Боже, храни Королеву!

Глава третья. Школа, в которой странность оказалась массовым явлением Поезд в Хогвартс, если смотреть на него глазами мальчика, который до этого перемещался главным образом между старой квартирой, библиотекой, продуктовым магазином и иногда — с тщательно дозированным участием судьбы — квартирой собственной тёти, был не просто поездом. Он был убедительным аргументом в пользу того, что реальность, вероятно, всё это время скрывала от него вторую половину инструкций. В нём было всё, что и положено поезду: коридоры, окна, полки, багаж, запах ткани, металла и несвежего угля, дети, которые уже начинали вести себя так, словно школьный год — это не катастрофа, а социальная возможность. И при этом в нём же находилось слишком многое из того, чего в нормальном поезде быть не должно: совы, клетки, котлы, мантии, оживлённые разговоры о предметах, существование которых обычный человек счёл бы либо шуткой, либо поводом сменить тему. Гарри, впрочем, не успел как следует насладиться масштабом происходящего, потому что был занят вещью куда более прозаической и потому особенно мучительной: он пытался не выглядеть потерянным. Это почти всегда было его первой стратегией в новых местах. Потерянный ребёнок привлекает внимание. Внимание ведёт к вопросам. Вопросы ведут к объяснениям. Объяснения редко заканчивались хорошо. Поэтому он втащил чемодан в первое попавшееся полупустое купе, сел у окна и придал своему лицу то выражение сдержанной сосредоточенности, которое Петуния называла «неплохо для человека, делающего вид, будто у него есть план». Плана, разумеется, не было. У него был чемодан, школьная форма, список вещей, палочка, от которой он до сих пор слегка внутренне вздрагивал, и острое, почти физическое ощущение, что обычная логика мира только что уступила место другой логике, о которой его не потрудились заранее предупредить. В таких обстоятельствах даже сидеть прямо уже считалось достижением. Первые несколько минут он просто смотрел в окно и пытался одновременно не упускать ничего важного и не производить впечатления человека, для которого каждый проходящий мимо ребёнок является этнографическим открытием. Это было непросто. Мимо сновали дети, уже прекрасно ориентирующиеся в происходящем, и дети, напротив, выглядевшие так, будто их ещё утром собирались отправить в одну школу, а к полудню, не посоветовавшись, заменили весь жизненный маршрут. Гарри почти сразу научился различать их по тому, как они держались. Те, кто вырос в магическом мире, были взволнованы, шумны, иногда хвастливы, но почти никогда не выглядели сомневающимися в своём праве здесь находиться. Те же, кто, как он сам, пришёл из мира обычного, сидели чуть прямее, слушали чуть внимательнее и чаще всего говорили с той осторожностью, которая вырабатывается у детей, уже знающих, что одну и ту же фразу можно произнести так, чтобы тебя сочли странным, и так, чтобы тебя сочли приемлемым. Когда дверь купе отъехала в сторону, Гарри машинально поднял голову и почти сразу понял, что перед ним именно такие дети. Первой в дверях появилась девочка, державшая книги с таким видом, будто книги — это не багаж, а вид моральной опоры. У неё были густые волосы, уже начинавшие спорить с представлениями о порядке, и лицо человека, для которого разум — не украшение, а инструмент выживания. За ней стоял темнокожий мальчик, смотревший по сторонам с тем особым, спокойным вниманием, которое свойственно людям, привыкшим сначала оценивать комнату, а потом уже окончательно в ней располагаться. — Здесь свободно? — спросила девочка. — Да, — ответил Гарри. Она вошла первой, как человек, не считающий нужным разыгрывать лишнюю неуверенность, и тут же сказала: — Я Гермиона Грейнджер. А это Дин Томас. — Привет, — сказал Дин, поставив чемодан на полку и сев напротив Гарри. — Надеюсь, мы не слишком вторглись. Фраза