Северус Снейп: зельевар-афроангличанин

Пока соседские дети по утрам уныло брели в начальную школу, волоча за собой потертые ранцы по намокшим тротуарам Коукворта, я спокойно допивал свой чай на кухне. Эйлин стояла у плиты, помешивая кашу с тем видом, каким помешивают кашу люди, которые думают совсем о другом. Запах овсянки был насыщенным, почти вещественным — она варила её слишком густой, как всегда, и я давно перестал это комментировать. Письмо от Джимми из BBC лежало на краю стола, вскрытое, придавленное хлебной коркой, — она прочитала ещё с вечера, и то, что конверт оказался здесь, а не убран в ящик, говорило мне достаточно: хорошие новости она оставляла на виду, плохие прятала немедленно. — Ответить нужно до пятницы, — сказал я, садясь. — Я знаю, — сказала она, не поворачиваясь, и голос был ровным — слишком ровным, с той тщательной выверенностью интонации, которая у неё появлялась, когда внутри было что-то, чему она не давала выйти. Я взял конверт и перечитал письмо — не потому что не помнил содержания, а потому что формулировки юридических документов имеют свойство меняться между первым и вторым прочтением, особенно в той части, которую не хочется замечать. Ничего не изменилось: BBC предлагало перейти от опционного соглашения к полноценному лицензионному договору, аванс был приличным, условия — стандартными для небольшой независимой разработки. Нотариус, подпись Эйлин, сдача до пятницы. Сложившееся положение вещей позволило мне безболезненно отказаться от школы. Система обязательного магловского образования окончательно превратилась для меня в бессмысленную обузу, отнимающую часы, критически необходимые для освоения магии и выстраивания нашей финансовой безопасности, поэтому я просто вычеркнул себя из этого уравнения. Это потребовало лишь нескольких визитов в учительскую и нескольких минут тяжелого сосредоточения, отдающегося тупой пульсирующей болью в затылке, когда я силой вталкивал нужную мне реальность в податливые умы директора и преподавателей. Отводящий глаза Конфундус лег гладко, словно густая патока: школа с облегчением забыла о существовании проблемного чернокожего мальчишки, не требуя справок или визитов инспекторов. Освободившееся время дало мне возможность заметить, как наш дом в Паучьем тупике обрел принципиально иную внутреннюю основательность. Он навсегда избавился от того постоянного, низкочастотного давления хронической нехватки, которое я знал всю свою короткую жизнь в этом теле. Внешне обшарпанные кирпичные стены остались прежними, но теперь в углу подвала громоздилась солидная, никогда прежде не достигавшая таких размеров куча угля, купленного сразу на весь надвигающийся сезон. Холодильник гудел с мерной, обнадеживающей тяжестью, скрывая внутри запас продуктов, который больше не требовалось делить на микроскопические порции. Мы купили новенький цветной телевизор, радио, добавили ламп и вставили их в новые светильники. Эйлин сидела напротив меня, скрупулезно просматривая копии наших предварительных договоров. Апатия, десятилетием въедавшаяся в ее кожу, наконец-то получила безжалостного конкурента в виде сухого, практического интереса к телевизионным контрактам и перспективам американского рынка. Она начала задавать конкретные вопросы, иногда опережая меня в юридических формулировках, и я наблюдал за этой неровной трансформацией, просто принимая факт её пробуждения и не пытаясь искусственно ускорить процесс. Но легальный путь к телевизионной независимости оказался слишком долгим для того, кто уже успел почувствовать вкус нормального мяса и увидел, как расправляются плечи матери при виде купленных без унизительного торга вещей. Мне бы пришлось снова включить режим строгой экономии, чтобы собрать себя к Хогвартсу и оставить Эйлин достаточную сумму на жизнь, а возвращаться в состояние вечно считающего пенсы маргинала мое окрепшее тело отказывалось категорически. И когда мне уже показалось, что я насовсем завязал с грязной уличной работой, перейдя