Северус Снейп: зельевар-афроангличанин

Переход от периода глухого накопления ресурсов к активной экспансии требовал совершенно иного масштаба действий. Телевизионная индустрия Британии переживала в это время осторожный, но ощутимый расцвет: корпорации вроде BBC и независимые сети ITV отчаянно конкурировали за зрительское внимание, образуя в своей консервативной броне узкие зазоры для новых форматов, куда я и собирался вбить клин. Мои знания, отложенные средства и ювелирный контроль над магией оставались мертвым грузом, пока не начинали взаимодействовать с внешним миром, а мир всегда сопротивляется чужой инициативе по умолчанию. В читальном зале муниципальной библиотеки Коукворта пахло пересушенной бумажной пылью и старым линолеумом, пока я методично, с глухим металлическим лязгом впечатывал буквы в плотные белые листы. Библиотечная печатная машинка была невероятно тугой; моим тонким, все еще по-детски слабым пальцам катастрофически не хватало ни веса, ни мышечной памяти для беглого слепого набора, поэтому каждое нажатие на клавишу требовало осознанного физического усилия, отдающегося неприятной, зудящей вибрацией в запястьях. Я печатал развернутый тритмент — до занудства детализированное описание проекта, превращающее абстрактную механику «пятнадцати вопросов с удвоением» в осязаемый юридический продукт. В Великобритании, как и во всем остальном мире, не существовало авторского права на саму идею или правила игры. Закон защищал исключительно их конкретное физическое выражение вроде готового сценария, дизайна студии или логотипов. Само по себе юридическое понятие «формат передачи» в начале семидесятых оставалось предельно размытым, и любая телекомпания вроде Би-би-си могла совершенно легально взять нашу голую механику, сделать собственное шоу и не заплатить нам ни единого пенса. Защитить «идею» было почти невозможно, но можно было защитить целостное «литературное произведение». Именно поэтому форма подачи имела критическое значение. Мне пришлось с чужой помощью продираться сквозь дремучий лес терминологии, чтобы уяснить разницу между простым «сценарием», «литературным описанием» и тем, что я сейчас с таким трудом вбивал в бумагу — «развернутым тритментом» (Extended Treatment), который, впрочем, не следовало путать с полноценной «библией формата». Логика моей бумажной брони строилась на избыточности: если зарегистрировать огромное множество специфических деталей, то в случае, когда телеканал попытается украсть хотя бы три-четыре уникальных элемента — например, конкретные суммы выигрышей или точные названия «спасательных кругов» — в суде семидесятых годов это будет выглядеть как откровенный плагиат текста, а не просто эфемерная «кража идеи». И чем больше размноженной бумаги различных юридических статусов — тем толще броня. Британский закон об авторском праве образца пятьдесят шестого года был полон серых зон, и недавние визиты к стряпчим лишь подтвердили мою изначальную оценку системы. Те двое лощеных, пропахших дорогим табаком юристов с откровенным пренебрежением смотрели на женщину в потертом пальто и её цветного ребенка, убеждая нас в том, что я уже знал: саму абстрактную идею телевизионной викторины защитить невозможно. Их трактовки слегка расходились в юридических тонкостях, но в целом сводились к единому знаменателю: голая концепция не патентуется, однако идея, превращенная в тот самый максимально подробный сценарный документ, уже имеет существенные шансы на защиту. Разумеется, оба законника тут же принялись агрессивно продвигать свои услуги по разработке этой самой развернутой документации. А когда они услышали, что я планирую зарегистрировать не одно шоу, а целую серию различных форматов, я почти физически услышал победный звон монет в их мыслях. Снисходительность в их глазах мгновенно сменилась хищным блеском, словно там и впрямь замигали значки фунтов стерлингов в предвкушении вытягивания из нас денег за бесконечные кипы бумаг. Я терпеливо дождался, пока вся бюрократическая процедура полностью завершится и пухлые папки с готовыми документами лягут перед нами. Лишь тогда, чтобы вернуть откровенно