была вежливой, но не формальной. И это сразу отметило в нём нечто близкое. Люди, которым никогда в жизни не приходилось думать о вторжении в чужое пространство, так обычно не выражаются. — Нет, — сказал Гарри. — Всё нормально. Гермиона устроила книги на коленях, словно не доверяла полкам, и посмотрела на Гарри с тем прямым, не слишком церемонным интересом, который в других обстоятельствах мог бы показаться допросом, но здесь ощущался как признак привычки сперва понять обстановку, а уже потом расслабляться. — Ты тоже первый раз? — спросила она. Вопрос был настолько очевидным, что Гарри сначала не понял, что именно она имеет в виду: первый раз в школе, первый раз в магическом поезде или первый раз в жизни в ситуации, где наличие палочки в кармане не считается криминальной метафорой. Судя по выражению её лица, Гермиона имела в виду всё сразу. — Да, — сказал он. — Я ничего не знаю. — Я тоже, — отозвалась она немедленно, и именно скорость ответа показала, до какой степени ей важно было это произнести. — Я прочитала всё, что можно было купить, но это, конечно, не одно и то же. — У нас дома, — сказал Дин, опираясь локтем о подоконник, — до сих пор никто толком не понимает, как всё это работает. Мама решила, что если в письме сказано «школа», значит, к этому можно относиться конструктивно, но, по-моему, даже она не до конца верит, что я не попаду на телевидение в разделе «странные происшествия недели». Это прозвучало так буднично, что Гарри вскинул глаза быстрее, чем собирался. Дин заметил это и усмехнулся. — Что? — спросил он. — У тебя тоже была стадия, когда все вокруг делали вид, будто если не называть вещи своими именами, они перестанут происходить? На этот раз Гарри кивнул уже без колебаний. Гермиона выдохнула — коротко, почти незаметно, но с явным облегчением. — Хорошо, — сказала она. — Значит, это не только у меня. Я уже начала подозревать, что дело частично в характере. — В каком смысле? — спросил Гарри. Гермиона слегка поджала губы. — В том, что когда у тебя и так нет привычки быть для окружающих особенно удобной, люди очень быстро решают, что любые странности — просто продолжение твоей личности. У нас в школе меня и без магии считали... — она на секунду замялась, не подбирая слово, а решая, стоит ли его вообще произносить, — чрезмерной. — Это как? — спросил Дин с неподдельным интересом. — Это значит, что если девочка много читает, отвечает быстрее остальных, поправляет учителей и при этом у неё в нервные моменты сами собой трескаются карандаши, общество довольно быстро приходит к выводу, что проблема комплексная. Дин расхохотался. Гарри тоже улыбнулся, хотя не столько над самой формулировкой, сколько над тем, с каким сухим достоинством Гермиона выдала собственный приговор обществу. Она явно не жаловалась. Она классифицировала. Они проговорили так почти весь первый час, сперва осторожно, а затем всё свободнее. Разговор, как это часто бывает между детьми, внезапно оказавшимися в ситуации общего незнания, развивался рывками, но по какой-то внутренней логике. Сначала обсуждали книги. Потом школьную форму. Потом предметы, названия которых звучали так, будто были придуманы человеком, не верящим в необходимость краткости. Потом вдруг, почти незаметно, перескочили к дому, а от дома — к тем мелким подробностям, которые почему-то всегда оказываются ближе к правде, чем официальные биографии. Выяснилось, например, что Гермиона до последнего пыталась составить себе представление о магическом мире по книгам, и это производило на неё одновременно успокаивающее и раздражающее воздействие: успокаивающее, потому что текст всё-таки лучше хаоса, раздражающее — потому что никто из авторов, видимо, не счёл нужным подробно объяснить, как именно ребёнок должен относиться к факту, что его прежняя жизнь внезапно получила новый, ретроспективный смысл. Выяснилось, что