Художник.

***

Что рисует художник, когда ему не хочется существовать в этом мире? Он рисует самые светлые воспоминания, которые у него были. Или, наоборот, переносит на холст свой внутренний мир — переживания, одиночество, страдание, которое он проживает наедине с собой. А может, он не один. Может, тот, с кем я расстался, тоже страдает, тоже потерял себя и не может принять потерю. А может, у него всё наоборот: он начал жизнь с чистого листа и радуется ей.

А я не могу. Хотя инициатива расстаться была именно от меня. Я решил, что наши отношения зашли в тупик, хотя на самом деле всё было хорошо. Мне просто показалось, что я устал. И всё-таки я был дурак, что упустил того, кого любил… люблю… и, наверное, буду любить всегда.

Я буду рисовать его на память. Ведь он один такой — тот, кто мог заставить моё сердце биться сильнее одной лишь улыбкой. Его глаза янтарного цвета, которые могли светиться от радости и потухли в тот момент, когда я вынес ему приговор.

После расставания он ещё хотел всё наладить, пытался вернуть нас. Но я отказал ему. И именно тогда у меня внутри всё рухнуло — в тот момент, когда слёзы текли по его щекам, когда я видел, как он уходит, и слышал его последние слова:

«Я никогда не перестану любить тебя».

Мне так хотелось тогда обнять его, попросить прощения, чтобы он простил… а он бы простил сразу. Я знаю это. Но я не сделал этого. Не дал нашим отношениям второго шанса.

Если он когда-нибудь снова придёт, смогу ли я попросить его остаться? Наверное, да. Потому что я не могу без него.

Каждый раз, когда я рисую его по памяти, я представляю, как он улыбается и после каждой законченной картины обнимает меня. И в эти моменты мне по-настоящему хорошо. Я рисую его глаза — светлые, весёлые, иногда грустные, а иногда такие, как сейчас, — со слезами, с болью в них.

Я веду кистью по прозрачным дорожкам слёз на его щеках, и рука начинает дрожать. Кисть срывается, мажет по лицу, и я замираю, боясь сделать лишнее движение. Внутри всё сжимается, сердце будто перестаёт биться — ему, как и мне, больно и горько.

На глазах выступают слёзы — те самые, которые я всегда скрывал. Предательские, тяжёлые. Я вытираю их рукой, откладываю кисть и отворачиваю картину от себя. Я не могу… не хочу смотреть, как он страдает, даже если это всего лишь изображение. Его слёзы — самое болезненное, что я когда-либо видел.

Я встаю и иду в комнату, где больше года не звучал его смех. Где когда-то разносились его стоны — громкие, тихие, с мольбой, с шёпотом, предназначенным только для меня. После него здесь никого не было.

Даже когда постельное бельё стиралось уже не раз, я всё равно вдыхал ткань, пытаясь найти хоть след его запаха. И не находил. Это злило меня. Я хотел чувствовать его, обнимать, целовать, быть ближе, как раньше, и не потерять снова.

Если судьба даст мне ещё один шанс, я его не упущу. А если нет — значит, так и буду бродить, как мумия, по этой квартире, делать то, что умею: рисовать и мечтать о светлой жизни с ним.

Я всегда спал на его стороне, на его подушке, пытаясь увидеть его во снах. Если он приходил, я старался запомнить каждую чёрточку его лица: глаза, которые теперь смотрят пустым взглядом, пухлые красные губы, которые я целовал нежно, никогда не грубя, его тело, к которому хотелось прикасаться снова и снова, чтобы хотя бы во сне вспомнить его вкус.

Когда я уже почти засыпал, в дверь постучали. Тихо — будто кто-то боялся войти. Я решил, что мне показалось, и отмахнулся. Но стук повторился — три раза подряд. Только он всегда так стучал.

Зачем он пришёл? Почему именно сейчас, в такое время?

Я встал с кровати и пошёл открывать. Рука дрожала, когда я повернул первый замок. Сердце будто ожило, рвалось наружу от мысли, что сейчас я увижу его, услышу, почувствую рядом. Второй щелчок — и дверь открылась.

