2. «Мальчик-который-слишком-много-знал».
Идеалы, принципы, как вы это ни называйте, в конечном счете не имеют значения. Надо усвоить лишь один урок — все имеет свою цену.
«Адвокат дьявола», Эндрю Найдерман.
Кто не совершает ошибок? Статистика безжалостно утверждает, что ошибки случаются у каждого, что даже отлаженная маггловская компьютерная система со своим оптимизированным искусственным интеллектом подчас работает с перебоями, что идеал недостижим. Тот Гарри из прошлого, что устало улыбался с передовиц газет сразу после победы, обязательно попытался бы с этим поспорить, публично бы точно сделал это, с пеной у рта доказывая, что развеял миф о недостижимости идеала, что теперь-то у него все будет хорошо и идеально, прямо как его же собственный педантично выглаженный галстук, который он нацепил на себя в первый день службы в Аврорате, да только… все это, конечно же, ложь, ведь он — тоже часть той самой статистики. А что? Гарри частенько еще до Хогвартса на первых порах в начальной школе ставил кляксы в прописях, из-за чего приходилось все переписывать и все в таком духе, а о том, что было в Хогвартсе и говорить не стоит. Произошедшее с Ноттом несомненно тоже было ошибкой, причём, гораздо серьёзнее, чем клякса в прописях, это можно даже назвать, «фатальным проёбом»… вот только героям не полагается использовать в речи ненормативную лексику. Невольно даже вспомнились собственные слова и то, что сказал в ответ Нотт…«— …хорошим и порядочным я был весьма условно. Как никак, с первого курса правила нарушаю, а иногда и закон.
— Но «ради всеобщего блага» не считается, верно?»
Если так вспомнить, им и правда многое прощалось, а некоторое даже поощрялось. Вспомнить хотя бы то смехотворное начисление баллов на первом курсе. Тогда все как-то иначе виделось. Гарри четко помнил тогдашнее детское торжество и удовлетворение, которое по прошествию времени обратилось дурно пахнущей копотью. Смешно.«…Но «ради всеобщего блага» не считается, верно?»
Наверное, тогда это и правда работало. Вот только заявить, что трахался с Ноттом ради всеобщего блага, вряд ли выйдет — не поможет даже потрескавшийся героический ореол. Да и, по правде говоря, совершенно не хотелось примазывать блядский умелый рот слизеринца и его тугой упругий зад к всеобщему благу, хотелось оставить это личным, только своим собственным. С той самой ночи прошло две недели. Гарри и рад бы не вести строгий подсчёт, забыть все, сделав вид, что ничего не случилось. Но… не вышло. Рванные ошмётки воспоминаний следовали за ним неотступной тенью, когда он перешагнул порог дома. Концентрированная внутренняя неправильность произошедшего настолько его переполнила, что он ещё долго провел в туалете, банально блюя, отчаянно надеясь, что неправильность, воспоминания о произошедшем засосёт в канализацию вместе со всем отвратным содержимым его желудка. Но… этого не произошло. Да, с той самой ночи прошло две недели. Две недели — временной промежуток, равный семи дням, от понедельника до воскресенья включительно. В Международном стандарте ISO 8601 — с этим в своё время его познакомила Гермиона, всегда щедрая не информацию, практическая полезность которой весьма спорна — закреплена семидневная продолжительность недели. Интервал времени, который сам по себе сводится к цифрам и продолжительности. Две недели: это четырнадцать дней, триста тридцать шесть часов, двадцать тысяч сто шестьдесят минут, один миллион двести девять тысяч шестьсот секунд. Такое количество цифр у большинства вызовет мигрень. Гарри большинством не являлся — подсчёты ему, может, и не всегда давались легко, но у него был «внеплановый отпуск», поэтому любой день без труда распадался на часы, секунды и миллисекунды (при желании), с неделей, а то и двумя, было так же, разница лишь в количестве цифр. Вот только конкретно эти две недели для Гарри были не только интервалом времени и набором цифр, хотя так было бы легче и проще, но… нет. Они сочились воспоминаниями. Не цельной лентой, нет. Обрывками, осколками и разрозненными фрагментами. Ничего цельного. Ни капли разумного. Ни черта правильного. И вроде поздновато для рефлексии — в конце концов, не девственник, да и с парнями спал, жене изменял не впервые. Однако не отпускало. И даже понимал, почему: все дело было в наличие метки и в том, что когда-то Нотт носил слизеринский галстук. По сути, все это пустяк, ведь у такого, как Нотт, метка — не более, чем рисунок на коже. Да и цвет галстука не может стать разумной и серьёзной причиной для рефлексии. Так и хотелось сказать самому себе что-то вроде: «Из-за безвкусного рисунка и цвета галстука? Серьезно? Тебе что… десять?..» Но всё же… видимо, глупые предрассудки, при всем понимании их глупости, въелись под кожу так, что не выкорчевать. И да… ещё была речь про «на один раз». Гарри был уверен, что так и будет. Вот только внутри что-то скреблось и царапало. И чем дольше длилось после, тем глубже оставляло неровные борозды внутри это неопознанное нечто. Влюбился? Смешно. Нет, ни о какой влюбленности и любви речи не шло — Поттеру было плевать, чем живёт Нотт, его увлечения и любые другие детали, которые обычно хотелось знать, если в игру вступают чувства. Нет, дело было совсем не в этом. Если попытаться охарактеризовать ощущения одним словом, то Гарри бы выбрал: «голод». Недостаточно точно, не полное совпадение, но это слово, казалось, было бы будто ближе остальных по смыслу, хотя, быть может, если бы поразмышлял дольше, нашёл ещё более подходящее, просто не стал. Слова «голод» хватало с головой. И речь совсем не о том голоде, когда достаточно съесть что-то, хотелось иного насыщения, а вот какого именно… Поттер не знал. Не мог разобраться, ведь шлюхи, что помогали раньше, после всего оказались абсолютно бесполезны. Голова никак не хотела работать, собирая из имеющихся кусочков паззла хоть какую-то картину. И без того недисциплинированный разум лишь твердил о своеобразной ошибке в системе, ведь данных критически не хватало. Честно? Грешным делом подумал, что его прокляли. Кто? Да хотя бы тот же Нотт — опять-таки из-за цвета галстука подобное на его счёт приписать было легко. И в эти подозрения поверить оказалось гораздо проще, чем то, что дело, разумеется, было в другом. Да-да, Гарри отправился на приём в Мунго, чтобы проверить себя на наличие проклятий — ради этого на пару дней пришлось лечь в палату, благо, из-за «внепланового отпуска» мог себе это позволить. Собственно, в Мунго ещё умудрился встретиться с Денисом Криви, хотя и не сразу вспомнил, что существовал еще один Криви и его имя «Денис». Он пришёл неожиданно вместе с Роном, Дином Томасом, Джинни и Невиллом — странная компания. Откуда Денис вообще взялся?..
«В палате было достаточно шумно и людно. Рон принёс бутерброды и напитки, которые принёс от Молли, ведь Гермиона не готовила, а Дин вдохновенно делился новостями, стоя рядом с Джинни и поддерживающе приобнимая её за плечи, как и положено друзья, которые время от времени трахались. Но этот рассказ проходил словно бы мимо Поттера. Нет, он слышал, слушал, даже кивал в нужных местах, вставлял короткие выверенные комментарии в пропуски, прямо как в каком-нибудь письменном тесте, но вовлечён не был, чего ребята не замечали или делали вид, что не замечают. Собственно, не вовлечён был не только Поттер, Криви тоже, только он не был так щедр, чтобы кивать и вставлять комментарии, просто молча пил колу в углу — его присутствие казалось настолько незначительным, что если хоть немного сбавить градус внимательности, можно и вовсе забыть, что он здесь сидит.
Впрочем, Гарри не забывал об его присутствии не только потому, что был внимателен. Просто он чувствовал на себе его взгляд. Криви смотрел на него слишком пристально, въедливо, и если переключался на что-то другое, то совсем ненадолго. Честно? Поттеру не нравился этот его взгляд, но говорить подобное вслух, привлекая тем самым к этому внимание остальных не хотелось. Да и важно ли это? Криви в конечном итоге уйдёт вместе со всеми и унесёт с собой свой взгляд, поэтому какой-то особой проблемы не было — так Поттер думал. Но…
…он ошибся.
Денис не ушёл со всеми. Задержался в палате, как-то совсем уж наигранно-неуклюже, уронив сумку и рассыпав по полу вещи. Конечно, Джинни и Невилл тут же вызвались помочь и подождать, но Криви отказался, сказал им идти вперёд, что, мол, догонит. Вот так они с Поттером и остались наедине.
Собрал свои вещи, к слову, Криви довольно быстро. Однако даже если и хотел что-то сказать, начинать почему не спешил.