завышенные, бессовестно накрученные на вдове и сироте средства, мне пришлось потянуться к ледяному, туго свернутому узлу напряжения внутри грудной клетки и мягко, без единого жеста выплеснуть его в их сознание. Я заставил обоих стряпчих с блаженными, расфокусированными улыбками отсчитать нам наши деньги обратно прямо на полированные дубовые столы. Впрочем, наказывать эту парочку сверх меры я не планировал, поэтому забрал далеко не всё, оставив им ровно ту сумму, которую мой внутренний прагматик счел честной и соразмерной платой за качественно выполненный технический труд. И моя сдержанность оказалась полностью оправданной: позже я специально перепроверил собранный пакет документов у третьего, совершенно независимого юриста, который подтвердил правильность изначально выбранного подхода и одобрил все наши пакеты лишь с небольшими, ничего не меняющими оговорками. Возвращенные таким нетривиальным образом фунты пошли в дело: часть суммы немедленно была потрачена на оплату международных почтовых тарифов для регистрации аналогичных пакетов документов в США и еще паре стран, где индустрия развивалась быстрее британской. Оставшееся я упаковал вместе с отпечатанными страницами правил, хронометража и логики призового фонда в плотный коричневый конверт, слизнув с клапана горьковатый фабричный клей, и отправил его заказным письмом на свое же имя. Этот запечатанный пакет с официальным почтовым штемпелем, подтверждающим дату создания текста, теперь надежно лежал в герметичном контейнере под половицами моей комнаты, создавая первый контур защиты, в то время как второй копии предстояло отправиться в лондонский реестр Гильдии сценаристов за вполне ощутимую плату в полтора фунта за документ. Параллельно с этой юридической защитой я готовил мать, чье робкое согласие стать официальным лицом нашего предприятия за прошедшие месяцы неизбежно потускнело. Десятилетний, да еще и чернокожий, мальчишка с окраины, пытающийся продать телевизионный концепт в столичных кабинетах, был абсурдной конструкцией, поэтому Эйлин должна была говорить сама. Мы сидели за кухонным столом, покрытым потрескавшейся клеенкой, когда я положил перед ней список конкретных адресов. Я намеренно не писал для неё никаких сценариев и заготовленных речей — заученный текст всегда слышен и неминуемо выдает неуверенность. Вместо этого я целенаправленно вбивал ей в голову саму логику: почему этот формат будет работать, чем он бьет конкурентов и почему нужен телевидению именно сейчас. — Ты действительно веришь, что они станут слушать женщину без рекомендаций? — Эйлин не притронулась к бумагам, но её взгляд скользнул по напечатанным строкам, выдавая скрытую нервозность. — Они будут слушать автора готового коммерческого продукта. — Я соскоблил ногтем въевшееся в клеенку темное пятнышко, даже не поднимая головы, позволяя своему детскому телу совершать привычную механическую возню, пока голос чеканил холодные, выверенные формулировки. — Коукворт останется за этой дверью. Ты объяснишь им механику удержания зрительского внимания, а я просто сижу в углу и не отсвечиваю. Она подняла на меня глаза, в которых больше не было той привычной затравленности времен Тобиаса, и после долгой, тяжелой паузы задала совершенно практический вопрос о том, как именно отвечать, если продюсеры попытаются изменить структуру призовых выплат. Я отметил эту перемену молча, как фиксируют важный, но еще не до конца изученный факт, понимая, что наша стартовая позиция сформирована. Первые же билеты на поезд до столицы четко обозначили для меня простую истину: одиночные операции эффективны лишь на коротком горизонте. Для выстраивания многолетней партии требовался дееспособный союзник, способный открывать двери, закрытые для ребенка. Лондон обрушился на нас подавляющим масштабом, кардинально отличаясь от привычного Коукворта. Это была совершенно иная вселенная, пахнущая перегоревшим автомобильным топливом и мокрым асфальтом. Но очень быстро этот вибрирующий гул мегаполиса перестал сбивать меня с толку: я легко выучил, как ориентироваться в паутине местного метро, безошибочно отличал парадный вход