Дин, напротив, первое время относился ко всему с настороженной иронией, потому что, по его словам, «если тебе в одиннадцать лет сообщают, что ты волшебник, очень хочется сначала выяснить, не разыгрывают ли тебя как-то особенно дорого и изощрённо». Гарри слушал и говорил меньше, чем они, но с каждой минутой чувствовал, как внутри него понемногу ослабевает один из самых старых зажимов: необходимость держаться так, будто любое следующее слово может сделать его окончательно чужим. Позже, когда поезд уже давно набрал скорость, а купе превратилось в проходной двор из новых учеников, заглядывающих, теряющихся, ищущих жаб, пергамент, свободные места или просто подтверждение, что они не единственные здесь выглядят несколько ошеломлённо, к ним присоединились ещё двое. Сначала в дверях появилась девочка с серьёзным лицом, аккуратно заплетёнными волосами и тем выражением достоинства, которое чаще всего формируется у детей, слишком рано понявших, что если не держаться собранно, взрослые начнут трактовать твою растерянность как свойство характера. — Простите, — сказала она. — У вас случайно нет лишнего пера? У меня всё исчезло. — Исчезло? — переспросил Дин с интересом. — Я бы предпочла версию «потерялось», — ответила девочка, входя. — Но, учитывая обстоятельства последних нескольких лет, не думаю, что это честно. Гермиона тут же полезла в сумку. — Держи. Я Гермиона Грейнджер. — Салли-Энн Перкс, — сказала девочка, принимая перо. — Спасибо. Она не ушла сразу. Вероятно, потому, что купе уже излучало ту редкую, почти физическую форму безопасной неловкости, в которой можно задержаться, не чувствуя себя лишней. Салли-Энн села с краю и сначала больше слушала, чем говорила, но по тому, как быстро и точно реагировала на отдельные реплики, было понятно: она понимает общий код этого разговора гораздо лучше, чем делает вид. Чуть позже к ним заглянул ещё один мальчик — светловолосый, аккуратный, безукоризненно вежливый и с тем едва заметным выражением культурного шока, которое особенно хорошо смотрится на детях, до последнего уверенных, что их жизнь будет развиваться по приличному, заранее утверждённому маршруту. — Простите, — сказал он. — Здесь не пробегала кошка? Или, возможно, кто-то видел, как она убегала организованно? — Нет, — ответил Дин. — Но заходи, если хочешь. У нас тут уже почти конференция. Мальчик моргнул, как будто не был уверен, шутка это или приглашение, а потом решил принять обе версии. — Я Джастин Финч-Флетчли, — сказал он, проходя внутрь. Имя повисло в воздухе с такой законченной английской добропорядочностью, что Дин не удержался: — Ты звучишь как человек, которого должны были отправить в школу, где всё очень старое, очень дорогое и все играют в крикет из принципа. Джастин, к чести своей, не обиделся. — Меня почти туда и отправили, — сказал он. — Собственно, именно это и должно было со мной произойти до того, как выяснилось, что у меня, по всей вероятности, другие академические перспективы. Теперь рассмеялись уже все, включая Гарри. Джастин сел, отряхнул рукав с той лёгкой автоматической аккуратностью, которая, видимо, была у него врождённой, и через несколько минут разговор пошёл так, словно они знакомы дольше, чем один час в пути. То, что объединило их по-настоящему, возникло не сразу. Сначала это были просто совпадения в интонациях, узнавание в мелочах, одинаковая настороженность к вещам, которые для магически воспитанных детей казались очевидными. Однако к вечеру в купе уже сложилось нечто более определённое: они не просто были новичками, они были детьми из мира, где магия до сих пор не имела легального названия. Это, как выяснилось, сообщало разговору особую плотность. — У вас дома тоже, — спросил Дин, постукивая пальцем по стеклу, за которым серые поля уже начинали уступать место сумеркам, — всё долго пытались объяснять чем угодно, кроме