Наверное, стоило сказать хоть что-то, чтобы избавиться от этой вязкой, давящей тишины, пропитанной неловкостью Криви — Гарри это понимал. Оттого шестерёнки в голове вращались с бешеной скоростью. С десяток самых разных вариантов, словесных конструкций промелькнуло в голове. Они теснились, толкались и разлетались на ошмётки, помеченные, как «забракованные». Что-то просто не подходило, что-то подняло бы уровень неловкости до прямо-таки недостижимой высоты, что-то звучало слишком глупо и не похоже на него — не подходило решительно ничего. Криви со своей стороны ситуацию нисколько не облегчал, как и его бегающий взгляд, который прямо сейчас был направо, куда угодно, но не на Поттера.
Молчаливая пауза тем временем затягивалась. Ситуация из статуса «просто странное» плавно переходила в «некомфортное, странное и подозрительное».
Где-то на периферии едва уловимо чувствовалось напряжение. И если тишина было эдаким пологом, своеобразным покрывалом, то постепенно и незаметно оно натягивалось — возможно, если прислушаться, то можно было услышать постепенно набирающий силу треск, ведь именно этот звук издавала ткань, когда ее натягивали слишком сильно.
— Ты хотел что-то сказать? — первым не выдерживает Поттер.
Но не из-за концентрированной неловкости, как могло показаться. Просто не хотел заставлять ребят внизу ждать, создавать проблемы медсёстрам тоже, ведь приёмные часы уже закончились, да и сам уже устал от этой компании. Он вообще с годами становился все менее компанейским.
— Я… Да… Эм… — даже губу закусил, от чего выражение лица Криви стало совсем уже по-детски невинным, что смотрелось до крайности дико и непривычно. — Я не знаю, как другие, но… В общем… Не знаю, что произошло, но ты… ты изменился.
И…
…стоило ему договорить, запинаясь и спотыкаясь через слово, Криви буквально исчез из палаты, словно его ветром сдуло, не иначе. Поттер даже не успел спросить, что тот имел в виду.
Палата опустела, оставляя единственного в ней Поттер в одиночестве.
Вот только эхо чужих слов все равно продолжало звучать с завидной настойчивостью.
«…ты изменился…»
«…ты…»
«…изменился…»
«…изменился ты…»
«…ты изменился…»
Изменился ли?..»
Проверка в Мунго, к слову, ничего не выявила. Он был чист, как новорождённый телёнок и, видимо, настолько же туп, раз из-за собственной паранойи на целых два дня сам затолкал себя в Мунго. После больницы прошли сутки. Да, ровно столько понадобилось, чтобы в итоге оказаться в пабе, который принадлежал Нотту. Не было трансгрессии и той вполне уютной квартиры. Хватило и подсобки. И… этот раз не был последним. Все стало нести регулярно-постоянный характер, хотя ничего подобного ни разу не обсуждалось. Гарри просто приходил и брал необходимое, иногда даже говорили и проводили вместе какое-то время, но не более того… Стыдно признаться, но конкретно тогда думалось, что это одно из важных и чуть ли не ключевых событий его нынешней жизни, которая прогоркла от быта и не могла похвастаться разнообразным событийным рядом. Вот только…
— спустя год —
[Великобритания, Лондон, Площадь Гриммо 12]
«На территории Хогвартса жарко. Действительно жарко.
Воздух настолько горячий, как будто сам плавился от этого жара — казалось, если вдохнёшь, он безжалостно обожжет легкие. Едкий, как кислота, запах крови въедался в слизистую носа, разъедая ее изнутри. Его кровь? Кровь погибших друзей? Врагов? А есть ли разница? Она давно соединилась воедино, смешиваясь с грязью и пылью под ногами. Его? Или их?..
Вспышки заклинаний скользили будто бы настоящим лезвием по воздуху — мягко, филигранно, сопровождаемые пронзительными криками, плачем, мольбой, стонами. Сокрушительная волна из звуков накатывала, грозя сбить с ног, погребая под толщей воды, что не преодолеть.
— Больше уверенности, мой дорогой гриффиндорец. Развлеки меня, ну же…
Но Гарри слышал только Его голос, концентрировался лишь на нем, сознательно не позволяя себе услышать что-то ещё.
Поттер стоял напротив Тёмного Лорда, не опускал свою палочку, которая вдруг резко прибавила в своём весе, становясь тяжёлой, почти неподъёмной. Один за другим маги падали, лишались жизни под беспощадными взмахами палочек Пожирателей Смерти. И он не мог… остановиться. Выбор? «Его не было с самого начала» — удобно так думать. На деле, сам позволил сделать выбор за него.
Всего вдруг стало слишком много… Крики ярости, вспышки заклинаний, град ударов, хрипы умирающих, хруст костей, булькающая из рассеченного горла кровь — все это заполнило разум юноши, утягивая его в чёрную бездну.