Да, там стоял он. Тот, кто мне дорог до сих пор. Тот, кого я рисовал, кто приходил ко мне во снах.

Он немного изменился: стал выше, шире в плечах. В глазах — всё та же боль, что и в день, когда он ушёл. Лёгкая щетина делала его ещё более мужественным и красивым.

Но он больше не мой. Я даже мечтать об этом не имею права.

Мы стояли и смотрели друг на друга, не веря, что это происходит на самом деле— что он пришёл

– Прости, что так поздно… Ты, наверное, уже спал? — спросил Райнер.

А я не могу и слова сказать — так и застыл на месте: слушаю его голос с лёгкой хрипотцой, смотрю в его глаза, вдыхаю запах сладкого молока, который так искал весь этот год, и запоминаю всё, что есть сейчас.

— Нет, не ложился ещё, — соврал я. Но не для того, чтобы обидеть его своим враньём, а для того, чтобы он вошёл в нашу квартиру… и остался теперь навсегда.

— Тогда можно я попрошу у тебя в последний раз… — сказал он, и я перестал дышать, ожидая его просьбы.

В последний раз… Значит, он больше не появится здесь. Нет, этого я не позволю случиться. В третий раз я не отпущу тебя.

— Я завтра улетаю, возможно, навсегда. И хочу попросить… нарисуй меня ещё раз. На память для меня.

И всё-таки он улетает. Может, с кем-то… Но эти мысли я начал отбрасывать. Он не поступил бы так со мной, придя сюда, зная, что сам в отношениях.

— Заходи… и проходи в комнату, — мой голос дрогнул. Слёз не было, но он дрожал, как будто бы изнутри меня говорил кто-то другой.

Он это заметил. Проходя мимо, остановился, и теперь мы стоим совсем близко друг к другу. Но он не дал мне шанса что-то сделать — уходит, хотя рука уже была готова подняться и прикоснуться к его лицу, ощутить его щетину, колкую в ладони, смотреть бесконечно в его грустные глаза и сделать так, чтобы они снова светились.

Я только провёл его взглядом и, закрыв дверь, пошёл туда, куда ушёл и он.

Придя в мою небольшую комнату для рисования, я увидел, что Райнер держит в руках свой портрет — те самые глаза, которые я так и не дорисовал, прежде чем ушёл спать. Я не мешал, только наблюдал: как он смотрит, как ему тоже больно, но он этого не показывает. Но я всё чувствую — его мимику, повадки, то, как он переживает. Я выучил всё это наизусть.

Он повернул голову в мою сторону, и мы продолжаем молчать. Это молчание может сказать многое: как нам обоим тяжело, как он смотрит и хочет спросить, но молчит. Боится… или всё-таки задаст хоть один вопрос?

Ведь картина в его руках может многое рассказать, может задать слишком много вопросов. Но он и так всё знает. Пять лет мы жили вместе, и он понимает, что картина была написана сегодня.

— Я думал, ты перестал рисовать. Но теперь вижу, что нет… и это радует и огорчает одновременно, — сказал он почти шёпотом, не отрываясь от моего лица.

— Я не мог бросить то, что мне дорого. Только так я могу вспоминать тебя — рисовать по памяти на своих картинах, — ответил я, так же глядя на него.

Он перевёл взгляд на свои глаза на холсте и поставил картину на место.

— Тогда не отворачивай то, что нарисовал. Пусть это напоминает о том, что ты сделал, — сказал он грубее, чем за всё это короткое время.

И он вправе злиться, вправе ненавидеть меня, вправе даже ударить за всё страдание, что я ему принёс. Но если бы он знал, как тяжело это далось мне самому… Знал бы, что я тоже страдал и страдаю, что хочу всё изменить. Но сможет ли он простить меня? Сможет ли принять мою просьбу остаться со мной? Скорее нет, чем да. Но сейчас он здесь, и это хоть немного, но радует.

Он встал у окна. Лунный свет, льющийся через стекло, освещал Райнера, и всё выглядело нереальным, словно из другого мира. Его волосы обрели новый, холодный свет. Белая рубашка переливалась голубым оттенком, будто сама ткань впитала в себя луну.