правды? — Конечно, — сказала Гермиона. — Мама сначала решила, что я нервничаю. Потом — что у меня необычное влияние на электрику. Потом, когда в гостиной лопнули все лампочки разом, папа предположил, что это проблемы с проводкой. Причём я абсолютно уверена, что он и сейчас в глубине души считает теорию с проводкой более научной. — У нас был чайник, — сказал Гарри прежде, чем успел подумать, что говорит вслух. Все посмотрели на него. — Какой чайник? — спросила Салли-Энн. Гарри чуть пожал плечами. — Старый. Очень старый. У тёти вся техника старая, потому что новая рядом со мной не выживает. А этот чайник иногда свистит гимн. Наступила пауза. Не неловкая, а оценочная. — Честно говоря, — сказал наконец Джастин, — это, возможно, самая британская форма магической нестабильности, о которой я слышал. — Он не всегда свистит, — зачем-то уточнил Гарри. — Это, по-моему, даже хуже, — заметила Гермиона. — Если бы всегда, это была бы закономерность. А так это ощущается как политическое мнение. Салли-Энн, до этого молчавшая, вдруг коротко хмыкнула — и это, как сразу выяснилось, было у неё эквивалентом полноценного смеха. — У меня дома шкаф открывался, — сказала она. — Когда я злилась. Сначала родители думали, что перекосило петли. Потом им пришлось признать, что петли, конечно, можно не уважать, но настолько систематически они сами не реагируют. — А у меня, — сказал Джастин, — каминная решётка один раз вспыхнула, когда я был в ярости. Родители после этого три недели обсуждали качество угля, воспитание и необходимость спокойнее относиться к жизни, как будто проблема заключалась в темпераменте, а не в огне. — Меня в школе называли фокусником, — вставил Дин. — Хотя я вообще ничего специально не делал. Просто однажды у учительницы расплавилась ручка. А потом у завуча. И почему-то это сочли моим способом выражать отношение к системе образования. — А это было? — спросила Гермиона. Дин задумался. — Ретроспективно? Отчасти. Эта фраза окончательно всё решила. С этого момента они уже не были просто случайными попутчиками. Они стали тем, чем становятся дети, впервые услышавшие, что чужая странность устроена по тем же законам, что и твоя: свидетелями взаимной нормализации. К Хогвартсу они приехали уже в том странном состоянии, когда знакомство ещё не оформилось в дружбу, но внутренняя дистанция резко сократилась. Каждый из них всё ещё нервничал сам по себе, но уже не нервничал в пустоте. Дальнейшее — лодки, чёрная вода, свет на башнях, первый вид на замок, который словно намеренно строили так, чтобы любой нормальный человек почувствовал себя одновременно восхищённым и архитектурно униженным, — обрушилось на них с такой силой, что разговор почти прекратился. Гарри сидел в лодке рядом с Дином, а впереди, ближе к носу, Гермиона так явно старалась всё рассмотреть и запомнить разом, что даже её волосы, казалось, напряглись в интеллектуальном усилии. Салли-Энн сидела очень прямо, обеими руками держась за край, как человек, решивший не доставлять панике никаких видимых преимуществ. Джастин, даже в полутьме ухитрявшийся выглядеть воспитанно, смотрел по сторонам с выражением светской выдержки, за которой совершенно очевидно скрывался полноценный культурный шок. Распределение все пережили по-разному, но не так сильно, как можно было ожидать. Слишком многое за день уже произошло, чтобы говорящая шляпа окончательно выбила почву из-под ног. Гарри, правда, отметил про себя, что если рассказать Петунии о существовании предмета одежды, публично комментирующего чужие личные качества, она, вероятно, сочтёт это неоправданной вольностью и предложит для начала научить предмет манерам. Эта мысль неожиданно успокоила его. За ужином было шумно, торжественно и чересчур многолюдно, а потому настоящие разговоры начались позже, уже в спальне, когда первый день наконец перестал быть церемонией и стал