— Мой храбрый и отчаявшийся гриффиндорец… неужели это так сложно? Давай же. Ты же знаешь заклятье… — его голос перекрывал все остальное. — Или… быть может… ты просто не хочешь убивать меня?
Лишь Его голос, голос Тома Реддла, не давал пасть окончательно, безвозвратно, заставляя с отчаянием дикого зверя впиваться, вгрызаться в сочащуюся алой кровью действительность, стоять напротив него.»
В этот раз не было зашкаливающего пульса, что оглушал бы своим набатом, дыхание тяжёлое, глубокое, но размеренное, а глаза просто распахиваются, устремляя в расписной потолок — Джинни мечтала его переделать, настаивала на ремонте, но Поттер лишь кормил обещаниями, ибо «потолок» в списке его дел если и значился, то плёлся где-то в конце. Джинни, к слову, рядом не было: кажется, гостила у Молли вместе с сыном, хотя с неё бы сталось оставить сына с бабушкой, а самой отправиться к Дину или кому-то там — Поттер и мог бы выяснить подробный список любовников его жены, но… ему, по правде говоря, было плевать. Гарри оказался на балконе минут через десять, минуя кофейную прелюдию.
«Больше уверенности, мой дорогой гриффиндорец. Развлеки меня, ну же…»
За окном лил дождь. Шорох дождя по листьям, крышам домов, зонтам проходящих мимо угрюмых, вечно спешащих людей. Взял одну сигарету, той же марки, что курил Нотт, тут же зажимая фильтр зубами. И… Вдох. Магия привычным импульсом кольнула кончики пальцев, зажигая сигарету — за год научился прикуривать без палочки, не достижение, но всё же. Первая его затяжка особенная. Глубокая. Жадная. Мутная. Как не в себя. Сизый дым, проникающий в легкие, казался почти живым существом… он напополам с никотином легко проскользнул в глотку, пищевод, легкие. Гарри прикрыл глаза, с каким-то садистским удовольствием задерживая его внутри, выдыхая лишь через пару мгновений.
«Мой храбрый и отчаявшийся гриффиндорец… неужели это так сложно? Давай же. Ты же знаешь заклятье…»
Казалось, что дождь желал завладеть всем миром. Природа проявляла крайнюю степень эгоизма. Яростно, с диким остервенением барабанили капли. По улице прошла женщина с маленьким ребенком, который сжимал новенького плюшевого медведя. Наверное, у ребёнка был какой-то праздник — уж больно праздничная у медведя лента.«Или… быть может… ты просто не хочешь убивать меня?»
— Если бы можно было спросить совета… — едва слышный шёпот на выдохе. — что бы ты сделал? Совершенно обычные, безобидные слова. Услышь кто этот шёпот, не заподозрил бы ничего дурного или хоть сколько-то странного — да и с чего бы? Вот только Гарри всё равно обожгло стыдом: и вроде казалось, что компас с направлением «хорошо-плохо», «мораль-принципы» за этот год не хило так помотало, но стыд все равно никуда не делся, словно обитал где-то на глубинном уровне, ведь даже мысленно спрашивать совета у Тома Реддла вряд ли соответствовало ярлыку «герой». На миг подумалось… а что бы сказал тот же Дамблдор, окажись он вдруг рядом и увидь своего бывшего ученика в таком состоянии?
«Я тобой разочарован.»
Всего три коротких и лаконичных слова. Вот только смысла в них сокрыто было гораздо больше, чем могло показаться на первый взгляд. И да… это были бы именно эти слова. Вот только ими бы не ограничился… Гарри будто бы видел его в этот момент… словно он был действительно здесь, рядом. Дамблдор бы лишь сжал губы ещё сильнее, от чего те превратились бы в тонкую линию, в то время как в его глазах за очками-половинками прочно застыло разочарование — именно так он смотрел на Поттера, когда тот делал что-то «неправильное»… словно он и впрямь был самым большим его разочарованием. В такие моменты, ощущая на себе подобный взгляд, будучи ещё совсем желтоголовым юнцом, он изо всех сил старался все исправить, выправить. Но… Правда в том, что каждый такой взгляд оставлял саднящие царапины-порезы где-то внутри, в наличии которых он вряд ли бы признался даже самому себе.«Я тобой разочарован.»
Сработавшие сигнальные чары заставляют вздрогнуть, вырывая Поттера из паутины размышлений — пришли гости. Гарри никого не приглашал и не ждал сегодня. Однако все равно, уничтожив сигарету заклинанием, пошёл открывать. — О! Гарри! — на пороге стоял, как ни удивительно, Кингсли, который улыбался радушно, словно был старым другом, что пришёл «просто повидаться», картину лишь портил отряд авроров за его спиной. — Рад, что ты дома! Боялся, что не застану. Твоё присутствие обязательно.[Великобритания, Лондон, улица Уайтхолл, Министерство Магии Великобритании, главное отделение Аврората, допросная #4]
«Если бы можно было спросить совета… что бы ты сделал?»
