Спасительный свет

Небо Корусанта было затянуто облоками и бесконечным потоком спидеров, но сквозь облака пробивались лучи заходящего солнца, окрашивая шпили Храма джедаев в багровый цвет. Тяжелый десантный корабль мягко опустился на посадочную площадку, где их уже ждала Корусантская гвардия. Асока Тано сошла по трапу, чувствуя, как под сапогами вибрирует металл платформы. Рядом шел Рекс, его шлем был прижат к боку, а на лице читалась усталость, смешанная с облегчением. Позади них четверо клонов 332-й роты толкали массивный саркофаг — мандалорскую камеру заключения, в которой метался побежденный Мол. У трапа их встретил командир Фокс с отрядом Корусантской гвардии. — Гражданка Тано, командир Рекс, — Фокс коротко козырнул. — Мы заберем объект. Канцлер лично распорядился усилить охрану в спецблоке. — Будьте осторожны, командир, — Асока бросила взгляд на камеру. — Мол может быть опасен и внутри саркофага. — Мы справимся, — холодно ответил Фокс. Асока проводила взглядом уходящий конвой. На мгновение ей показалось, что из камеры донесся тихий, полный ненависти смех Мола, но шум двигателей заглушил всё. Путь по коридорам Храма джедаев они с Рексом проделали в тишине. Асока не была здесь два месяца, но по ощущениям прошла целая жизнь. Когда они шли под высокими сводами, она невольно замедлила шаг. Запах благовоний, эхо шагов юнлингов в дальних залах, спокойный свет, льющийся из огромных окон... «Я всё еще чувствую эту горечь. То, как Совет отвернулся от меня. Но... эти стены. Они всё еще пахнут домом. И я чувствую, что Энакин где-то здесь. Его свет... он стал ярче, но в нем появилась какая-то странная, тревожная пульсация». — Ты в порядке, Асока? — тихо спросил Рекс, заметив ее замешательство. — Да, Рекс. Просто... странно возвращаться сюда не как джедай, но с выполненным долгом. Зал Совета встретил их полумраком. На своих местах вживую присутствовали лишь немногие, остальные мерцали голубыми голограммами. В центре стоял магистр Мейс Винду, его лицо было как всегда непроницаемым. — Гражданка Тано, — начал Винду, и Асока едва заметно вздрогнула от этого обращения. — Мы получили известие о вашем успехе. Мол в руках правосудия. Это великая услуга Республике. — Я сделала это ради народа Мандалора, магистр, — ответила Асока, выпрямив спину. — И ради того, чтобы закончить эту войну. Рекс сделал шаг вперед, четко докладывая детали операции. Асока почти не слушала. Она чувствовала, как через Храм проходит волна беспокойства. Сила была натянута, как струна. Когда формальности были окончены, Винду коротко кивнул: — Вы свободны. Мы свяжемся с вами, когда решим, что делать с заключенным. Выйдя из зала, Асока остановилась у панорамного окна. Рекс тактично отошел в сторону, проверяя свой комлинк. Асока закрыла глаза и потянулась в Силе — не к Совету, не к мудрости джедаев, а к той связи, которую невозможно было разорвать никаким уходом из Ордена. «Энакин? Я здесь». Ответ пришел спустя несколько. Это был не просто сигнал — это был взрыв облегчения, радости и... смятения. Через несколько минут в конце длинного коридора появилась фигура в темных робах. Её учитель выглядел не так как раньше, теперь он выглядел не выспавшимся и обеспокоенным. Он должен был лететь в Сенат по поручению Совета — следить за Палпатином, быть «глазами и ушами». Спидер уже ждал его на площадке. Но почувствовав Асоку, он просто развернулся и ушел, оставив все поручения за спиной. — Шпилька, — его голос эхом разнесся по пустынному переходу. — Учитель, — Асока улыбнулась, и на этот раз искренне. Энакин остановился перед ней. В его глазах метались тени, он выглядел изможденным. — Рад тебя снова видеть, — он положил руки ей на плечи, словно проверяя, не голограмма ли она. — Я слышал о Моле. Это невероятно. Но почему ты не сообщила раньше? — События развивались слишком быстро, — Асока внимательно посмотрела на него. — Энакин, ты выглядишь... неважно. Что происходит? Скайуокер отвел взгляд. Он