Он не поворачивал головы, но я представлял, как сейчас светятся его глаза — янтарь с голубым оттенком. Этот взгляд завораживал бы, не отпускал своей красотой, своей горечью и потерей самого себя.

Я на трясущихся ногах, от одной только мысли, что буду снова рисовать его, подошёл к стулу, сел, взял в руки чистый холст, в другую — кисти, а масляные краски аккуратно разложил на столе.

— Тебя так рисовать… или есть пожелания? — спросил я тихо и грустно, понимая, что это наш последний вечер рядом друг с другом.

— Нет… не так, — ответил он дрожащим голосом.

Словно взвешивая всё за и против: сможет ли он держаться спокойно рядом со мной. Но я и сам не мог.

Он медленно потянулся к рубашке, начал расстёгивать её. Его тело дрожало — я видел это, но продолжал сидеть и смотреть, не в силах отвести взгляд.

Рубашка мягко упала на пол, но сам Райнер не повернулся. Он просто стоял в лунном свете, который освещал каждую мышцу, каждый изгиб его талии, каждую жилку на спине. Я смотрел заворожённо, и сейчас передо мной был уже не Райнер, а ангел, у которого отобрали крылья… и сделал это я, своими же руками. От этой мысли снова становилось больно.

Смогу ли я нарисовать его таким, каким он стоит сейчас? И главное — смогу ли не прикоснуться к нему?

Кисть мазнула краску и застыла над холстом, словно боялась сделать неверное движение, ошибиться, испортить этот момент. Но ведь я рисовал его не раз — сидящего, стоящего, полураздетого, как и сейчас, и совсем обнажённого. Так почему же теперь мне стало страшно?

Потому что это было для него — для того, кто скоро исчезнет из моей жизни, и я больше никогда его не увижу.

И всё-таки я начал рисовать.

Сначала — фон: окно, тёмное небо и облака, чёрно-белые, лениво плывущие по нему. Я взял другую кисть и начал выводить Луну — большую, холодно-голубую, такую яркую, что она освещала всё вокруг, разливая по комнате мягкий, призрачный свет.

Лишь после этого я приступил к нему.

Я начал с головы, осторожно передавая на холст всё, что видел перед собой. Его волосы переливались в лунном свете, и этот голубой оттенок делал блондинистые пряди почти серебристыми; там же, куда свет почти не падал, они становились темнее, тяжелее. Я медленно смешивал краску, пытаясь поймать этот переход, эту игру света, которая делала его почти нереальным.

Потом — шея. Широкая, сильная. Пока я выводил её линию, мне вновь хотелось коснуться её губами, провести по коже, как раньше, нежно прикусить, обнять его за плечи и не отпускать — никуда, особенно туда, куда он собрался уйти.

Я заставил себя продолжить.

Руки его были горячими, даже на расстоянии я будто помнил это тепло. Они опирались на подоконник, напряжённые, и я старался передать это напряжение в каждом штрихе. Эти руки столько раз обнимали меня, согревали по ночам, укрывали от холода зимой — и я ловил себя на том, что рисую их медленнее, чем всё остальное, боясь ошибиться.

Затаив дыхание, я начал рисовать его спину.

Каждую деталь нужно было не упустить, хотя я и так знал её наизусть. Позвоночник, слегка изогнутый, я выводил почти не касаясь холста, тонкими, осторожными линиями. Талию — уже другой кистью, тонкой, остро заострённой. И пока я рисовал, в голове всплывали воспоминания: как я трогал его раньше, мял в ладонях, щекотал. Он боялся щекотки — такой большой, сильный, а смеялся, как ребёнок. И я смеялся вместе с ним.

Я тщательно прорисовывал лопатки, каждую жилку, каждый оттенок, переливающийся на коже. Менял краску одну за другой, подбирая нужную глубину цвета. Добавил несколько капель, будто стекающих по его спине, чтобы всё выглядело живым, настоящим, словно он не просто стоял передо мной, а дышал прямо на холсте.