Небольшая комната, в которую привели едва державшегося на ногах Гарри Поттера, встретила его голыми серыми стенами. Беглый рассредоточенный и даже потерянный взгляд успел выхватить зеркало во всю стену — было похоже на окно, но нет… оно было совершенно непроницаемо и отражало лишь те самые голые серые стены. Еще тут был стол и несколько стульев. Эта комната будто бы звенела пустотой, но Поттер не замечал этого, будто ему и вовсе было все равно, где он и с кем. — Садитесь, мистер Поттер, — его толкнули в сторону стула. Этот толчок оказался настолько сильным, что мужчина, едва державшийся на ногах, буквально влетел в стул, который под ним пошатнулся, но все же устоял. Стой тот хоть немного дальше, Поттер бы повалился прямо на пол, не сумев удержаться на ногах. Однако он не возмутился, не потребовал быть аккуратнее или что-то в этом роде. Как уже говорилось ранее, казалось, ему было попросту все равно. Ранее уважительное «мистер Поттер» прозвучало с явным разочарованием и пренебрежением, даже презрением, словно тот, кто был героем войны, стал… грязным, вызывая брезгливость одним своим существованием, да и само «мистер» было будто насильно выдавлено протоколом. — Рассказывайте. Никаких витиеватых фраз, никакого заискивания и «заходов издалека», как бывало раньше, когда необходима была благосклонность героя. Сейчас же все по-другому. Коротко и рублено. Поттер знает этот тон — сам говорил таким с некоторыми воришками из Лютного переулка на допросах, когда тех удавалось изловить и когда ему разрешали провести допрос. «Рассказывайте» — звучит приказом. Но Гарри молчит. Он просто не знает, что рассказать. Не знает, зачем его привели сюда. Не знает, что от него хотели. Не знает. Ему лишь хотелось, чтобы этот день закончился… чтобы все закончилось. И не важно, что именно подразумевалось под словом «все». Просто Поттер устал. Настолько, что даже сидеть тут, казалось, было для него чем-то невыносимо тяжелым.
«Если бы можно было спросить совета… что бы ты сделал?»
— Что? Его голос звучал хрипло, глухо, совсем негромко и отрешенно. Казалось, он был пустым настолько же, насколько пустой была эта самая комната. — Все, что знаете, — последовал короткий и рубленный ответ. Все, что знал? Он не знал ничего, кроме того, что… Все было не тем, чем казалось с самого начала. Найденный в тайнике кабинета зашифрованный дневник Грюма не предвещал такого финала. Отстранённый тогда от работы, Гарри предполагал там найти просто записи о выполненных отставным аврором заданий или просто какую-то чепуху вроде значимых дат и прочего. Надо сказать, там было и то, и другое. Но особенность заключалась в том, что о написанном в этом дневнике не должен был узнать никто и Гарри Поттер, в том числе. Наверное, забирать этот дневник было неправильно: вспомнить хотя бы дневник Тома Реддла на втором курсе, хотя вряд ли в этот раз Гарри имел дело с крестражем, но все правильнее отыскать его родственников и отдать дневник им, но Гарри забирает с собой, не думая, что там могут быть какие-то откровения, зато надеется, что это хоть как-то поможет не взвыть от скуки в вынужденном отпуске. Конечно, дневник Грюма — не дневник какого-то маггла. Просто открыть и прочесть не выйдет. Нужно разгадать шифр, чтобы чисто белые страницы заполнились чернилами…«Запах старой бумаги, влажности и пыли книжного в Лютном, щекотал ноздри, буквально въедаясь в чувствительную слизистую носа, разъедая ее изнутри. Глаза уже давно покраснели и болезненно ныли, намекая на то, что им нужен отдых, хотя бы небольшая передышка. Но Гарри будто игнорировал это все.
На самом деле, такое часто бывало. Когда Поттера захватывало новое «дело», хотя к серьезным его и не подпускали, он ярче всего напоминал собою сумасшедшего. Глаза горели. Губы покрыты едва заметным узором из ранок, оставленными зубами. Обычная вредная привычка. Как-то Гарри пытался взять подобное под контроль, считая слабостью, но… не вышло. Вредные привычки есть практически у каждого человека. Многими из них человек обзаводится в раннем детстве, но большинство прививаются в течение жизни. Покусывание губ в психологии — вредная привычка, которая чаще всего возникает из-за стресса, волнения. Она помогает концентрации. И, сделав для себя вывод, что это больше помогает с концентрацией, чем вредит, Гарри перестал пытаться как-то взять привычку под контроль.