просто ночью среди других детей. Гарри, который до сих пор не мог решить, чувствует ли он себя здесь более свободным или просто менее уникально странным, сидел на диване в гостиной, слушал обрывки разговоров и вдруг понял, что вопрос, вертевшийся у него в голове весь день, если не дольше, не даст ему уснуть, пока он его не задаст. — У вас были друзья до школы? — спросил он. Сказано это было не громко, почти в воздух, но ответило сразу несколько человек, а это уже само по себе означало, насколько точно он попал. Первой, разумеется, откликнулась Гермиона. — Не особенно, — сказала она, отложив книгу, хотя было заметно, что книга у неё выполняет в такие моменты роль щита. — То есть формально — да, вокруг меня всегда были дети. Но это не совсем считается дружбой, если люди проводят с тобой время только до тех пор, пока не замечают, что ты слишком много знаешь, слишком быстро отвечаешь и при тебе начинают происходить необъяснимые вещи. Меня довольно быстро начали считать… — она поморщилась, — фриком. Последнее слово она произнесла не с обидой, а с сухим научным интересом к ущербности чужой классификации. Однако Гарри всё равно почувствовал, как в нём что-то откликается. — Меня тоже, — сказал Дин. — Или не прямо так, но по смыслу. У нас никто не говорил “фрик”, потому что школа была приличная и все притворялись цивилизованными. Но когда в твоём присутствии сначала трескаются линейки, потом плавятся ручки, а потом кто-то замечает, что ты «слишком спокойно это воспринимаешь», итог, в сущности, тот же. Салли-Энн сидела на краю кресла, сложив руки на коленях. — У меня не было друзей, — сказала она спокойно. — Были девочки, которые сначала считали меня удобной, потому что я тихая. А потом выяснялось, что рядом со мной начинают исчезать их вещи, двери хлопают сами собой и учительница почему-то забывает, кого именно собиралась ругать. После этого они решали, что я странная. Или нечестная. Или обе версии сразу. Джастин, до этого слушавший с тем очень вежливым вниманием, которое у него, по-видимому, заменяло внешние проявления напряжения, слегка наклонил голову. — У меня, — сказал он, — были главным образом хорошо воспитанные знакомые. Это, как выяснилось, не одно и то же. Когда люди чувствуют, что рядом с тобой что-то не вполне подчиняется нормальным правилам, они становятся особенно учтивыми. Это своего рода санитарный кордон в форме хороших манер. Даже Гермиона не удержалась от смешка. Тогда Гарри, сам не ожидая от себя такой откровенности, сказал: — У меня не было никого. Один раз мальчик пришёл ко мне домой, а потом его игрушечная машинка уехала по стене. После этого мы больше не виделись. На секунду в комнате стало тихо. — По всей стене? — спросил Дин с уважением. — Да. — Вертикально? — Да. — Впечатляет, — заключил Джастин. Все засмеялись, и именно в эту секунду Гарри впервые за весь день испытал что-то новое и почти неузнаваемое: облегчение, не содержащее ни извинения, ни ожидания осуждения. Они смеялись не над ним. Они смеялись из той точки общего опыта, где чужая катастрофа уже не сенсация, а разновидность биографии. После этого разговор уже не остановить было невозможно. Гермиона призналась, что в старой школе её считали не только странной, но и, что, по её мнению, было гораздо обиднее, «социально утомительной», потому что ни дети, ни взрослые не любят, когда девочка одновременно умнее их, нервирует их и ещё к тому же, судя по всему, влияет на физические свойства окружающих предметов. Дин рассказал, что однажды в попытке не выделяться специально просидел неделю тише воды, ниже травы, а к пятнице в классе сам собой сорвался глобус, и это окончательно испортило его репутацию человека, от которого не ждут метафизического мнения о географии. Салли-Энн сообщила, что её мать некоторое время была уверена, будто все странности происходят из-за подросткового