в статус интеллектуального дельца, обстоятельства с насмешкой затащили меня обратно, подтолкнув к самому быстрому решению проблемы. Несколько недель назад я отправился в импровизированную ночную командировку в Саутгемптон, где у причалов швартовались белоснежные круизные лайнеры, источающие запах дорогих сигар и подогретого на солнце палубного лака — осязаемый аромат абсолютной классовой беспечности. Под просторной, скрывающей мою щуплую фигуру курткой на мне был надет украденный накануне гидрокостюм — грубая резина немилосердно натирала кожу, а слишком длинные рукава пришлось несколько раз подвернуть, чтобы они не мешали движениям, так как я готовился нырнуть в ледяную портовую воду при первых же звуках тревоги. Но тревоги не случилось, и ночная прогулка по самым дорогих каютам верхней палубы превратилась в монотонный, изматывающий процесс экспроприации чужого избытка. Тяжелые латунные замки щелкали от сдавленного шепота Алохоморы, отзываясь в моих пальцах короткими, болезненными спазмами, а спящие богачи даже не ворочались под удушливым, тяжелым прессом Сомнуса, который я накидывал на них прямо с порога, чувствуя, как от стремительного оттока внутренних сил начинает звенеть в ушах. К утру, когда я покидал доки и растворялся в утреннем тумане, мое плечо невыносимо ныло от тяжести туго набитого мешка. Большую часть места в нем — вопреки реальной ценности — занимали громоздкие дорогие фотоаппараты и несколько массивных биноклей, острыми углами впивающиеся мне в спину. Но между ними глухо позвякивали и чужие золотые часы, тяжелые украшения и толстые пачки наличных, навсегда закрывшие вопрос нашего стартового капитала. Там же, на самом дне, осела плотная стопка дорожных чеков, паспортов и прочих личных документов, сметенных с каютных столиков и сейфов. Я уже тогда трезво понимал, что эти бумаги, скорее всего, так и останутся лежать мертвым грузом: чтобы безопасно обналичить чеки или сбыть паспорта с документами, нужно было иметь надежные связи в профессиональном криминальном мире, а становиться его шестеренкой ради лишних фунтов в мои планы категорически не входило. Одобренный осенью лондонскими функционерами опцион не завис в подвешенном состоянии, а начал обрастать реальными юридическими обязательствами. Тот самый молодой редактор с Би-би-си, чей карьерный голод мы так удачно использовали во время столичных визитов, довел начатое до конца. Формат прошел сквозь вязкую бюрократию внутренних комиссий, и к концу года первоначальный аванс трансформировался в полноценный договор. Сумма, осевшая на нашем банковском счете, в масштабах медийного рынка оставалась откровенно ничтожной, но для Паучьего тупика она играла роль лома, вдребезги разбившего привычную архитектуру нищеты. Важнее текущих фунтов был сам прецедент: мы получили статус действующих авторов, и продать вторую идею людям, с которыми уже работает крупная корпорация, будет несоизмеримо проще. Успех первого проекта не стал для нас поводом для передышки, а лишь запустил маховик систематической регистрации прав на остальные хранящиеся в моей памяти форматы и сценарии, теперь уже с агрессивным прицелом на колоссальный американский медиарынок. Соединенные Штаты в начале семидесятых представляли собой недосягаемого медийного гиганта, где любая удачная концепция могла принести доход, в десятки раз превышающий британские сборы, однако международное авторское право оказалось запутанным лабиринтом конвенций и локальных актов. Работа с авторским правом, начатая еще несколько месяцев назад, теперь потребовала от меня куда более глубокого погружения с особым акцентом на международный рынок. Я продолжал педантично вычитывать прецеденты и законы о копирайте, уточняя и корректируя те документы, которые мы успели зарегистрировать за океаном ранее. Однако, получив доступ к серьезному капиталу, я наконец смог перевести эту работу на качественно иной уровень. Я обратился к рекомендованному Джимми лондонскому юристу, чьи гонорары теперь