На чем же парень был сейчас сконцентрирован? На шифровке дневника. Искал хоть что-то, что позволило бы его прочесть.
— Смотри, если заменить эту руну… — предложил Нотт, что был рядом и помогал разгадать шифр.
— Давай попробуем, — согласился Гарри.»
А когда расшифровал — Нотт в этом ощутимо помог, будучи особенно талантливым в разгадывании «ребусов» — до конца, получил доступ к ячейке камере хранения, заполненной фиалами с воспоминаниями. И если записям можно было не поверить, хоть те и совпадали датами с некоторыми известными событиями, ведь Грюм был известен паранойей и другими отклонениями от нормы, то не поверить воспоминаниям было сложно. Когда Гарри только начал просматривать чужие воспоминания, у него случилось истерика, подкреплённая магическим выбросом, после его рвало и лихорадило, а когда хоть немного отпустило, Гарри напился. Жестокая шутка. Нет, серьезно. Реклама алкоголя горазда на разного рода обещания. Но вот уже в который раз Гарри убеждался, что та безбожно врала, легко обводя вокруг пальца тех наивных ребят, кто «повелся» и продолжал «вестись» каждый раз в хлипкой, но при этом неубиваемой надежде на «чудо». А ведь мужчина пробовал спиртные напитки, причём, самые разные и в неограниченных количествах — порою даже задавался вопрос, как вообще выжил. И нельзя было сказать, что те на него не влияли. Конечно, какое-то влияние было. Но обещанной свободы от власти разума в пользу бессознательного Гарри так и не получил в своих отчаянных и неустанных попытках ее обрести — таковых на его счету уже много, достаточно, чтобы все охарактеризовать, как… «почти-зависимость». Подобие забытья конечно, было. Вот только без налёта искусственности не обойтись — даже под чем-то, Гарри это понимал всегда. Ликовал организм, ещё тело. Но не разум. Разум цинично и раздражающе громко потешался над попытками выйти из-под его власти каждый-чертов-раз. В тот раз было так же. Поттер пил и пил, но так и не смог забыть скорчившуюся на полу беременную Беллатрису Лестрейндж, которая ещё не стала убийцей и отчаянно прикрывала ладонями свой живот, ее крики, мольба все ещё звучали в голове, как и крики совсем ещё юной младшей сестры Долохова.«Если бы можно было спросить совета… что бы ты сделал?»
Гарри посмотрел всё. И в итоге за ним пришли. Тогда ещё не было каких-либо официальных обвинений. Пришли с обыском.«Его дом перевернули вверх дном — причём, это никакая не метафора, все в самом буквальном из смыслов. Даже кровать с балдахином была перевёрнута набок. Книги, что раньше стояли на полках, оказались свалены на пол. Даже карманы мантий были вывернуты.
— Обыск? Серьезно? — спросил Гарри, наблюдая, как вытряхивали его сумку, высыпая содержимое на пол, без стеснения изучая его. — Считаете он оправдан?
— У каждого действия есть последствия. Уж ты-то должен был об этом знать, — а во взгляде Кингсли уже не осталось ничего дружеского.
«Мразь.» — единственное, что проскочило в мыслях Поттера, возможно, мысль была настолько яркая, что даже отразилась на его лице, вот только никому не было никакого дела до его мыслей. И нет, не только сейчас, им было плевать и раньше.
Поттера толкнули к стене. В его сторону было направлено сразу шесть палочек.
Они его боялись. Это читалось в их глазах, дыхании, в том, как их пальцы напряжённо сжимали палочки.
— Поднимите руки вверх и развернитесь! — голос аврора звенел нервозностью.
— Вы серьезно? — спросил Поттер, но не у него, а у Кингсли.
— Похоже, что я шучу?
— Я же буквально на днях подписывал открытки твоим детям на день рождения, — от собственных слов почему-то стало тошно, ведь в мыслях было нечто вроде: «Хорошо ещё, что на сам праздник не пришёл, а то был бы не только «цирковой обезьянкой», но ещё «приглашённым клоуном».»
— Просто не делай глупостей. Все закончится быстро.»
