Всё, кроме любви

Куликов вошел в свою квартиру, молясь, что не увидит в ней Светы. Но мечты не оправдались. Женщина тут же подбежала к двери с паспортом и какими-то бумагами. — Сереж, ну чего ты тянешь? — интонация сладкая, но в ней уже чувствуется ложка дегтя. — Нотариус ждёт. Я записалась. Сережа стоит в дверях, не проходит вглубь, и не подходит к женщине. — Нет, Свет. Она не сразу понимает. — Чего нет? — Я не буду тебя прописывать. Тишина оглушает квартиру, она смотрит на него так, будто он сказал, что земля квадратная. — Ты чего? — голос вновь становится отвратительно визгливым. — Мы же договаривались! — Мы ни о чём не договаривались. Ты сказала — я промолчал. — он говорит ровно, спокойно, хотя внутри всё трясётся. — Так вот. Я говорю сейчас. Нет. Она делает шаг вперёд, но он не отступает. — Сереж, ты что, с дуба рухнул? У меня ребёнок от тебя! Он смотрит на неё долго, прямо в глаза, переваривая в голове слова Брагина. А точно ли от него? Куликова терзают сомнения. Ему до жути боязно, что если Олег не прав, он обидит женщину, которая носит в себе его ребенка. Но все-таки решается. — Свет, а точно от меня, а? — он поднимает голову и смотрит ей в глаза, присаживаясь на тумбочку для обуви. Она замирает на секунду, теряется, но берёт себя в руки. — Конечно от тебя. А ты что, сомневаешься? — Сомневаюсь. Света бледнеет, но не от страха, а от злости. — Сереж, ты вообще?.. — она сжимает кулаки, слезы проступают на глазах — Это этот лысый тебе наговорил? Или твоя эта… Семенова? Услышав ее фамилию Куликов теряется. Она замечает его реакцию, и самодовольно улыбается. — Точно… Эта сучка… — Не смей, — голос Куликова становится жёстким. — О, защитник нашёлся! Нельзя значит о ней так? — Света кривит губы. — А я? Я кто? Я тебе ребёнка ношу! — От кого этот ребенок, Свет? — он спрашивает прямо, и смотрит на ее реакцию. Она замирает. Глаза бегают. — Ты себя слышишь? — Слышу. Я не знаю, чей он. И ты не знаешь. Или знаешь, но молчишь. — Он делает шаг вперёд, она отступает. — Ты врешь мне, для чего? Женщина теряется, всем видом показывая что сдается. Сережа потирает глаза и тяжело переводит дыхание. — Я не люблю тебя, Свет. И никогда не любил. Если ты скажешь мне, что ребенок не мой, я смогу быть с женщиной, которую люблю всем сердцем. Она смотрит на него. В глазах сначала пустота, потом боль, потом ярая, ненавистная жгучая злость. — Не любил? — переспрашивает она тихо. — Я кому год борщи варю? За кем трусы стираю? Ты клялся мне в чувствах, Куликов, ты кричал что хочешь со мной семью! — Это была ошибка, — тихо, спокойно парирует. — Я понял это, когда встретил Юлю. Света усмехается кривой и злой улыбкой. — Юлю, значит. — она кивает. — Ну и катись к своей Юле. Только ей ты тоже не нужен. Ты никому не нужен, Куликов. — Пусть будет так. — Сережа опускает глаза в пол. — Ты скотина, понял? Вы все в Москве такие! — голос срывается на крик. — Я его ребёнка таскаю, а он мне заявляет, что не любит! — Скажи, от кого ребёнок, — тихо отвечает Куликов, жмурясь от ее криков. — Скажи правду. И я помогу. Деньгами, чем угодно, машину свою отдам, все что хочешь. Только скажи что он не от меня, и уйди навсегда. Она смотрит на него. Дышит тяжело, часто. Потом закрывает глаза, глухо выдыхает. — Когда я ездила домой к маме, я познакомилась там с мужчиной. — она присаживается на стул, кладет руку на живот и принимается за рассказ — Ты сухарь, Сереж. От тебя доброго слова не дождешься. Я любовь у тебя вымаливала. И прекрасно знала, что ты неровно дышешь к своей этой… врачихе. А он меня полюбил. И я его люблю Сереж. Куликов вздыхает. Поднимает глаза в потолок и наконец чувствует, как десятитонная глыба свалилась с его плеч. — Я думала, ты не узнаешь, — продолжает она. — Думала, пропишусь, рожу, а там… — она замолкает. — А там что? — А там хоть трава не расти! Он хмыкает, и потирает глаза. Света подходит, поправляет ворот его рубашки и стыдливо целует его в щеку. — Прости, Серёж. Я дура. Он отстраняется. — Я ухожу, дам тебе время на то чтобы собрать свои вещи и уехать. Деньгами помогу, отдам все что у меня есть, только пожалуйста, езжай в свой Саратов. — Куликов хватает барсетку, ключи от машины и телефон. — Как соберешься, дай мне знать. — Сереж, куда ты пойдешь?! Оставайся дома! Она бежит за ним, но уже поздно. Выглядывает в дверной косяк, и наблюдает за тем, как его силуэт удаляется по лестнице вниз.