телевизионных центров от служебного и нашел в Сохо дешевую забегаловку, где мы могли перекусить между встречами, не пробив брешь в транспортном бюджете. Вагон третьего класса, в котором мы тряслись несколько часов, оставил легкий запах сигаретного дыма и влажной шерсти на моем единственном приличном костюме — купленном в магазине готовой одежды после долгих примерок и с четким пониманием того непреложного факта, что внешняя оболочка в этом мире всегда считывается раньше, чем произнесено первое слово. Эйлин шагала рядом в своем лучшем, но безнадежно устаревшем темно-синем пальто, и я физически ощущал тот невидимый, но абсолютно непроницаемый социальный барьер, который мы собирались штурмовать. Мы начали с формальностей. Сама процедура регистрации в «Television and Screen Writers' Guild» была благоразумно проведена по почте еще несколько недель назад, поэтому сейчас мы потратили двадцать минут и несколько полновесных фунтов в тесном, заваленном папками офисе исключительно на то, чтобы забрать ~~на руки~~ официальные дубликаты. Уставшая женщина за деревянной стойкой, мельком сверив почтовые квитанции, безразлично выдала Эйлин увесистые пакеты с заверенными копиями наших тритментов. Физическая тяжесть этих казенных бумаг, уже украшенных фиолетовыми штампами профсоюзного реестра с подтвержденными датами, добавила еще один осязаемый слой брони к моему плану, позволив нам перейти к реальным целям, чьи адреса я скрупулезно выписывал из отраслевых справочников долгими вечерами в читальном зале. Первая приемная небольшого продюсерского агентства встретила нас потертыми дермантиновыми стульями и приглушенным стрекотанием печатной машинки из-за массивной стеклянной перегородки. Мы ждали почти час. Продюсер, наконец соизволивший нас принять, оказался тучным, немолодым мужчиной с рыхлым лицом человека, который давно устал от бесконечной вереницы чужих «гениальных идей». Его взгляд скользнул по Эйлин, безошибочно считывая отсутствие дорогой ткани, украшений и связей, а затем остановился на мне — тощем цветном ребенке, молча сидящем у стены. В его блеклых глазах не отразилось ни удивления, ни злости, только глухое, профессиональное равнодушие системы, которая отторгает инородные элементы на рефлекторном уровне. Весь разговор занял не больше семи минут: он принял коричневый конверт исключительно для того, чтобы быстрее очистить свой кабинет от нашего присутствия, и выдавил дежурное обещание рассмотреть материалы, в котором явственно слышался звук захлопывающейся двери. Последующие поездки слились для меня в единый, тягучий монтаж одинаковых коридоров, скрипящих половиц и вежливых, но ледяных отказов, которые я педантично регистрировал в своей памяти не как провалы, а как ценные топографические данные о ландшафте индустрии. Один моложавый ассистент с порога заявил, что они принципиально не принимают рукописи от авторов без официального литературного агента, даже не взглянув на толщину папки. Другой телевизионный чиновник пару минут поперелистывал наши страницы, после чего вернул их Эйлин с заученной, пустой улыбкой, сообщив о текущей невостребованности развлекательных форматов. Нам обоим довольно быстро стало ясно, что с наскока эту стену корпоративного равнодушия не прошибить. Мотаться между Коуквортом и Лондоном в холодных вагонах третьего класса после каждого полученного отказа было бессмысленной тратой ресурса, поэтому я уговорил мать закрепиться на достигнутом рубеже и задержаться в столице на целую неделю. Любые её робкие сомнения относительно стоимости проживания в гостинице или пансионе были пресечены на корню: я просто выложил перед ней плотную пачку фунтов, наглядно демонстрируя финансовую состоятельность нашей затеи. Мой внутренний аналитик с сухим удовлетворением зафиксировал эту метаморфозу: за годы жизни с Тобиасом Эйлин настолько привыкла быть ведомой, полностью подчиняясь чужой агрессивной воле, что теперь с пугающей легкостью приняла мою новую, ведущую роль в семье. Я втайне рассчитывал, что физическая близость к спрятанной в сердце столицы Косой аллее послужит для нее триггером, подтолкнет к робкому