вспомнил о Палпатине, о своих страхах за Падме, о давлении Совета. Но здесь, рядом с ней, этот груз внезапно стал легче. — Это может подождать, — твердо сказал он, глядя на сенатские шпили вдали. — Канцлер, Совет... всё это подождет. Я просто рад, что ты здесь. Пойдем, нам есть о чем поговорить. Они шли по длинным, прохладным коридорам жилого крыла Храма. Рекс тактично отделился от них еще у подножия башни Совета, направившись в казармы, чтобы проверить своих людей и проследить за размещением 332-й роты. Асока и Энакин остались одни. Асока говорила почти без умолку, стараясь заполнить тишину, которая казалась ей непривычно тяжелой для Энакина. Она рассказывала о жизни на нижних уровнях Корусанта, о сестрах Мартез, о том, как вышла на след Мола, и, конечно же, об Осаде Мандалора. — Это было безумие, Энакин, — качала она головой. — Улицы Сундури превратились в зону боевых действий. Мол использовал свой Синдикат, чтобы стравить мандалорцев друг с другом. Бо-Катан сражалась отчаянно, но без помощи Республики мы бы не справились. Твоя 332-я рота... они настоящие герои. И их шлемы... — она улыбнулась, вспомнив роспись в ее честь. — Это было очень трогательно. Энакин слушал внимательно, иногда кивал, но молчал. Его взгляд был устремлен вперед, и Асока видела, как напряжены его челюсти. В Силе от него исходило смешанное чувство гордости за нее, облегчения, что она жива, и глубокой, темной тревоги, которую он отчаянно пытался скрыть. Они подошли к дверям его покоев. Энакин приложил ладонь к панели доступа, и дверь с тихим шипением отъехала в сторону. Асока первой вошла внутрь. Покои Энакина почти не изменились: та же спартанская обстановка, только у окна стоял небольшой столик, заваленный деталями дроидов и инструментами — его вечный способ успокоить нервы. Воздух пах озоном и немного машинным маслом. Дверь за ними закрылась. Асока обернулась, собираясь продолжить рассказ о том, как ей удалось загнать Мола в ловушку, но слова застряли у нее в горле. Энакин не сделал ни шага вглубь комнаты. Он стоял у двери, опустив голову. В полумраке его фигура казалась огромной и одинокой. Затем он поднял на нее глаза — в них было столько боли и отчаяния, что Асока невольно сделала шаг назад. — Шпилька... — его голос сорвался. И прежде чем она успела что-то сказать, он быстро шагнул к ней и крепко, почти судорожно обнял. Асока замерла от неожиданности. Энакин никогда не был скуп на проявления привязанности, но это объятие было другим. Оно было полным отчаяния, словно он тонул и она была единственной соломинкой, за которую он мог ухватиться. Он прижал ее к себе так сильно, что у нее перехватило дыхание, уткнувшись лицом в ее плечо. Она чувствовала, как дрожат его плечи. В Силе бушевал шторм: страх потери, гнев на Совет, недоверие, любовь к Падме и Палпатину, и все это смешивалось в невыносимый хаос. Но сейчас, в этом объятии, этот шторм начал утихать, наталкиваясь на ее спокойный, чистый свет. Асока осторожно подняла руки и обняла его в ответ, погладив по спине. — Я здесь, Учитель, — тихо сказала она. — Я вернулась. Они стояли так долго, в тишине комнаты, нарушаемой только их дыханием и далеким гулом города за окном. Для Энакина в эти минуты мир сузился до этого объятия. Весь груз, который он нес — пророчество, война, тайный брак, страх за жизнь Падме — всё это на мгновение отступило. Присутствие Асоки, ее безусловная верность, которого он не чувствовал от Совета, стали якорем, который удерживал его над пропастью. Тьма, уже готовая поглотить его, отпрянула, ослабленная светом их связи. Энакин глубоко вздохнул и медленно ослабил хватку, но не отпустил ее совсем, держа за плечи и глядя в глаза. В его взгляде все еще была тень, но теперь в нем было и нечто, чего Асока не видела уже давно — надежда. — Ты даже не представляешь, как мне тебя не хватало, Асока, — сказал он голосом, полным эмоций. — Ты даже не представляешь, что здесь происходит. Асока чуть отстранилась, но