Потом дошёл до бёдер и ног. Он был в чёрных штанах — рисовать их было проще, оттенков меньше, но я всё же добавил немного тёмно-фиолетового, чтобы ткань не выглядела плоской, чтобы в ней была жизнь.

Пока я выводил линию его бёдер, я снова вспомнил, как держал их раньше — нежно, но достаточно крепко, чтобы он чувствовал, как сильно я его хочу. И это ощущение вернулось сейчас, так внезапно и остро, что мне пришлось на секунду остановиться.

Но я не мог этого позволить. Не мог подойти, обнять его и сказать, чтобы он остался. Навсегда.

Я продолжал рисовать, пока пытка не стала невыносимой.

В конце концов я не выдержал. Отложил кисти, отступил от холста и встал. Ноги сами понесли меня к нему — к тому, к кому рвалось сердце, душа, руки, желающие вновь ощутить его горячее, сильное тело. Губы жаждали целовать его везде, как когда-то давно.

Я остановился в миллиметре от него и осторожно, кончиками пальцев, коснулся его спины, боясь спугнуть, боясь, что он скажет не трогать.

Но Райнер лишь запрокинул голову и с закрытыми глазами отдался моим прикосновениям.

Его тело дрогнуло — не сильно, но эта вибрация прошла по моим пальцам. Значит, шанс ещё есть.

Я провёл пальцами по его позвоночнику вверх и остановился на шее. Наклонился ближе и прошептал прямо в кожу:

— Райнер, позволь прикоснуться к тебе хотя бы в последний раз… так, как я всегда это делал. Я хочу запомнить всё, что было… и, может быть, будет сейчас.

Мои губы едва касались его.

Он вздрогнул сильнее, пальцами впиваясь в подоконник. Дышал тяжело, грудь поднималась быстро, рвано.

— Ты дал свой ответ тогда, — проговорил он дрожащим голосом. — Когда я просил… почти умолял дать нам второй шанс. И что ты сделал? Что сказал?

Я не видел его лица, но чувствовал, как его тело сотрясается — и понимал, что снова довёл его до слёз.

— Я сказал, что не дают второй шанс отношениям, — прошептал я. — И жалел об этом целый год. Пытался забыть тебя, но не смог. Ты приходил ко мне во снах, мерещился везде. Только рисование не давало мне сойти с ума без тебя… но даже это не помогло.

Я хотел увидеть его лицо, но Райнер отвернулся, не позволяя мне снова увидеть себя — разбитого, уязвимого, такого моего. Потому что, сколько бы времени ни прошло, для меня он всё равно оставался моим.

— Теперь не о чем жалеть, — сказал он, глотая слёзы. — Что сделано, то сделано. Ты дал мне жизнь в аду, в котором я живу и сейчас. И я решил уехать. Забыть всё это, как страшный сон, и начать заново… без тебя.

Я осторожно развернул его к себе и увидел, что снова натворил. Провёл рукой по его щеке, стирая слёзы, и поцеловал их.

Только не сегодня. Я не хотел видеть его слёзы — ни сейчас, ни тогда, ни когда-либо ещё.

Я целовал его влажные ресницы, извиняясь за всё, что сделал с ним. Но слёзы всё текли, а руки — его и мои — дрожали.

— Прости… прости… прости меня за то, что я был эгоистом по отношению к тебе. Я не хочу тебя потерять. Только не сейчас.

Я был трусом, что отпустил тебя.

Я шептал это, пытаясь успокоить его, но он дрожал всё сильнее.

— Эрвин, не надо. Не надо говорить то, что ты не сможешь выполнить. И если даже сдержишь слово, всё равно бросишь, не дашь шанса на то, чтобы быть с тобой. — Ответил он, смотря на меня. У меня у самого глаза начали слезиться от того, что довёл Райнера и себя до такого состояния.

— Я не брошу тебя, никогда больше не скажу, что ты мне не нужен. Я понял это только тогда, когда потерял тебя. И не хочу повторять ошибку, хочу всё исправить. Сделать так, чтобы твои глаза опять светились, чтобы дом опять наполнился твоим смехом.

Смотрю в его глаза, он также смотрит на меня и также глотает слёзы, стекающие по щеке и падающие на пол.