контакту с магическим сообществом или хотя бы к визиту в Гринготтс для обмена полученных от меня денег, но эти надежды разбились о реальность. Мать проводила со мной каждую минуту, словно боясь потеряться в чужом городе. А выданные ей купюры она понесла вовсе не к гоблинам и даже не в магазины готовой одежды, чтобы сменить свой гардероб, вместо этого она последовательно обошла лондонские букинистические развалы, набив свой чемодан двумя тяжеленными стопками нечитанных ею ранее книг. Зато эта вынужденная столичная изоляция заставила её наконец-то по-настоящему прозреть. Оторванная от коуквортской рутины, Эйлин вдруг заметила и приняла как факт то, что её десятилетний сын как-то самостоятельно выучился читать и бегло писать, начал зарабатывать серьезные наличные деньги и планомерно осваивал контроль над собственной стихийной магией. В тех тесных лондонских сумерках между нами впервые зародилось подобие настоящего общения — пока еще робкое, неуверенное, состоящее из осторожных вопросов и моих скупых ответов, но это был реальный диалог двух союзников. Самый неприятный визит случился спустя несколько дней таких регулярных столичных походов. В одном из офисов редактор средних лет в идеально скроенном твидовом пиджаке смотрел на мою мать с откровенным, почти научным скептицизмом. Когда Эйлин, опираясь на нашу вечернюю подготовку в пансионе, ответила предельно точно и по существу на все его провокационные вопросы, выражение его лица ни на секунду не изменилось. Он просто сменил вектор атаки и начал с холодным садистским удовольствием перечислять выдуманные причины, по которым наш формат никогда не сработает в эфире. Я сидел на жестком стуле в углу, чувствуя, как где-то в солнечном сплетении начинает привычно, болезненно пульсировать тугой узел стихийной магии, отзываясь на чужую агрессию, но усилием воли загнал эту физиологическую реакцию обратно в ледяную пустоту. Мое молчаливое присутствие немного сглаживало их реакции — человек с ребенком воспринимается как меньшая угроза, что давало нам лишние пару минут до финального «нет», — но итог оставался неизменным. Тем не менее, бесконечная череда оббитых порогов и наше постоянное мелькание в столичных коридорах постепенно начали давать свои специфические плоды, запустив внутри тесного телевизионного мирка неизбежный механизм профессиональных слухов и сарафанного радио. Мы примелькались, превратившись из случайных прохожих с улицы в стабильную, привлекающую внимание аномалию, и теперь оставалось лишь вопросом времени, когда на нашу активность кто-нибудь клюнет. Первыми, как это всегда бывает на стыке чужого отчаяния и больших бюджетов, отреагировали стервятники. На Эйлин стали выходить откровенные проходимцы, предлагавшие не купить наши права, а, наоборот, продать нам услуги по (не)гарантированному продвижению форматов на экраны, причем запрашиваемые ими суммы выглядели настолько нелепо и жалко для реальной индустрии, что выдавали мошенников с головой. Вслед за ними потянулась вереница разнообразных агентов, чьи коммерческие стратегии строились по одному и тому же шулерскому шаблону. Они не давали ровным счетом никаких юридических гарантий, зато требовали солидных авансов якобы на подмазывание нужных людей в руководстве сетей, не забывая при этом вписывать в договоры грабительские проценты от любой будущей, пусть и маловероятной сделки. Я безжалостно отсеивал всю эту мутную пену, заставляя мать упорно продолжать нашу изначальную осаду, пока во время очередной поездки в просторную приемную с высокими лепными потолками не произошел сдвиг, который не имел никакого отношения к телевизионным контрактам, но значил для моей стратегии гораздо больше. Секретарша за стойкой из красного дерева — ухоженная женщина лет тридцати пяти с идеальной укладкой — долго и пристально разглядывала нас, пока мы ждали своей очереди. Ее взгляд возвращался к нам дважды, неся в себе то специфическое, тяжелое недоумение, которое возникает у людей, когда в их упорядоченное социальное пространство вторгается нечто, ломающее привычные шаблоны магловской Британии. Белая женщина с бледным, изможденным