продолжала держать его за руки, заглядывая в глаза. В её взгляде не было того холодного оценивающего спокойствия, которое Энакин привык видеть у магистров Совета. Только тепло и искреннее сопереживание. — Я тоже очень скучала, Энакин, — тихо ответила она. — Все эти месяцы... мне не хватало наших споров и того, как ты всегда верил в меня, даже когда я сама в себе сомневалась. Она сделала глубокий вдох, настраиваясь на его волну в Силе. То, что она чувствовала, пугало её: это был не просто гнев, это была удушающая петля из страха и бессилия. — Я чувствую, какую тяжесть ты несешь, — продолжала Асока, её голос стал тверже. — Энакин, посмотри на меня. Я больше не часть Ордена. Я не обязана докладывать Совету о каждом твоем слове. Расскажи мне всё. Что бы это ни было — я пойму. И я помогу тебе, обещаю. Энакин тяжело опустился на край своей кровати, закрыв лицо руками. Его голос звучал глухо, срываясь на злую иронию. — Они не доверяют мне, Асока. После всего, что я сделал для этой войны... Канцлер настоял, чтобы я вошел в Совет. И они согласились, но... они не дали мне звание магистра. Я сижу в этом зале, но я для них всё еще ученик, за которым нужно присматривать. И что хуже всего — они закрыли для меня доступ в особые секции архивов. Он резко поднял голову, в его глазах блеснул лихорадочный огонь. — Мне это было нужно! Не ради титула, Шпилька. Там, в архивах... там могли быть знания, способы... — он внезапно осекся. Образ Падме, бледной и умирающей в его видениях, вспыхнул перед глазами с такой ясностью, что он едва не задохнулся. Он хотел сказать «способы спасти тех, кого я люблю», но слова застряли в горле. Страх того, что даже Асока сочтет его привязанность слабостью или путем к Тьме, сковал его. Асока заметила эту заминку. Она видела, как он борется с собой, как его пальцы судорожно сжали ткань робы. Она подошла ближе и села рядом, положив руку ему на колено. — Энакин, — мягко, но настойчиво произнесла она. — Не останавливайся. Твоя тайна съедает тебя изнутри, и именно это делает тебя уязвимым. Ты боишься чего-то конкретного, верно? Кого-то потерять? Говори всё как есть. Я здесь не для того, чтобы читать нотации о привязанностях. Я твоя подруга. И я никогда тебя не осужу. Энакин посмотрел на неё, и в этот момент он впервые за долгое время почувствовал, что стена, которую он возводил вокруг своего сердца, начала рушиться. Здесь, в тишине комнаты, вдали от интриг Палпатина и подозрений Винду, он наконец почувствовал себя в безопасности. — Это Падме, Асока... — начал он, и его голос едва заметно дрогнул. — Мне приходят видения. Ужасные видения. Энакин произнес это — те самые слова, которые он три года хранил в самом глубоком и защищенном уголке своего сознания. Стены его покоев, казалось, впитали это признание, сделав его окончательным и необратимым. — Мы поженились на Набу, сразу после битвы на Джеонозисе, — он замолчал, ожидая чего угодно: разочарования, шока, напоминания о Кодексе. Его плечи были напряжены, он был готов защищаться даже от неё. Асока на мгновение замерла. В её голове пронеслись десятки воспоминаний: то, как Энакин нервно поглядывал на голограммы сенатора Амидалы; то, как его присутствие в Силе вспыхивало ослепительным, почти болезненным светом, когда Падме входила в комнату; те странные «секретные задания», которые он себе придумывал. Она не почувствовала ни капли гнева. Напротив, в её душе разлилось тепло, смешанное с легким торжеством — тем самым чувством, когда пазл, который ты собирал годами, наконец сложился в идеальную картину. Асока мягко улыбнулась, и эта улыбка была настолько искренней, что Энакин невольно расслабился. — Знаешь, — она чуть склонила голову набок, в её глазах заплясали искры доброй иронии. — Я всегда подозревала, что между вами нечто большее, чем просто «дипломатические отношения». Твои эмоции в Силе... Энакин, ты никогда не умел их прятать, когда речь шла о ней. Это было похоже на сверхновую звезду. Она