— Что ты хочешь от меня услышать, Эрвин? Что я готов к тебе вернуться? Что мне теперь бояться твоей очередной выходки и я буду один? Этого ты хочешь? — начал повышать голос он. И Райнер имеет на это право, может даже ударить меня сейчас за то, что натворил я.

— Нет, этого я не хочу. Я хочу лучшего для тебя. Только ты мне нужен, не уезжай, прошу. Дай нам шанс ещё один. — Сказал я, чуть ли не умоляя.

Обнимаю за талию и прижимаюсь сильнее. Райнер так и стоит, даже не обнимает меня. Тяжело дышит, сердце бьётся быстро, сильно, больно. Ему больно, как и мне сейчас. Потому что происходит то, что было год назад. Только на моём месте был он. И я тогда отказал. Но что сделает Райнер?

— Прости, Эрвин, я не могу тебе дать второй шанс. — Тихо, так тихо сказал, что сам боится этих слов. Сам же не хочет расставаться, я чувствую это. Он мог не позволять себя трогать, обнимать, целовать слёзы, эти противные слёзы.

— Посмотри на меня и ответь на вопрос. Если ответишь честно, я никогда не отпущу тебя. — Сказал я, и он опустил голову, смотрит на меня. Райнер знает, что я хочу спросить. — Ты любишь меня?

И теперь всё зависит от Райнера, как он ответит. И скажет ли правду.

— Люблю. Но... — я не дал договорить, целую нежно губы, не углубляюсь, просто трогаю своими губами его губы, ожидая его ответа. И он ответил. Со слезами солёными, что стекали по моим губам, но ответил. И теперь я не отдам его никому. Никуда он не уедет от меня. Он мой, только мой, сейчас и всегда будет.

Поцелуй продолжался. Райнер целовал то нижнюю, то верхнюю губу, дрожа телом. Губы дрожали от слёз, но продолжали целовать. А я позволил это делать, отдал всего себя ему. Пускай целует, пускай трогает, только не покидай меня больше. Не на шаг, не на два. Оторвавшись от поцелуя, Райнер смотрит красными глазами с надеждой, с любовью ко мне. И я хочу всегда смотреть и видеть это всё в нём.

— Райнер, позволь мне опять быть твоим. Навсегда. — Проговариваю в его губы. И он выдыхает мне в них — горячее дыхание опалило мои губы.

Вместо ответа он целует меня, обнимает за плечи, сильнее прижимаясь всем телом. И я также целую теперь ещё сильнее, сминая одну и другую губу. Захватываю в плен его язык и обвожу своим языком, немного посасывая своими губами. Райнера трясёт сильнее, ноги дрожат, и я держу рукой, чтобы не упал. Даже если упадёт, я буду всегда держать его. Руки мои поднялись к телу, опять, как всегда, трогаю нежно, но сегодня особенно, чтобы чувствовал, как я скучал, как хотел быть с ним, как переживал расставание. Глажу спину, перемещаясь к шее, обвожу кончиками пальцев и слышу стон. Тот, который хотел слышать всегда.

— Как я скучал по твоим рукам, губам... — проговорил он в поцелуй, вдыхая со мной один воздух на двоих. Смотрит с той же надеждой, что и недавно. И я дам ему то, что он хочет, потому что тоже хочу верить в ту надежду, которая сейчас с нами.

— Как же я тоже скучал по тебе. По всему тебе, по губам, по объятиям ночным. И не намерен тебя отпускать, ты останешься со мной, только мой, сейчас и навсегда. — Опять целую, и в этот раз Райнер трясущимися руками тянется к моей рубашке, расстёгивает пуговицы.

Пальцы путаются, но я не мешаю, пускай всё делает сам. Расстегнув все пуговицы, нежно снимает рубашку, ведя по ней руками, и она падает на пол.

Голова пошла кругом от его прикосновений — нежных, трепетных — к моему телу. Дыхание участилось у обоих, сердце колотится бешено, и я двинул нежно бёдрами о его бёдра, и Райнер ещё сильнее задрожал. Оторвался от поцелуя и откинул голову назад. Я целую его подбородок и спускаюсь к шее, облизываю и целую её.

