Всё, кроме любви

Юля не слышала, как он приехал. Сначала стук дверцы машины, потом шаги по гравию, коим усыпана вся дорога от двора до дома, но Юля спала тем тяжёлым, провальным «сном без снов», когда тело просто отключается, потому что дальше терпеть себя никак не выходит. Очнулась от того, что кто-то открыл калитку. Сердце ухнуло куда-то вниз, в живот, в то самое место, которое адски ныло весь последний час. Она села накинув плед на плечи, и замерла. Медленные и тяжелые шаги, разрезающие пустоту приближались. Это был Куликов, она узнала бы их из тысячи. Юля не успела ни встать, ни спрятаться, ни придумать, что сказать, ведь пока она собиралась с мыслями, дверь отворилась, и он вошёл. В куртке и уличных ботинках, устремив взгляд в ее глаза — и у неё внутри всё будто оборвалось. — Ну привет, — тихо сказал, пряча руки в карманы. Она молчала. Сжала плед на груди с такой силой, будто это могло её защитить. — Ты один? — спросила шёпотом. — Один. — он закрыл дверь и прислонился к ней спиной. — Нина адрес дала. — Сдала все-таки, коза. Юля опустила глаза. В животе снова кольнуло — коротко, остро, как будто уколом. Она не подала вида, только сильнее сжала пальцы на пледе. — Ты знаешь? — спросила, не глядя. — Знаю. Она ждала вопросов, крика, обиды, да в принципе чего угодно, только не этой оглушающей тишины. А Сережа молчал, просто смотрел на неё: растрёпанную, бледную, с красными глазами, сидящую в холодном доме под одним пледом. — Юль, — он наконец шагнул к ней, медленно, как будто она приставила оружие к виску — Ты чего творишь? Она замотала головой, не давая себе заплакать. — Я не могу, Серёж. Я не могу ещё одного ребёнка… — голос надломился — Я старая, больная, у меня уже есть дочь… если этот родится с чем-то… — Дура, — он сел рядом, и будто осознав что она никуда не сбежит, со всей дури схватил ее и крепко к себе прижал. Она наконец расслабилась в его руках, когда он крепко-крепко, будто самое ценное что у него есть висит над обрывом, сжимал ее в своих объятиях. Она вырывалась, всхлипывая, била его по спине, но он молчал — лишь обнимал сильнее, крепче, хоть и казалось что уже некуда — будто все кости от еще одного нажима с треском разобьются и рассыпятся на миллионы кристаллов. Он молчал, все сильнее прижимая ее к себе, когда она плакала как маленькая беззащитная девочка. Целовал ее за уши, впускал пальцы в волнистые волосы, покрывал мокрые от слез щеки нежными поцелуями, и гладил по голове. Вдоволь нарыдавшись она подняла на него глаза, полные ужаса. — Сереж… Что мне делать? — Юля, дура — сказал так тихо и ласково, что у неё сердце сжалось — Какая же ты дура. — совершенно игнорируя тот факт, что слово «дура» пролетело в их диалоге уже раз пять, но прочими словами ее поступки описать не представлялось возможным. — Сереж… — Я никуда не уйду, ты поняла меня? И жалость тут ни при чём. — он взял её ладонь, прижал к своей щеке. — Ты меня слышишь? Я люблю тебя больше жизни, я хочу этого ребенка, я хочу чтобы мы стали родителями. — Ребенок может родиться больным. — Может родится. — ответил коротко, убирая прядь волос с ее опухших глаз — А может и нет. У нас целый склиф врачей, и все они наши друзья. Он с такой аурой уже должен быть здоровее всех. Чего один Брагин стоит, ну? Юля улыбнулась. Сережа взял ее за щеку, нежно притянув к себе. Покрыл все лицо поцелуями, от лба и до подбородка, пришептывая сладкие-сладкие фразы. Когда она успокоилась, он продолжал поглаживать ее по волосам, напоминая, что впереди у них самое светлое будущее которое только можно представить. Юля всхлипнула, прикрыла глаза, и в этот момент живот пронзила уже не игла, а нож. Боль нагрянула нежданно, коротко и рвано, да так, что перехватило дыхание. Она не вскрикнула, только выдохнула резко, как от удара, и согнулась пополам, вцепившись свободной рукой в его колено. — Юль? — он напрягся мгновенно. — Юль, что? — Ничего, — она выдохнула — Сейчас… сейчас пройдёт. — Не ври. — он наклонился, заглянув в ее глаза — Что болит? — Живот, — она не могла больше врать, понимая, что это может навредить ребенку — Немного… Просто… С утра болит. Семенова зажмурилась, осознавая что это очень плохой знак. Боль отпустила так же внезапно, как и пришла, и Юля даже выпрямилась, попытавшись улыбнуться. — А, все. Всё прошло. Куликов посмотрел на ее руки, дрожащие от страха, и мысленно подметил, что его дрожат не меньше. — Поехали в склиф, Юль. — Нет, — она встала и отшатнулась — Никуда я не поеду. Со мной всё… Она не договорила, новая волна накрыла с головой — в этот раз сильнее. Боль пришла откуда-то из глубины, низко, тянуще, и отдала в поясницу так, что ноги резко занемели. Юля вскрикнула, и схватилась за него обеими руками, повиснув на его плечах. — Мамочки… Не надо в больницу… — она сдавленно прошептала в его куртку. — Там ничего не сделают. Маленький срок… — А если выкидыш?! — он почти закричал, но взял себя в руки и сжал зубы — Ты понимаешь, что ты мне предлагаешь? Сидеть и смотреть, как тебе плохо? Юля подняла на него мокрые, мутные от слёз глаза. — Прости, — сказала тихо. — Прости меня, дуру. Он не ответил, просто поцеловал её в лоб, долго и крепко, не желая отрываться, будто хотел этим поцелуем забрать всю ее боль. Потом в щёку, потом в уголок губ — невесомо и осторожно, как будто в самый первый раз. — Всё будет хорошо. В следующую секунду он уже сорвал с неё плед, накинул на плечи, подхватил одной рукой под спину, другой — под колени, и поднял. Так легко, будто она ничего и не весила. Юля прижалась к нему, уткнулась носом в шею, и заплакала. Тихо, уже не от боли, а оттого, что он здесь, что он приехал, он рядом, и с ним ей ничего не страшно. Он одной ногой открыл дверь, вышел на крыльцо и пробежал по дурацкому гравию, не чувствуя ног, прижимая её к себе так сильно, будто она могла раствориться. Открыл дверь машины, осторожно посадил Юлю на пассажирское сиденье, пристегнул, а сам обошёл, сел за руль, и завёл машину с пол-оборота. — Сейчас — сказал, выезжая со двора. — Сейчас все будет нормально. Он быстро набрал номер Нины, между прочим, не меньше волнующейся чем он, и стал дожидаться гудков. — Да, Сереж, ну что? — Нина прикусила палец, опираясь на стойку регистратуры. — Нин, Брагину скажи, пусть зовет Покровскую, мы едем. — Ой, мамочки… Хорошо! Сереж… Дубровская не успела договорить, он кинул телефон на заднее сидение и ускорился. Машина влетела на территорию больницы так, будто за ними гнались. Сережа не помнил, как проскочил светофоры, как выжимал под сотню на разбитой дороге с кучей ям и камней, не помнил, как влетел на парковку, даже не заглушив двигатель, выскочил наружу, обежал машину и распахнул дверь. Не помнил, как схватил ее на руки и забежал в до боли родной склиф в качестве пациента. В приёмном покое их уже ждали. Нина стояла у стойки регистратуры, накручивая на палец прядь волос, и каждый раз, когда открывались двери, вздрагивала. Рядом, прислонившись плечом к стене, стоял Брагин. Олег рычал на Нину, лишь только она пыталась занервничать, и выглядел совершенно спокойным, но глаза все выдавали, они были серьёзные, внимательные, и смотрели в сторону входа так, будто ждали взрыва. Когда Сережа вбежал с Юлей на руках, Нина побелела так, что Брагин покосился на нее с мыслью «Тебя еще откачивать» — Господи, — выдохнула она и бросилась навстречу. — Юлька! Юлька, ты меня слышишь? — Все хорошо, Нин — Юля приоткрыла глаза, попыталась улыбнуться, но вышло не очень. — Покровскую позвали? — Сережа кинул жёстко, не останавливаясь и направляясь к смотровой. — Да, она сейчас, она уже… — Нина семенила рядом, не зная, куда деть руки. — Бежит короче. Брагин отлип от стены и пошел следом, заглянул в лицо Юле, потом перевёл взгляд на Сережу. — Ну делать вам нефиг, я смотрю, друзья. — сказал спокойно, даже лениво. — Отвали, Брагин, — рыкнул Куликов, но беззлобно, скорее в их тоне, по привычке. — Не отвалю. — он натянул перчатки и подошел к Юле. — У неё кровотечения нет, — отрезал Сережа предвещая вопросы, ведь это самый большой его страх, означающий ничто иное как выкидыш — Она просто… больно ей, короче. — О, ну если просто больно, тогда ладно, — Брагин скривился. — А я думал, реально что-то серьёзное. Пойду чай попью, раз мы тут ерундой страдаем. — Брагин, какой ты козел! Так бы тебе и вмазал. — прошептал Куликов почти на ухо другу, пока Покровская осматривала Юлю. — Давай чуть позже, а то я немного занят. — парировал Брагин, и потихоньку выталкивал Куликова из смотровой. — Ты куда меня толкаешь то? — Иди, вон, Нине помоги. — Брагин закрыл ширму смотровой, когда Сережа был за ее пределами. — Ты серьезно щас? — Куликов ухмыльнулся одной стороной лица, не веря в то что Брагин не шутит. — Серьезно. Рыпнешься — сам будешь ее лечить. Брагин кинул это и удалился. Сережа не обиделся, нет, он понимал, что пугливые родственники, путающиеся под ногами раздражают больше всего — и молча отошел от смотровой. Он знал что сам Юле помочь не сможет, поэтому еще раз сжал кулаки, и собрав всю волю в кулак, направился в ординаторскую — ждать, когда это все закончится.