легонько толкнула его плечом, как в старые добрые времена на фронте. — Я рада, Энакин. Правда. Я рада, что мои подозрения подтвердились. Тебе не нужно было нести это в одиночку всё это время. Энакин застыл, глядя на неё широко открытыми глазами. Весь его боевой настрой испарился, сменившись чистым, почти детским удивлением. Он вспомнил тот день у ступеней Храма, когда она уходила, и его собственные слова о том, что он понимает её желание уйти. — Так ты... ты знала? — он сглотнул ком в горле. — Значит, мне не показалось... когда ты уходила из Ордена и я сказал, что понимаю тебя, а ты ответила «Я знаю». Асока кивнула, её взгляд стал серьезным, но оставался добрым. — Я поняла это еще тогда, на ступенях Храма. В твоем голосе было столько боли... не только из-за меня, но и из-за того, что ты сам чувствуешь себя запертым в клетке. Я знала, что у тебя есть кто-то, ради кого ты готов рискнуть всем. И я всегда знала, что это Падме. Энакин издал короткий, хриплый смешок — наполовину от облегчения, наполовину от осознания того, насколько он был «прозрачен» для своей ученицы. — Я думал, я великий конспиратор, — пробормотал он, запуская руку в волосы. — А оказалось, что моя Ученица видела меня насквозь. — Учитель, ты — лучший пилот в Галактике и великий воин, — с легким смешком ответила Асока. — Но скрывать свои чувства ты умеешь примерно так же хорошо, как Рекс умеет притворяться дроидом. Но тут улыбка Энакина погасла. Он снова вспомнил, почему этот разговор вообще начался. — Асока, мои видения... Я видел её смерть. Падме умирает при родах, и я не знаю, как это предотвратить. Совет не дает мне ответов. Йода говорит о «принятии смерти». Но я не могу просто смотреть, как она уходит! Палпатин... он сказал, что есть способы... силы, которые могут спасти жизнь. Он посмотрел на неё с отчаянием, которое снова начало затягивать его в темноту. — Асока, если я потеряю её, я потеряю себя. Асока видела, как в глазах Энакина застыл тот самый первобытный ужас, который он, вероятно, испытывал еще мальчишкой на Татуине, теряя мать. Упоминание Палпатина и «особых сил» заставило её внутренне содрогнуться — она чувствовала, как Тень тянется к её учителю, используя его любовь как крючок. Она не стала отстраняться. Напротив, она взяла его за обе руки, заставляя сфокусировать взгляд на ней, здесь и сейчас. — Энакин, послушай меня внимательно, — её голос звучал чисто и уверенно, перекрывая хаос в его душе. — Страх — это то, чем питается тьма. Он затуманивает твой взор, заставляет верить в неизбежность того, что еще не случилось. Видения — это лишь отражение возможностей, а не приговор. Она сжала его ладони чуть крепче, передавая ему свое спокойствие через Силу. — Ты больше не один. Слышишь? Я не уйду. Я совершила ошибку, когда ушла из Ордена, но теперь всё иначе. Я остаюсь здесь, с тобой. И мы не допустим её смерти. Энакин посмотрел на неё с надеждой, смешанной с сомнением. — Но Совет... если они узнают... — К черту Совет, Энакин, — отрезала Асока с той решительностью, которой ей всегда не хватало в бытность джедаем. — Мы найдем способ. Мы обратимся к лучшим медикам Галактики, мы сами будем её защитой. Если нужно будет пойти против правил — мы пойдем вместе. Но нам не нужны сомнительные посулы Канцлера или тайны знания, чтобы спасти тех, кого мы любим. Энакин глубоко вздохнул, и Асока почувствовала, как ледяной узел в его груди начал медленно таять. Тот безумный блеск в его глазах, который пугал её мгновение назад, сменился осознанным спокойствием. — Вместе? — тихо переспросил он, словно пробуя это слово на вкус. — Вместе, — подтвердила она, едва заметно улыбнувшись. — Как и должно было быть всегда. Ты, я и Падме. Мы справимся с этим, учитель. Я обещаю. Энакин впервые за долгое время по-настоящему расслабил плечи. Присутствие Асоки стало тем самым щитом, который отсек шепот тьмы. Теперь, когда тайна была раскрыта, а рядом стоял верный друг, судьба Падме больше не казалась