мог — и был вынужден — щедро оплачивать. Его опыт был критически необходим как для грамотного, безопасного сопровождения нашей сделки с местным телевидением, так и для выстраивания непробиваемой архитектуры регистрации за рубежом. Только когда все вопросы с британским контрактом благополучно срослись, а нанятая юрконтора подтвердила безупречную надежность нашей заокеанской бумажной защиты, я дал отмашку на следующий шаг. В американские профильные организации отправилась новая серия пухлых конвертов. Они пока не принесли обратных ответов, но наши права и даты были надежно зафиксированы уже на профессиональном юридическом уровне, закладывая железобетонное основание для будущих трансатлантических переговоров. Параллельно с телевизионной экспансией мы запустили процесс легализации моих инженерных находок, ради которого пришлось совершить утомительную поездку на дребезжащем пригородном поезде в Манчестер, где располагалась контора выбранного мной патентного поверенного. Мистер Уорд оказался немолодым, сухопарым человеком в твидовом костюме, чей кабинет дышал сухостью нагретых радиатором бумаг и терпкостью крепкого черного чая. За долгие годы практики он явно привык к странным клиентам и эксцентричным идеям, поэтому не задавал лишних вопросов о происхождении чертежей. Его цепкие глаза и привычка задавать вопросы так, словно он уже знал ответ, выдавали опытного дельца. Он бросил взгляд на Эйлин — на её пальто, на новенькие перчатки, потом на меня, — и что-то в его профессиональной маске едва заметно скорректировалось: любопытство, которое он умел держать при себе, никуда не делось, просто убралось поглубже. — Концепция семейная, — сказал я, когда он спросил об авторстве чертежей, и это было достаточно правдиво, чтобы пройти без лишних вопросов. Он кивнул с видом человека, который принял эту формулировку как рабочую, не претендуя на большее, и вернулся к чертежу чемодана, держа лист двумя руками и чуть прищурившись, как прищуриваются люди, которые привыкли видеть в бумаге не рисунок, а деньги. — Начнём с чемодана, — сказал он наконец. — Это наиболее очевидный рыночный потенциал. Остальные заявки — следующим визитом. Я согласился. Правильный подход — не торопить, дать ему почувствовать, что это его решение, а не моё. Тем не менее, для общей оценки Эйлин вновь выступала единственным официальным заявителем, сидя в глубоком кожаном кресле с прямой, напряженной спиной, пока поверенный с профессиональным любопытством изучал остальные разложенные на столе эскизы. Когда он задавал узкоспециализированные технические вопросы, внимательно глядя на мать поверх очков в роговой оправе, она отвечала ему монотонным, заученным тоном, безошибочно воспроизводя вложенные мной в ее память формулировки. В случае непредвиденных уточнений я тихо, стараясь не привлекать лишнего внимания и подавляя раздражение от слабости собственного детского голоса, подсказывал ей нужные термины, пряча за этой показной ребяческой привязанностью неусыпный, непрерывный контроль над ходом переговоров. И хотя эта мизансцена была абсолютно очевидной комедией, Уорд без лишних слов принял её правила, предпочтя сосредоточиться на потенциале чертежей, а не на странностях своих клиентов. Чертежи ложились на зеленое сукно стола один за другим, охватывая кардинально разные сегменты рынка. Сначала поверенный долго изучал схему багажного чемодана с интегрированной в жесткий корпус рамой и металлической телескопической рукоятью — ту самую конструкцию, которую я скрупулезно вычерчивал в блокнотах еще с шестьдесят седьмого года. Он придирчиво рассматривал узлы стопоров, не зная того, что наверняка знал я: старые патенты на громоздкие прототипы из первой половины века давно истекли, а стремительно растущий авиапассажиропоток скоро сделает личный багаж такого типа острой необходимостью. Затем из картонной папки появилась концепция механической головоломки — разбитого на подвижные секции трехмерного куба с цветовой маркировкой