стресса, хотя Салли-Энн на тот момент было девять, и эта теория, по мнению самой Салли-Энн, оскорбляла и стресс, и подростковый возраст. Джастин признался, что самым тяжёлым для него была даже не сама магия, а необходимость всё время выглядеть безупречно разумным, чтобы никто не решил, будто происходящее вызвано не неизвестной силой, а каким-нибудь моральным дефектом. Постепенно стало очевидно, что Гарри задал не просто вопрос. Он вытащил на свет нечто, что лежало почти у всех одинаково глубоко. Почти никто из них не пришёл в Хогвартс из детства, где его принимали без оговорок. Почти всех считали не такими. Не обязательно злыми, не обязательно опасными, но уж точно неудобными. Магия для них была не только чудом, но и запоздалым объяснением. И в этом объяснении, как ни странно, было больше утешения, чем в самом факте принадлежности к волшебному миру. На следующий день, когда восторг от замка слегка уступил место усталости от расписаний, лестниц, чужих фамилий, странных предметов и необходимости всё время догонять невидимый культурный контекст, они снова нашли друг друга. Не потому, что уже стали друзьями в полном смысле слова, а потому, что около друг друга было проще. За столом Гермиона села рядом с Гарри и почти сразу начала возмущаться отсутствием понятной логики в перемещении лестниц. Дин принёс чай и заявил, что если школа уж настолько намерена впечатлять, она могла бы хотя бы не устраивать архитектурных ловушек до завтрака. Салли-Энн, сев напротив, сухо заметила, что, возможно, всё учреждение задумано как тест на пригодность к жизни в систематически непоследовательной реальности. Джастин, появившийся последним, поставил чашку и произнёс с искренней учтивостью: — Мне кажется, магический мир мог бы проявить чуть больше структурной доброжелательности к новичкам. Гермиона посмотрела на него с явным уважением. — Это выдающаяся формулировка, — сказала она. — Спасибо, — ответил Джастин. — Я учусь высказывать глубокое недовольство так, чтобы оно звучало прилично. Так это и началось: не с торжественной клятвы, не с громкой идеи, а с привычки искать друг друга в моменты перегруза. В библиотеке, где Гермиона чувствовала себя почти естественно, а остальные — как люди, случайно вошедшие в храм её стихии. В коридорах после уроков. За ужином, когда разговоры о магических семьях, родовых привычках и совершенно непонятных традициях становились слишком утомительными. В маленьких пустых классах, где можно было просто сидеть и вспоминать мир, из которого они пришли, без необходимости защищать его и без страха, что его сочтут второсортным. Одна из первых таких встреч произошла вечером, когда за окном лил дождь, а в Хогвартсе, как выяснилось, дождь не просто шумел, а вёл себя с некоторым драматическим самоуважением. Они сидели в свободном классе с чайником, добытым неизвестно откуда, и с кружками, каждая из которых выглядела так, словно прожила уже не одну школьную реформу. — Я скучаю по обычным вещам, — вдруг сказал Дин, крутя ложку в чашке. — По телевизору, например. — По телевидению? — переспросила Гермиона. — Да. По тому, что оно просто работает. Ну или не работает, но хотя бы предсказуемо. И по новостям. И по футбольным результатам. — Я скучаю по автобусам, — неожиданно сказала Салли-Энн. — Это звучит ужасно, но мне нравилось ехать и смотреть в окно, зная, что маршрут у автобуса уже есть и он не передумает на середине дороги. — Я скучаю по тостам, — сказал Гарри. Все посмотрели на него. Он пожал плечами. — У нас дома был тостер, который однажды начал выбрасывать хлеб до того, как его туда клали. После этого тётя его убрала. Я теперь не доверяю ни технике, ни завтракам, но всё равно скучаю по идее нормального тоста. — Это удивительно грустно, — заметил Джастин. — Это удивительно британски, — возразил Дин. — Я скучаю по тому, — сказала Гермиона после короткой