***

Сережа вылетает из подъезда, и впервые за последнее время дышит полной грудью. Ему наконец не нужно врать, не нужно переживать о том, что женщина которую он просто напросто пожалел теперь носит его ребенка, не нужно думать о том, как в очередной раз наврать ей где ночевал сегодня. Он достает телефон из кармана, чтобы позвонить Семеновой. Зайдя в их чат мужчина видит сообщение с просьбой приехать. Все органы, кажется, падают с грохотом вниз, и он летит к своей машине. Куликов доехал за двадцать минут. Не потому что близко, даже напротив. Просто потому что гнал как сумасшедший, опасаясь что вновь потеряет свой шанс. Мужчина забежал в цветочный, взял самый красивый букет белых роз и маленького, плюшевого мишку. Юля много раз говорила что коллекционирует медведей, но он как-то пропускал это мимо ушей до сегодняшнего момента. Да он многое пропускал… То работа, то Света, то Брагин, то сыну нужно помочь. А сейчас все бы на свете отдал за то, чтобы просто рядом посидеть, и послушать ее рассказы про свою коллекцию парфюма в шкафчике, про то как она училась в медицинском, про ее взрослую дочь. Да вообще про все, лишь бы она снова с ним заговорила. Сережа вышел из машины, глубоко вдохнул и посмотрел на ее окна, в которых горел свет. Как же он соскучился за чертовых два дня, а раньше ему казалось, что он в принципе ни по кому скучать не умеет. Руки тряслись бешено, когда мужчина нажимал на дверной звонок. Та минута, что Семенова не открывала ему — показалась в тысячу раз длиннее вечности. Света — больше не его груз, и это радует. Но что делать с Юлей? Он готов биться о заклад, что себя ненавидит. Ненавидит за то, как вел себя весь этот чертов год, в принципе всю свою гадкую фальшивую натурку. И только когда он выпил Семенову до дна, он понял, что все что ему нужно это не банальный безэмоциональный секс. — Кто там? — голос тихий, едва дрожащий. Она сама прекрасно понимает, кто там. — Юль, это я. — он вздохнул, отряхнул цветы, и посмотрел в глазок. Семенова за дверью встрепенулась. Положила голову на дверной косяк, стараясь понять как себя вести, и как ему все рассказать. — Подожди минутку. Она пробежала на кухню, с истерическим выражением лица. — Нин, он пришел. — тихо, почти шепотом, чтобы Куликов не дай Бог не подслушал. — И славно. — блондинка улыбается — Я в комнате посижу, не буду вам мешать. — Дубровская мягко обнимает Юлю за плечи — Не нервничай, все будет хорошо. Мгм? Когда брюнетка кивает, Нина убегает в спальню закрывая за собой дверь. Юля топчется на месте, поправляя шелковый халат, но все-таки решается. Женщина открывает дверь. Кажется, будто все на свете эмоции, которые только имеют место быть, грохаются на голову как ледяная вода, обливают, окутывают, и ей хочется согреться. Она обнимает себя руками, смотрит на него с головы до ног и хмыкает, когда видит его нелепые подарки. — Проходи. — Она разворачивается спиной, и идет прямиком на кухню, пока он мнется в коридоре. — Заходи, говорю, чего стоишь? Он кладет мишку на тумбочку в прихожей и проходит следом. Юля стоит спиной у кухонного стола, скрестив ноги. — Кофе будешь? — спрашивает не оборачиваясь. — Буду. — он вздыхает, думая про себя какая же это все нелепость. Цветы лежат на стуле, он не может найти нужных слов. — Американо? Это все так немыслимо комично, что хочется взвыть от недоговоренности и злости. — Давай его. — Куликов присаживается на стул, не отрывая взгляда от Семеновой. Ее изящные руки, держащие турку с кофе, нежные плечи, едва заметно содрогающиеся под шелковым халатом бардового цвета то ли от холода открытого окна, то ли от нервов, мягкие волосы, которые волнами опускаются на плечи и окутывают шею своей густотой. — Я позвала тебя, чтобы кое-что рассказать. — она все еще не поворачивается к нему лицом. Достает банку с сахаром, кладет пару ложек себе в