Руками держа за шею и поясницу, продолжаю целовать и двигать бедром, почти вдавил Райнера в этот подоконник, чтобы не было хоть миллиметра пустого пространства. Он дышит часто через рот, знаю, что он наслаждается этим движением, поцелуями, моими руками, которые сильнее сжимают его тело и шею.

Руки Райнера впились в мои плечи, и сам начал двигать бёдрами навстречу моим движениям.

Желание росло с каждой секундой всё больше и больше в штанах. Ток прошёл настолько сильный, что немного сильнее прикусил шею Райнера, и он стонет хрипло.

— Боже... Как я хочу тебя, ты не можешь представить себе. Я готов просить, молить не останавливаться, брать меня всю эту ночь. Ты был и будешь моей гибелью, моей мечтой, моей жизнью. — И, опрокинув голову, смотрит на меня с желанием, с новым огнём страсти, с той, с которой я всегда видел. И я также смотрю, чтобы знал: я всегда его, всегда только он мне нужен.

— Я буду всегда рядом, даже если опять будет то же самое. Ты всегда в моём сердце, во снах, в картинах, в мыслях. — Смотрим в глаза и, не теряя ни минуты, беру его за руку и веду в нашу комнату.

Она всегда была нашей и будет так всегда. Около кровати снимаю с него штаны с нижним бельём и смотрю на него в лунном свете. Он божественный, красив, свет переливается с его телом, и боюсь, что этот миг исчезнет, боюсь, что это сон. Но он так реален сейчас, стоит совсем обнажённый, со стоячим членом в ожидании моих движений, смотрит в глаза и ждёт.

А я просто беру и, притянув за талию, целую его — нежно, как в первый раз, — и он отвечает тем же. Руки положил на плечи, немного сдавив их. Но это ничего, может и сильнее это сделать.

Сегодня ему можно всё, всё, что захочет. Моё тело трясётся, когда он сам двигает бедром, и в глазах темнеет. Рука спускается к его члену, и только дотрагиваюсь до него — Райнер выдыхает в поцелуй стон.

Руки сильнее сдавливают мои плечи, и я знаю, что он слаб, когда я дрочу ему. Знаю каждую частичку тела, знаю, как сделать и куда поцеловать, дотронуться, чтобы он кончил быстро.

Держу за талию, чтобы не упал. Его ноги начинают дрожать, когда я начинаю проводить нежно по его размеру, от основания и до конца, задевая уздечку, и провожу кончиком пальца по его головке. Райнер отрывается от поцелуя и кладёт голову на плечо, стонет.

— Сильнее, прошу... — Но сегодня я не хочу этого делать, пускай почувствует что-то другое — нежность к нему за то, что я так поступил с ним.

Это моё прощение за год мучения его, за то, что я не дал то, что он просил.

Продолжая нежно дрочить ему, у самого жар поднялся в теле, сам уже хотел оказаться в нём, входить также нежно, дышать только его воздухом, слышать только его стоны. Райнер сам не выдерживает и тянется к моим штанам, оттягивает резинку, снимая их, как только позволяют руки.

Дальше я сам перешагиваю их, и мы оба без одежды, оба нуждаемся в прикосновениях, поцелуях.

Мой член также стоит и истекает смазкой, как и у Райнера. И он берёт и трогает большой, тёплой, в то же время мягкой ладошкой мой член, смотря в мои глаза, и я отвечаю тем же — смотрю и дрочу. Голова закружилась, глаза закрылись от рук Райнера на моём члене. Он приподнял мою голову и сказал.

— Не закрывай глаза. — И я открыл их, смотрю не прерывно, как и он.

Продолжаем дрочить друг другу, с каждым движением рук внизу живота становилось всё приятнее, всё горячее. Ещё немного — и мы вспыхнем, как две спички, и будем гореть долго.

Дышим друг другу в губы одним воздухом. Он окутал нас как непробиваемая стена, чтобы только мы остались, чтобы только наши стоны были слышны только нам двоим. Ноги ватные от его ладошки, что так хорошо скользит по моему размеру, и у него тоже самое происходит. Я вижу, чувствую всё.