паузы, — что в обычном мире есть вещи, о которых можно говорить с уверенностью, что все в комнате их понимают. Королева. Дорожные знаки. Рождественские передачи. Дождь. Школьные собрания. Даже отвратительные столовские пудинги. — Королева, — повторил Дин, задумчиво глядя в чай. — Самое магловское, что можно вообразить, — сказала Салли-Энн. — Не совсем, — заметил Джастин. — Но достаточно символическое. — “Боже, храни Королеву”, — сказал Гарри почти машинально, просто потому что фраза сама сложилась из их разговора, чая, дождя, английской школы и всего того странного чувства, в котором ностальгия смешивается с иронией. Наступила пауза. Потом Гермиона медленно поставила чашку. — Это невозможно, — сказала она. — Значит, подходит, — сказал Дин. — Это звучит как тайное общество очень уставших маглорождённых, — заметила Салли-Энн. — В сущности, — сказал Джастин, — именно этим мы и являемся. Так у них появилось название раньше, чем появился клуб в формальном смысле. Но, как это обычно бывает с настоящими вещами, название просто успело зафиксировать то, что уже существовало. Они и без того собирались вместе. И без того рассказывали истории, которые раньше были причиной одиночества, а теперь становились поводом для узнавания. И без того создавали вокруг себя маленькое пространство, где можно было сказать: «Да, меня считали фриком», — и не ждать, что кто-то начнёт тебя утешать или исправлять. Со временем у «Боже, храни Королеву» появились свои негласные правила, хотя Гермиона и предлагала однажды записать их в тетрадь, на что Дин с искренним ужасом заметил, что клуб, созданный для спасения маглорождённых от чувства хронической неуместности, не должен немедленно превращаться в административную единицу. В итоге правила существовали устно и именно поэтому соблюдались почти безупречно. Чай обязателен, если его удалось достать. Никто не смеётся над тем, что в момент рассказа было страшно. Никто не обязан притворяться, будто уже всё понимает про магический мир. Разрешается скучать по обычным вещам без обвинений в недостаточной волшебности. Любая история о сломанной технике, подозрительных соседях или неверящих взрослых считается вкладом в общую культурную память. Никто не должен извиняться за то, что до школы жил как человек, которого мир слегка не признавал. Последнее правило никто не формулировал прямо. Но оно лежало под всеми остальными. Гарри оказался в центре этого круга не потому, что был самым громким, самым уверенным или даже самым остроумным. Напротив, он всё ещё часто замолкал посреди фразы, всё ещё слушал больше, чем говорил, и всё ещё временами проверял взглядом собеседника, безопасно ли продолжать мысль. Но именно он задавал те вопросы, от которых разговоры становились настоящими. — А ты тоже думал, что это только у тебя? — А у вас дома тоже делали вид, будто проблема в проводке? — Ты тоже старался вести себя тише, чтобы ничего не случилось? — Тебя тоже считали странным ещё до того, как стало понятно почему? Эти вопросы были простыми, но точными. Они не требовали эффектных ответов. Они просто открывали дверь в чужой опыт так, чтобы человек не чувствовал себя выставленным на всеобщее обозрение. Однажды вечером разговор зашёл о семьях. Это была опасная тема, и потому все поначалу держались осторожно. Гермиона говорила о родителях с любовью, но и с явной усталостью человека, которому придётся ещё много раз объяснять вещи, не имеющие разумного перевода. Дин признался, что дома до сих пор не решили, чем именно им следует гордиться: тем, что он волшебник, или тем, что из этого, возможно, когда-нибудь получится практическая польза. Салли-Энн рассказала о матери, которая долго считала, что все странности происходят из-за «эмоционального напряжения», как будто если дать ребёнку больше прогулок и витамины, он перестанет открывать шкафы силой душевного