лицом и сидящий рядом с ней темнокожий мальчик с тяжелым, недетским взглядом. Наконец, она не выдержала. Секретарша переложила стопку бумаг, выровняла их края с идеальной точностью и задала Эйлин вопрос — формально нейтральный, но прозвучавший с той особой, тягучей интонацией, в которой безошибочно читались и снисходительность, и скрытое подозрение. — Это ваш мальчик? В приемной повисла звенящая, вязкая тишина, сквозь которую было слышно только тиканье массивных настенных часов. Эйлин медленно повернула голову. Она посмотрела секретарше прямо в глаза — не снизу вверх, как привыкла смотреть на Тобиаса, и не в сторону, как смотрела на соседей по Паучьему тупику. — Мой. Она произнесла это одно короткое слово ровным, глухим голосом. Я опустил голову и принялся сосредоточенно ковырять носком ботинка отслоившийся край линолеума, скрывая за этой суетливой возней свое напряженное ожидание. В ее тоне не было ни миллиграмма извиняющейся интонации, которую люди нашего социального дна обычно автоматически добавляют в подобных ситуациях, словно само их существование требует оправданий перед теми, кто сидит за дорогими столами. Это было просто утверждение непреложного факта. Мой. И точка. Секретарша неуверенно моргнула, словно натолкнувшись на невидимую преграду, коротко кивнула и поспешно вернулась к своим документам. Я остался сидеть у стены, глядя на профиль Эйлин. Это был первый раз в моей памяти — в опыте этой конкретной, искалеченной жизни, — когда сквозь застарелую апатию и страх проступило то, что можно было назвать только одним словом: гордость. Не наигранная, не истеричная, а тихая, упрямая гордость человека, принадлежащего самому себе. Я аккуратно, без малейшей лирики уложил этот факт на мысленную полку, отметив про себя, что регулярные отказы в лондонских кабинетах парадоксальным образом не сломали ее, а превратились в рутину, избавив от страха перед чужим мнением. Она начала привыкать к тому, что мир говорит ей «нет», и постепенно училась стоять под этим давлением, не опуская плеч. В конечном итоге наша планомерная работа по осаде столичных кабинетов принесла закономерные плоды. Накопленная критическая масса слухов сработала: нами начали интересоваться действительно нужные люди, и те глухие барьеры, что еще недавно казались неприступными, начали податливо открываться. Мы получили прямой доступ в гулкие, пропитанные запахом дешевого кофе коридоры телевизионного центра Би-би-си на Вуд-лейн. И теперь мы общались не с тяжеловесными, застрявшими в прошлом продюсерами, а исключительно с молодыми редакторами — теми, кому еще было что доказывать, кто находился под жестким прессом консервативной иерархии и отчаянно нуждался в свежих, нестандартных форматах для собственного карьерного рывка. Этот профессиональный прорыв в легальном поле случился как нельзя вовремя, идеально совпав с моментом, когда моя теневая деятельность едва не дала критическую трещину. Буквально за пару дней до этого, укрывшись в промозглой лондонской подворотне, я хладнокровно подкараулил курьеров-инкассаторов с дневной выручкой дорогого бутика. Конфундус, оглушивший обоих мужчин и выбивший тяжелую сумку из чужих рук прямо в спасительную темноту, сработал безупречно, но я всё же не учел человеческий фактор. Кто-то из случайно задержавшихся клерков успел заметить смазанное движение у черного хода, и уже через несколько дней я уловил на улицах неприятные слухи о том, что полиция разыскивает некоего «неустановленного подростка». Никаких точных примет или фоторобота не существовало — лишь абстрактный невысокий силуэт в мешковатой одежде, — однако этот сигнал прозвучал для меня оглушительно ясно. Математика риска изменилась навсегда: малейшая оплошность могла стоить мне свободы, а значит, с примитивным уличным криминалом следовало завязывать немедленно и бесповоротно. Редактор, принявший нас в тесном, заваленном папками кабинете, едва ли перешагнул порог тридцатилетия; его галстук был небрежно ослаблен, а рукава рубашки закатаны, выдавая человека, живущего в состоянии перманентного производственного стресса. Он читал наши тритменты непривычно