Глаза стали чёрными, как ночь, смотрит с жаром, с желанием кончить. И я двигаю рукой нежно, но сильно, чтобы дать ему то, что он хочет. Рука моя сильно сдавила его талию, и когда я последний раз провожу по всему члену Райнера, глаза расширяются, и тело содрогается в конвульсиях сильных, со стоном прямо в губы.

— Ах... Эрвин...

Его горячая сперма вырывается наружу и истекает большой струёй по моей ладошке. Глаза закатились, и он закрыл их, тяжело дышащий, с бешеным биением сердца. Он кладёт голову мне на плечо. И я целую его в макушку, прижимая сильнее к себе.

Его рука так и осталась на моём члене, мне не терпится оказаться внутри него, ощутить тот жар внутри него, который мне всегда нравится, от которого хочется самому сгореть, раствориться.

Передвигаюсь с ним к кровати, также держал его, потому что ноги его совсем не держали. Ложу аккуратно на кровать полностью и устраиваюсь между его ног. Целую в губы трепетно, вхожу в его анус полностью, на весь размер, нежно, аккуратно, не причиняя боли.

Райнер отвечает на поцелуй и обнимает меня сильнее, начинает сам двигаться, и я отвечаю на его движения. Ноги приподнял выше и обнял ими мою талию, и теперь входить было проще, но не сильно. Двигался плавно внутри, целовал нежно, трогал тело только кончиками пальцев, что вызывало у Райнера ещё больше дрожи.

Я и сам уже весь дрожу, внутри становится всё жарче и приятнее внизу живота, и я стал немного смелее двигаться. Райнер отвечает также сильно на мои движения и начал извиваться по дому.

— Райнер, я так хочу кончить в тебя, что сводит всё тело в предвкушении этого. — Проговариваю я, смотря в глаза.

Он просто прекрасен сейчас. Глаза ещё покрасневшие от слёз, но в них есть то, что я всегда видел: нежность, любовь ко мне, потребность быть моим. Он всегда мой и будет им.

Дышит тяжело, губы немного блестят от поцелуев. Глаза чёрные, в лунном свете отливаются и завораживают. Я продолжаю двигаться плавно, что всё сильнее приятнее стало внизу живота.

— Кончай, сейчас, не жди больше, — проговорил Райнер, и я делаю, как он просит.

Утыкаюсь носом в его шею, вхожу часто, но не грубо. Наши шлепки слышны по всей комнате, и это только наш миг, наши шлепки отдаются эхом здесь. Райнер дышит ещё громче, сердце стучит с бешеной скоростью. Он выгибается в пояснице, и мои руки держат его в таком положении, сильнее прижимаю к себе.

В этот момент он отдаётся полностью, расслабляется в моих руках, и мне хочется раствориться в нём навсегда, чтобы никогда больше не потерять, чтобы остался в этой кровати, в этом доме, в сердце, хотя он и так уже пропитан всем во мне. Но хочется ещё больше его, как только позволит.

Дышу часто, предвкушаю, когда кончу. Целую шею, немного прикусываю, делаю пару движений, замирая внутри, кончая в Райнера. Его трясёт от этого всего, меня тоже трясёт, что в голове ничего нет, только он и всё.

— Я люблю тебя, — стону я, когда кончаю. И он отвечает также, тяжело дышащий, с хрипом в голосе.

— Я люблю тебя. — И мне больше ничего не надо. То, что он сказал, и как смотрит во время секса, — самое дорогое на свете сейчас.

Мы лежали в объятиях друг друга. Руки Райнера была на моей макушке, гладит голову, приводя своё сердце и дыхание в порядок. Глаза сами закрываются под тёплые прикосновения и поцелуй в макушку.

— Спи и не бойся, я не уйду от тебя. Теперь никогда, — проговорил в мою макушку.

И я уснул, доверившись ему, что он никогда не денется. Что наступит день, и он также будет смеяться, говорить слова любви, греть меня в своих объятиях. И я ни за что не отдам его никому. Это всё моё. Навсегда.