расстройства. Джастин, как обычно, был одновременно ироничен и точен. — Мои родители, — сказал он, аккуратно размешивая чай, — решили, что следует подходить к вопросу с достоинством. Поэтому мы все дружно вели себя так, словно приглашение в магическую школу — это просто очень нетипичная разновидность образовательной возможности. Но я почти уверен, что мама после каждого разговора уходила в соседнюю комнату и садилась, чтобы не упасть. Когда очередь дошла до Гарри, он сначала хотел отмахнуться. Его домашняя жизнь была слишком странной даже по их новым меркам, и в ней было слишком много такого, чему он сам не умел подобрать внятное объяснение. Но здесь уже существовало достаточно доверия, чтобы не уходить в молчание. — У меня тётя, — сказал он медленно, — не хотела, чтобы я жил с её семьёй. Никто не перебил. — Но и не хотела, чтобы я... — он замялся, — чтобы со мной что-то случилось. Поэтому она живёт со мной отдельно. В квартире. — Отдельно от мужа? — осторожно уточнил Джастин. — Да, — сказал Гарри. — Он и их сын иногда приходят. Я их почти не знаю. Я даже имён их не помню. На это уже никто не нашёлся с быстрым комментарием. Не потому, что было неловко, а потому, что все пытались сообразить, как в одной конструкции одновременно уживаются семейный долг, бытовая логика и такое количество тщательно организованного дистанцирования. — А квартира? — спросила Гермиона так мягко, как могла. И тогда Гарри рассказал. Про старые приборы, потому что новые рядом с ним не выживали. Про занавески, которые менялись десять раз в год, потому что он их поджигал. Про чайник, иногда свистевший гимн. Про то, как обычные люди рядом с ним чувствовали себя неуютно, даже если не знали почему. Про Петунию, которая ненавидела магию, но каждый вечер рассказывала ему о Лили так, словно между памятью и раздражением можно всё-таки выстроить мост. Когда он закончил, все некоторое время молчали. Первой отреагировала, как ни странно, Салли-Энн. — Это звучит, — сказала она после паузы, — как очень странная форма любви. Гарри посмотрел на неё. — Наверное, — сказал он. — Я никогда не думал об этом так. — Она ужасная, — заметил Дин без осуждения, скорее как человек, пытающийся разметить сложную моральную территорию. — Да, — согласился Гарри. — Но не совсем. — Она, по крайней мере, не отдала тебя обратно миру, который тебя не понимал, — тихо сказала Гермиона. Джастин слегка кивнул. — Некоторые люди, — сказал он, — обладают очень ограниченным эмоциональным словарём, но довольно устойчивым нравственным позвоночником. Это не всегда приятное сочетание для окружающих, но, как выясняется, полезное. Гарри улыбнулся. Он не был уверен, что Петуния оценила бы такую характеристику, но сама точность формулировки показалась ему почти успокаивающей. В тот вечер, возвращаясь в спальню, он вдруг понял, что произошло нечто большее, чем просто несколько удачных разговоров. В Хогвартсе он не перестал быть странным. Напротив, здесь странность была повсюду, и от этого она вовсе не становилась менее странной. Но впервые в жизни его особенности перестали работать как механизм изоляции. Вокруг оказались люди, которые не просто не отодвинулись, а узнали в его истории структуру собственной. И в этом было нечто настолько новое, что он пока ещё не умел радоваться этому открыто. Он только нёс его в себе как осторожно найденную вещь, которую пока рано показывать миру, но уже невозможно снова потерять. Позже, много позже, если бы кто-нибудь спросил, с чего именно начался клуб «Боже, храни Королеву», Гарри, возможно, вспомнил бы не само название, не чай, не дождь и не шутки о королеве. Он вспомнил бы этот первый вопрос: «У вас были друзья до школы?» И то, как быстро выяснилось, что почти ни у кого не было. Потому что именно там, в этом простом и почти детском признании общей неуместности, и родилось всё остальное.