быстро, цепко выхватывая суть механик, и его вопросы к Эйлин звучали жестко, по существу, без малейшей скидки на её пол или отсутствие связей. Мать отвечала ровно, демонстрируя ту самую отточенную в чужих приемных упрямую уверенность, и я из своего угла отчетливо видел тот момент, когда редактор перестал воспринимать её как досадную помеху и начал оценивать сам продукт. Разговор шел лучше, чем когда-либо, но ближе к концу отведенного времени неумолимая бюрократическая инерция начала брать свое: редактор откинулся на спинку стула, привычно сложил пальцы домиком и набрал в грудь воздуха, чтобы произнести стандартную, убивающую любую инициативу формулу о том, что они «тщательно рассмотрят материалы и свяжутся с нами в надлежащий срок». Я знал этот тон — за ним всегда следовали месяцы глухого молчания и забвения в нижнем ящике стола. Я принял решение за долю секунды до того, как он открыл рот. Я не стал тянуться к тому разрушительному, темному омуту магии, который едва не разорвал меня в день смерти Тобиаса. Вместо этого я нащупал за глазами ледяную, туго натянутую пульсирующую жилу и филигранно, с ювелирной точностью вонзил её прямо в сознание сидящего напротив человека, физически ощутив, как от этого беззвучного усилия у меня заложило уши, а на языке появился резкий металлический привкус. Конфундус. Редактор осекся на полуслове. Его взгляд на мгновение потерял фокус, скользнув сквозь стену кабинета в абсолютную пустоту, а затем прояснился, но уже с совершенно иной, обмякшей геометрией лица. Словно невидимый внутренний барьер, заставлявший его перестраховываться и тянуть время, просто растворился в воздухе. Он моргнул, потер переносицу и, не меняя позы, будничным тоном предложил подписать предварительный договор на опцион — скромный финансовый аванс за эксклюзивное право телекомпании детально изучить наш формат без гарантии постановки в эфир. Пока Эйлин с застывшим, неверящим лицом выводила свою подпись на официальном бланке корпорации, я сидел на жестком высоком стуле, мерно болтая короткими ногами в стоптанных ботинках, и слушал шуршание бумаги, закрепляющей мою первую настоящую победу над системой. Позже, под монотонный, убаюкивающий стук колес в холодном вагоне, уносящем нас обратно в Коукворт, я смотрел на проносящиеся за мутным стеклом серые пейзажи и подводил внутренний баланс. Это было далеко не первое моё использование Конфундуса, но оно принципиально отличалось от уличного воровства и ментального потрошения случайных прохожих у банковских касс. Одно дело — грубое вмешательство ради наличных на выживание. Совсем другое — расчетливая мантика подавления воли, примененная к ни в чем не повинному корпоративному чиновнику ради легального, долгосрочного контракта. Магия в моих руках окончательно перешла из инструмента уличного криминала в категорию «белых воротничков». Или мне просто хотелось так думать? Я не собирался разворачивать из этого факта внутренний трибунал или терзаться муками совести, но мой аналитический аппарат честно зафиксировал: моральная граница сдвинулась. Она не исчезла полностью, но пролегла теперь гораздо дальше, на новых, неизведанных территориях. Деньги были получены законным путем, авторское право надежно защищено, договор подписан рукой дееспособного взрослого — а то, что последний, решающий дюйм этого пути потребовал легкого магического вмешательства, оставалось исключительно моей внутренней реальностью, которую я аккуратно убрал на мысленную полку, рядом с другими неизбежными издержками выживания. Под этот же убаюкивающий стук колес, глядя на дремлющую напротив мать, я подводил итоги. Наличие союзника — даже такого нестабильного, постоянно требующего поддержки и объяснений — кардинально меняло качество работы на длинной дистанции. При всей своей застарелой апатии, при всем животном страхе перед социальными взаимодействиями, Эйлин всё-таки сделала это. Она раз за разом входила в чужие, враждебные кабинеты и заставляла воспринимать себя как взрослого человека с инициативой. Та короткая, звенящая сцена с секретаршей и её твердым «Мой» возвращалась ко мне за эти месяцы несколько