граней. Я понимал, что до ее появления естественным историческим путем оставалось еще какое-то время, и хотя не копировал будущий венгерский оригинал до последнего винтика, я патентовал саму физическую механику смещения элементов. Это создавало юридический барьер, достаточный, чтобы в будущем обложить лицензионными сборами любое воспроизведение этой идеи, если я сам не смогу ее продать или реализовать в это время. Последний эскиз, легший поверх остальных, казался самым примитивным, но именно он имел наибольший потенциал для быстрой монетизации: пластиковая быстросъемная пряжка-фастекс, работающая по принципу защелкивающегося трезубца. Универсальность для любого снаряжения и дешевая в производстве пластмасса делали этот патент идеальным товаром для корпораций, которым не требовалось создавать новый рынок. Наблюдая за тем, как поверенный аккуратно собирает подписанные формы, я не испытывал ни малейших угрызений совести по поводу этого масштабного, хронологического плагиата. Эти изобретения были не более чем прагматичными переизобретениями в нужное время, изъятием идей из будущего ради моего физического выживания и финансовой независимости в настоящем. В конечном счете потребитель получит удобный чемодан, надежную застежку на рюкзак и популярную головоломку на несколько лет раньше положенного срока, корпорации заработают свои миллионы, а я получу свой процент. В этой безупречной капиталистической схеме никто не пострадает, а мое тело и разум будут надежно защищены толстой броней легализованного капитала, который скоро понадобится мне в принципиально ином мире. Эйлин так и не «оттаяла» окончательно. Годы, проведенные в попытках спрятаться сначала от магического мира, а затем от серой магловской нищеты, превратили её затворничество в автоматическую реакцию. Даже отсутствие Тобиаса и внезапный финансовый взлет не смогли вытянуть её из этой глубокой внутренней тени. Судя по известным мне фактам, волшебники — а особенно волшебницы — все в той или иной мере находились за гранью нормальности. И такие её прятки, это хроническое убегание от реальности, вполне могло быть её собственной, специфической формой проявления этого магического безумия. Я одновременно надеялся, что вся эта суета вокруг телевидения и патентов потихоньку подтолкнет ее к расспросам, и одновременно боялся этого. Я ждал вопросов об источнике моей «взрослости». Откуда я знаю детали телепередач? Как придумываю изобретения? Откуда у ребенка знания по основам юриспруденции? И главное — откуда я знаю о проявленной мной магии, которой не раз избавлял нас от той же бытовой уборки? Но нет. Она просто продолжила жить почти той же жизнью, добавив к книгам часы, проведенные за телевизором, который теперь увлекал ее сильнее, чем раньше. В итоге между мной и Эйлин назрел и перезрел тяжелый, серьезный разговор. Я сам инициировал его тем же вечером на кухне. — Всё это — контракты, патенты — ради одного, — сказал я, глядя, как она замерла с чашкой чая в руках. — Чтобы через год я уехал в школу, не беспокоясь о том, на что ты будешь здесь жить и хватит ли мне на учебники. Она моргнула. По ее лицу скользнула тень — она будто бы только сейчас, услышав это вслух, физически осознала, что я покину ее на следующее первое сентября. Что она останется одна. И осознание этой мысли на моих глазах снова начало загонять ее в раковину непринятия внешнего мира. Так и не дождавшись вопросов, я принялся объяснять всё заново, поступательно разжевывая детали нашего финансового плана. Но она так и не спросила меня об источнике моих знаний. Возможно, из-за какого-то глубинного страха перед ответом. Я не стал допытываться. Я просто подвел ее к главной теме. — Я знаю, что я волшебник, — сказал я прямо в лоб. Я поднял руку, и на кончике моего указательного пальца вспыхнул немигающий, холодный огонек беспалочкового Люмоса. — И ты сама это уже видела. Я ждал хоть какой-то реакции. Какого-то классического «Ты волшебник, Северус!» или испуга. Но демонстрация