Да, Поттера приставили к стене — он помнил, как совсем ещё зелёный аврор постучал носком ботинка по внутренней стороне ног, заставляя расставить их шире. Унизительно. Словно он был какой-то очередной шушерой с Лютного. А в голове звучали, как на повторе слова Кингсли Бруствера: «У каждого действия есть последствия. Уж ты-то должен был об этом знать.». Но думал Гарри сейчас не об этом. «Ради чего все тогда?..» — эта мысль, пропитанная концентрированным и тяжеловесным чувством утраты и бессмысленности всего совершенного застыла в его голове. Не беспросветная скорбь, нет — не настолько ярко и сильно. Скорее, сожаление о потере, недовольство от того, что все сложилось именно так, а не иначе, не больше. Молчание затянулось. Поттер этого не ощущал. Ему нечего было сказать. Нечего добавить. Все будто бы потеряло свой изначальный смысл. Сейчас ли?.. Или сразу после победы над Волдемортом, когда в полуразрушенном Хогвартсе объявился живой и здоровый Дамблдор? Не-е-ет… смысл был утрачен гораздо раньше. — Давайте условимся с первого раза — не надо притворяться, прикидываться, играть. Этих слов Поттер почти не слышал. Ему хотелось сделать глубокий вдох, но дыхание стало прерывистым и дышать было трудно, словно воздух, как и голос человека напротив, с трудом проникал через какой-то невидимый барьер, окруживший его. Голова онемела, словно по ней перед этим колотили. Гарри ощутил тошноту, которая поднималась от самых кончиков пальцев ног. Какие бы усилия Поттер ни прилагал, чтобы вздохнуть, в него попадало только мизерное количество воздуха, причем ему казалось, что он поступает не через нос или рот, а через крошечное отверстие в груди, что невозможно, ведь никакого отверстия не было… жаль. Время от времени пронзительная боль ударяла в сердце. Набухшие вены на висках пульсировали. Стоило закрыть глаза, как Гарри словно с чудовищной скоростью затягивало в мерзкий водоворот, пропитанный тихой сдерживаемой яростью. Надо было взять себя в руки. Хотя бы попытаться. Слух уловил тиканье часов, прямо над головой того, кто с ним говорил. Даже странно, что Гарри не заметил часы, когда только вошёл, но они тут были: круглые, белые, без цифр, но с черными прямыми короткими линиями, своеобразными метками, которые позволяли определить, который сейчас час. Но Поттер даже не попытался понять, сколько сейчас было времени. Он сосредоточился на самом тиканье — этот звук своей регулярностью позволял хоть немного взять себя в руки, успокоиться или… хотя бы попытаться это сделать. — Нам все известно. Этот голос выводил из равновесия, ввинчиваясь, словно бур, в ту иллюзию спокойствия, которую Гарри усиленно старался навязать самому себе. Резкий, можно даже сказать, режущий, четко поставленный. Человек, говоривший им, исторгал лишь короткие и рубленные фразы, которые возвращали в реальность, хотел того Поттер или нет.«Нам все известно.»
Эти слова будто бы проникли внутрь и застыли внутри головы, прямо как птица, пойманная в клетку. Неожиданно ограниченная в свободе, она летала, отчаянно и даже бешено размахивая крыльями в попытке вырваться, билась о стенки черепной коробки, разбивая те три слова на десятки таких же, что эхом звучали внутри на повторе, словно сломанный граммофон, тонкой иглой скользящий по истерзанному разуму, повторяя короткий отрезок проигранной мелодии снова и снова: «нам все известно, нам все известно, нам все… известно… известно… все… нам известно…все…». И Гарри не выдержал. — Что?! Что вам известно?! Вы ни черта не знаете! Ни черта! — было удивительно, что у Поттера нашлись силы на крик: надрывный, громкий и отчаянный, но даже этому крику было не под силу заполнить пустоту этой комнаты. — Если бы вы знали все… да хоть что-то! Я бы здесь не сидел! Слышите?! Вы слышите меня?! — еще недавно подрагивающие пальцы неожиданно уверенно и даже как-то зло сжались в кулаки до побелевших костяшек и до отметин, что определенно останутся на внутренней стороне ладони от коротко остриженных ногтей. Кулаки Гарри с грохотом опустились на ровную поверхность стола. Кандалы на запястьях, ограничивающие магию, жалобно звякнули цепью, что не позволяла раздвинуть руки слишком широко. — Вы признаете, что находились в сговоре с уже покойным отставным аврором, известным, как «Аластор Грюм»? Задавшего этот вопрос… того, кто сидел напротив, совершенно не смутили ни крики, ни удар по столу, хотя от последнего он все же едва заметно вздрогнул. Однако его голос оставался таким же, как и был. — Не. Было. Никакого. Сговора, — Гарри буквально это выдавил из себя, от того собственный голос звучал тяжело, давяще, с явно сдерживаемым гневом. Поттер понимал, что нужно успокоиться, взять себя в руки. Но не получалось. Разум и язык тут же среагировали на прозвучавшее обвинение, как реагирует собака на команду «фас». И ведь знал, что чем эмоциональнее реагирует, тем больше это играет на руку тем, кто его допрашивал, но все равно… не мог остановить себя. — Вас обнаружили с его личными вещами, также при вас имелся тёмный артефакт… — Вы меня слышите?! Я не состоял ни в каком сговоре! — снова сорвался на крик Поттер, словно бы громкость его голоса могла что-то изменить, словно таким образом он мог достучаться. — Не было никакого сговора! Не было! Слышите?! В этом же нет никакого смысла… Взмах палочки человека напротив оборвал пылкую речь Гарри — Силенцио угадывалось сразу. Горло Поттера словно бы перехватило, и из него не вылетало ни слова. Он открывал рот в попытке пробиться через магию, но голосовые связки лишь подрагивали и слышался только какой-то странный свистящий звук. — Так мы и за сутки не управимся, — проговорил человек, сидящий напротив. — Принесите сыворотку правды.«Если бы можно было спросить совета… что бы ты сделал?»
