за то, что ты существуешь. Гарри посмотрел на неё очень внимательно, с тем ребёнкиным выражением, когда ещё не всё понимаешь, но уже догадываешься, что услышал что-то важное. — Я разве извиняюсь? Петуния взяла у него пустую чашку и отвернулась к раковине, потому что некоторые разговоры легче вести не лицом к лицу. — Постоянно, — сказала она. На кухне стало тихо. Старый холодильник тяжело вздохнул, как человек, который давно состоит при семейных тайнах и ничего хорошего от них не ждёт. За окном кто-то хлопнул дверью машины. В комнате слабо дрогнула штора, но не загорелась. Гарри молчал дольше обычного, и Петуния не торопила его. Она вообще редко торопила то, что должно было однажды быть понято само, иначе понимание превращается в чужую мысль, случайно застрявшую в голове. Наконец он сказал: — А если там мне тоже будет не по себе? Петуния закрыла кран, вытерла руки и повернулась. — Тогда, — ответила она, — это уже будет не потому, что ты единственный такой. Это было, конечно, очень скромное обещание. Не счастье, не дружба, не чудесное принятие, о котором так любят говорить люди, лично никогда не бывшие посторонними. Всего лишь вероятность разделённой странности. Но в их обстоятельствах это и было самым серьёзным подарком. В тот вечер Петуния рассказывала о Лили дольше обычного. Она рассказала, как в детстве та однажды убеждала её, что лягушки на пруду поют громче перед дождём, потому что знают расписание погоды. Рассказала, как Лили умела бесить взрослых своей невежливой радостью, словно мир был для неё не набором запретов, а интересным возражением. Рассказала, как сильно ей самой хотелось иногда ударить сестру просто за то, что той всё так легко удаётся быть живой. Гарри слушал, подперев подбородок рукой, и не заметил, что чайник уже минуту как закипел. На этот раз он снова посвистывал что-то смутно торжественное. Петуния бросила на него взгляд и неожиданно для себя сказала: — Если уж ты собираешься в эту школу, то хотя бы объяснишь мне, почему чайник опять исполняет государственный гимн. Гарри впервые за весь день рассмеялся по-настоящему, без осторожности, и чайник немедленно засвистел громче, как будто обрадовался, что в доме наконец произошло что-то, не требующее огнетушителя.