добилась лишь сухого подтверждения. Эйлин просто смотрела на светящийся палец, не меняясь в лице. — Эйлин, мы волшебники, — констатировал я, гася свет, и перевел разговор в сугубо прагматичное русло. — Мне нужна помощь для нормальной интеграции туда. Мне нужно учиться магии уже сейчас, хотя бы тому, что можно освоить дома. Мне нужно знать реалии магического мира. На все эти категоричные требования она согласилась с пугающей легкостью. В итоге мне самому пришлось брать всё в свои руки и заставлять ее начать обсуждать магию. Так начались наши дни вопросов и ответов. Я завел отдельный рабочий блокнот. Я записывал туда ее слова, чтобы потом не повторяться, или, наоборот, намеренно задавал одни и те же вопросы под разными углами, сверяя ответы для отлова неточностей и составления четкой картины. Первое и главное, что я хотел выяснить: безопасно ли туда соваться? Какие угрозы меня поджидают? Из ее ответов выходило, что магический мир, пусть и не был полностью травоядным, оставался по большей части безопасным и регламентированным. Сквозь сухие факты я постепенно начал понимать, в какую именно версию вселенной мне довелось попасть. Гоблины здесь оказывали исключительно банковские услуги и не занимались никакими кровавыми ритуалами выяснения родословных; древние рода не имели абсолютной политической власти, а магия не делилась на жесткие фракции «света» и «тьмы» в духе страшных европейских сказок. Это был тот самый канон. Вернее, вероятно, та самая экранизация, которую я не успел увидеть из-за попадания сюда и где моего персонажа в силу современных тенденций сделали чернокожим, как я и предполагал ранее. Расспросы затрагивали самые разные темы. Мы быстро коснулись истории семьи Принц — и это оказалась единственная тема, которую Эйлин выдала скомкано, нехотя, в максимально сжатом виде, и потом ни под какими уговорами не соглашалась раскрывать подробнее. Зато я смог заполучить знания по темам, которые в Хогвартсе наверняка скрывались бы в Запретной секции. Например, Эйлин походя, совершенно спокойным тоном рассказывала мне о самых разных проклятиях — от почти безобидных сглазов до вещей уровня локального оружия массового поражения, обильно снабжая их физиологическими, а главное, магическими подробностями. Она делала это без всякого злого умысла, просто акцентируя внимание на оборонительно-защитном аспекте. Но быстро стало понятно, что Эйлин просто физически не может знать всех ответов. Кроме того, она на десятилетие выпала из магического общества и не знала большинства повседневных новостей и текущей политической ситуации. Нам нужно было ехать на Косую аллею за базовыми книгами и новостями. И вновь ноль эмоций с ее стороны. — Нужно, значит нужно. Давай съездим, — бесстрастно ответила она, когда я озвучил эту мысль. — Только достану свою палочку и сменю пальто на мантию. Подготовь фунты для обмена. Первые несколько поездок прошли в режиме напряженных налетов. Эйлин, видимо, все же опасалась возвращения в мир волшебников и делала первые шаги туда с максимальной осторожностью. Мы прибыли в Лондон на обычном поезде, а затем с вокзала отправлялись парной аппарацией прямо в тупик к кирпичной арке за пабом «Дырявый котел», минимизируя время нахождения на виду. Прошли напрямую к банку, оттуда короткими перебежками по нескольким книжным магазинам, и, имея на руках галлеоны, обратно в Коукворт возвращались уже не магловским поездом, а экстремальным «Ночным рыцарем», заставлявшим меня испытывать целую гамму тошнотворных физических ощущений. Через время повторили такой забег, а потом и еще раз. Лишь позже, когда стало окончательно понятно, что никаких негативных последствий от таких путешествий не случается, наши заходы стали более-менее регулярными и спокойными. Эйлин смогла расслабиться настолько, чтобы неспешно посещать не только Косой, но и Лютный переулок, не говоря уже о магловских лондонских рынках. Я же, наконец получив в руки книги, стал жадно погружаться в долгожданный мир магии.