кружку. Он слушает молча, не отводя взгляда и молясь чтобы она повернулась и они сошлись в зрительном контакте. — Я не знаю, может ты подумаешь, что я больная истеричка, и хочу разрушить твой брак… — она ухмыляется — Но я кое-что знаю о твоей Свете. Турка кипит, заливая черным и густым кофе всю кухонную печку. — Черт… — она хватает полотенце с раковины и пытается остановить этот вулкан. — Если ты о том, что ребенок не мой — я уже знаю. — Куликов говорит это так спокойно, так обыденно. Юля оборачивается вмиг, удивленно смотря в его глаза. Турка переворачивается, и вся эта почти ядовитая смесь выливается брюнетке на пальцы. Она вскрикивает, и Сережа тут же подлетает к ней. — Черт… — Семенова почти плача сует руку под кран с холодной водой, надеясь, что это поможет. Но это не помогает, рука краснеет, и вся боль что таилась внутри все эти двое суток без сна вырывается наружу. — Нужно холодное приложить, сейчас. Сейчас. — он мечется, открывает холодильник и достает оттуда пакетик со льдом. Подбегает к ней, берет обожженную руку и прикладывает холодное, обнимая ладонь двумя руками. Она беззвучно плачет, но не от боли обожженной руки, а от того, что он стоит рядом, держит ее руки, пытается помочь. — Нормально. Все нормально. — она вырывает руку из его хватки и встряхивает. — Пройдет. — Юль, не пройдет, нужно приложить холодное. — он хватает ее руку и снова заключает ее в свои ладони. — Это я виноват, все беды от меня. — он хмыкает, а Семенова вздыхает. — Глупости не говори. — она успокаивается, вытирает слезы здоровой рукой и переводит дыхание. — Хватит, Сереж, не болит уже. Не болит. Брюнетка забирает пакет со льдом и выкидывает его в урну. — Откуда ты знаешь про ребенка? — она смотрит ему прямо в глаза, понимая, что было бы логичнее, если бы этот вопрос задал ей он. — Она сама мне все рассказала. — Куликов держит зрительный контакт, будто на кону вся жизнь. — Ммм. — Юля улыбается — Смело. — Да плевать. Сережа недолго думая кладет руку на кисть Семеновой, и она невольно трепыхается. Будто каждое его действие обжигает сильнее, чем чертово кофе. Он сжимает ее кисть, не отводя взгляда водит пальцем по ее нежной руке. — Юль… — он смотрит все тревожнее, стараясь спугнуть. Ему кажется, что то что она до сих пор не прописала ему пощечину и не прогнала вон, уже вселенская победа. — Ты ела что-то за эти два дня? Она заливается в смехе. Ничего глупее он не мог спросить. — Ты бледная, болезненная. Когда в операционной свалилась и то выглядела свежее. — Это тебя интересует, Куликов? — Меня интересует все, что с тобой связано. — Врешь. — отчеканивает она и обходит Куликова, выходя из тесной близости. Брюнетка наливает воды в стакан, жадно выпивает его и садится за стол. — Раз уж ты все знаешь… То, в принципе, можешь идти. Нина слушает разговор в соседней комнате как в старом анекдоте, приложив к двери стакан. Жмурится, и беззвучно, губами, произносит: «Дура!» Он смотрит на Юлю как обгадившийся котенок, не меньше. Или как первоклассник, забывший сменку. — Можно я один вопрос тебе задам? — Куликов топчется на месте, сжимая кулаки. — Валяй. — Семенова отвечает лениво, безэмоционально. — Что я должен сделать, чтобы ты меня простила? Она смеется. — Исчезнуть из моей жизни навсегда, Сереж. Больше мне ничего от тебя не нужно. Куликов прикрывает глаза и кивает. — Ты все-таки к руке приложи какую нибудь мазь. Или хотя бы лед подержи подольше. Он разворачивается, и пройдя в коридор, быстро обувшись выходит из квартиры. Дубровская, убедившись что Сережа ушел, выходит из спальни и садится рядом с Семеновой за стол. — Ты дура, Юля. Самая настоящая. О таких даже в книгах не пишут. — Да знаю я. — Семенова достает из холодильника лед, прикладывает к руке и уходит в комнату, громко хлопнув дверью. — Ду-ра. — проговорив по слогам последний вердикт, Нина тяжело вздыхает.