раз — не как предмет для анализа, а просто всплывала в памяти как факт. Что-то в том прямом взгляде без тени извинений навсегда добавилось к тому, что я о ней знал. Я не строил на этот счет никаких романтических иллюзий и не ждал чудесного исцеления, но, сухо и без лирики, честно зафиксировал для себя: я начал смотреть на свою мать немного иначе. Когда официальная выписка из банка наконец оказалась у нас в руках, подтверждая реальность зачисленного аванса, за окном уже вновь началась сырая коуквортская осень. Я сидел за кухонным столом, освещенным тусклым желтоватым светом единственной подвесной лампочки без абажура, и неспеша водил коротким огрызком карандаша по страницам своего заветного блокнота. Старая жестяная коробка под рассохшимися половицами моей спальни давно перестала вмещать плоды нашей бумажной экспансии. Огромный объем юридической документации, распечатанной в нескольких экземплярах, потребовал радикального расширения хранилища, поэтому теперь весь мой капитал переехал на чердак. Под пыльными досками перекрытий я оборудовал новый тайник: прочный, герметичный ящик с надежным врезным замком, который по уровню безопасности превратился в настоящее подобие самодельного сейфа. Именно он теперь надежно скрывал в своем сухом нутре не только пухлые пакеты запечатанных конвертов с почтовыми штемпелями и увесистые копии из столичного реестра Гильдии сценаристов, но и самую важную на данный момент бумагу — банковскую выписку со счета, открытого на имя Эйлин Снейп ровно месяц назад. Аванс от корпорации Би-би-си был зачислен официально, превратив мою абстрактную идею из будущего в легальный, осязаемый финансовый актив настоящего. То легкое, точечное ментальное вмешательство, которым я аккуратно сломал скепсис молодого редактора Джимми, принесло превосходные всходы. Теперь мы через Эйлин вели с ним и его непосредственным боссом плотную переписку и регулярные телефонные переговоры. Речь шла уже не о предварительном рассмотрении формата, а о реальных шагах по запуску передачи в студийное производство и полномасштабном выкупе всех прав. Более того, почуяв перспективную золотую жилу, телевизионные функционеры сами инициировали осторожный разговор о том, чтобы детально изучить и остальные наши сценарные концепты. Грифель с тихим, сухим шуршанием перечеркнул одну из строчек в разделе «в работе». Я сдул с шероховатой бумаги серую графитовую пыль и аккуратно перенес этот пункт в колонку завершенных дел, чувствуя то ровное удовлетворение, которое приносит только безупречно исполненный расчет. До прилета совы с неизбежным письмом из Хогвартса оставалось всё меньше времени, и этот стремительно тающий зазор я собирался использовать исключительно для укрепления нашего материального фундамента, не отвлекаясь на грядущие проблемы магического мира. Мой взгляд опустился ниже по списку, остановившись на следующей крупной цели. Мои пальцы с усилием сжимали граненый огрызок карандаша, пока взрослый, холодный разум выстраивал перспективы: встреча с серьезным патентным поверенным требовала совершенно иных бюджетов по сравнению с простой регистрацией телевизионного сценария. Однако концепция багажного чемодана на колесиках и других моих находок из будущего стоили любых предварительных вложений. Если мне удастся юридически чисто оформить необходимые бумаги до того, как эти элементарные идеи придут в голову кому-то из корпоративных инженеров, до массового появления таких вещей на мировом рынке останется достаточно времени, чтобы выстроить вокруг этих патентов полноценную финансовую империю. Это было реалистично, это было достижимо, и это становилось моим следующим, уже просчитанным шагом. Из смежной гостиной доносилось приглушенное бормотание телевизора — Эйлин сделала профессиональную оценку чужих форматов своей ежевечерней рутиной. Я слушал искусственные, пропущенные через динамик аплодисменты очередной викторины и думал о том, что через пару лет в этом эфире будут звучать правила, отпечатанные мной на тугой библиотечной машинке. Возможно. Я захлопнул картонную обложку блокнота, отодвинул скрипнувший стул и пошел спать.