ему предрешенной катастрофой. Энакин долго смотрел на неё, и в этом взгляде отразилась целая буря чувств: отголоски прежнего отчаяния, внезапное осознание того, что он больше не заперт в клетке собственного секрета, и, наконец, глубокое, искреннее умиротворение. Напряжение, которое временами сковывало его плечи, казалось, физически покинуло его. Он медленно выдохнул, и этот звук был похож на шелест ветра после долгой грозы. — Спасибо, Асока, — произнес он тихим, но твердым голосом. — Ты даже не представляешь, что для меня значат эти слова. Энакин протянул руки и крепко обнял её за плечи, притянув к себе в простом, братском жесте. Это не было тем судорожным объятием отчаяния, как несколько минут назад. Теперь это был жест признательности и нерушимого союза. — По поводу твоего ухода... — он на мгновение замолчал, подбирая слова, и его взгляд стал мягче. — Знаешь, я не держал на тебя обиды. В глубине души я злился на Совет, на то, как они поступили с тобой, на то, что сам не смог тебя защитить так, как должен был. Но на тебя — никогда. Я понимал, почему ты ушла. И, честно говоря, я немного завидовал твоей смелости поступить так, как велит сердце. Он чуть отстранился, продолжая держать руки на её плечах, и на его лице впервые за весь вечер появилась слабая, но настоящая, «скайуокеровская» ухмылка. — Мне теперь намного спокойнее, Шпилька. Словно я снова могу дышать. Все эти видения и недоверчивые взгляды... они казались мне стеной, которую невозможно пробить. Но теперь, когда ты здесь и когда ты всё знаешь... Энакин посмотрел в сторону окна, на огни Корусанта, которые раньше казались ему холодными и враждебными. Теперь они просто светили. В Силе между ними установился резонанс — чистый, светлый и мощный. Тень, которая еще недавно пыталась нашептывать Энакину о единственном спасении через силу ситхов, поблекла. Лицо Асоки стало предельно серьезным. Она посмотрела на его глаза и ее голос приобрел ту стальную ноту, которая появлялась у нее только в моменты смертельной опасности на поле боя. — Энакин, есть еще кое-что, — она понизила голос, словно сами стены Храма могли подслушивать. — На Мандалоре, перед тем как я заперла его в камере, Мол сказал мне нечто пугающее. Он утверждал, что ты — ключ ко всему. Что некий Дарт Сидиус давно готовит тебя, чтобы сделать своим новым учеником. Энакин нахмурился, в его взгляде мелькнуло недоверие, смешанное с привычным раздражением при упоминании имени Мола. — Мол? Ты веришь словам этого безумца? Он лжец и убийца, Асока. Он просто хотел посеять раздор между нами. — Сначала я тоже так думала, — быстро ответила Асока, качнув головой. — Я приняла это за дешевую провокацию, попытку спасти свою шкуру. Но сейчас... когда ты упомянул Палпатина и то, что он предлагает тебе какие-то «особые знания», чтобы спасти Падме... Энакин, это слишком странное совпадение. Откуда обычному политику, пусть даже Канцлеру, знать о тайнах, которые ищут джедаи и ситхи тысячелетиями? Она видела, как Энакин замер, обдумывая ее слова. Логика Асоки была безупречна, и зерно сомнения, которое она посеяла, упало на благодатную почву. — Кем бы ни был этот Сидиус, и какие бы сладкие речи ни вел тебе Палпатин, — Асока положила руку ему на локоть, заглядывая в самую душу, — обещай мне одну вещь. Что бы он тебе ни предложил, какой бы выход ни рисовал, прежде чем сделать шаг в эту сторону — обратись ко мне. Дай мне шанс взглянуть на это со стороны. Энакин молчал несколько секунд, глядя на свои механические пальцы. Слова о Сидиусе отозвались в нем странным холодом, но тепло руки Асоки возвращало его в реальность. Он понял, что Палпатин действительно подводил его к какой-то черте, за которой не было пути назад. — Обещаю, — наконец выдохнул он, и в его голосе прозвучала клятва. — Я не сделаю ничего, не сказав тебе. Ты права... это всё выглядит слишком складно, чтобы быть правдой. Асока облегченно кивнула. Первый рубеж обороны против Тьмы был возведен.