[где-то в Северном море, тюрьма «Азкабан», нижний этаж]
«— Ваше имя?
— Гарри Поттер.
— Полное имя.
— Гарри Джеймс Поттер.
— Дата рождения?
— Тридцать первое июля. Тысяча девятьсот семьдесят восьмой год.
— Вам двадцать восемь полных лет?
— Да.
— Учебное учреждение, в котором вы получаете образование?
— Школа чародейства и волшебства «Хогвартс».
— Факультет?
— Гриффиндор.»
«— Совершали ли вы что-то, что нарушает законы Британского Министерства Магии?
— Да.
— Причастны ли вы каким бы-то ни было образом к нападению на преподавателя? Имеется в виду первый курс, использование заклинания воспламенения во время соревнования по квиддичу.
— Да.
— В чем именно заключается причастность?
— Это было сделано, чтобы сбить концентрацию профессора Квиррелла, который заклинанием пытался сбросить меня с метлы.
— Умалчивали ли вы информацию о планируемой краже философского камня, который хранился некоторое время в школе «Хогвартс»?
— Да.
— Причастны ли вы каким бы-то ни было образом к нападению на другого учащегося? Речь о вашем однокурснике с факультета Гриффиндор, Невилле Долгопупсе.
— Да.
— Причастны ли вы каким бы-то ни было образом к смерти профессора Квиррелла?
— Да.
— В чем заключалась ваша причастность?
— Я убил его, чтобы защититься. Профессор хотел убить меня.
— В его руках была палочка? Он готовился напасть на вас?
— Нет. Он тянул ко мне руку, чтобы забрать философский камень.
— Значит, у вас нет прямых доказательств того, что действия профессора могли стать угрозой для вашей жизни?
— Нет.»
«— Причастны ли вы каким бы-то ни было образом к нарушению Статута Секретности? Речь идет о вашем втором курсе.
— Да.
— Причастны ли вы каким бы-то ни было образом к угону чужого транспортного средства? Имеется в виду автомобиль, принадлежащий Артуру Септимусу Уизли.
— Да.
— Причастны ли вы каким бы-то ни было образом к краже редких ингредиентов? Имеется в виду ваш второй курс.
— Да.
— Причиняли ли вы какой-либо вред магическим существам, вид которых находится в реестре редких или на грани вымирания? Речь идет об акромантулах, василисках.
— Да.
— Причастны ли вы каким бы-то ни было образом к повреждению рассудка профессора Локонса?
— Да.
— Признаете ли вы себя виновным в том, что рискнули жизнями своих однокурсников, а так же мистера Рональда Уизли и мисс Джиневры Уизли?
— Да.»
«— Причастны ли вы каким бы-то ни было образом к нарушению Статута Секретности? Речь идет о вашем третьем курсе.
— Да.
— Признаете ли вы себя виновным в причинении вреда маггле?
— Да.
— Известно ли вам по какой причине вам удалось избежать наказания за нарушение Статута Секретности и за причинение вреда маггле?
— Нет.
— Состоите ли вы в заговоре с Корнелиусом Фаджем, бывшим министром британского Министерства Магии?
— Нет.
— Вступали ли вы каким бы-то ни было образом в контакт с беглым преступником Сириусом Блэком?
— Да.
— Причастны ли вы каким бы-то ни было образом к использованию незарегистрированного в реестре артефакта, известного как Маховик Времени?
— Да.
— Причастны ли вы каким бы-то ни было образом к тому, что гиппогриф избежал казни, к которой был приговорен?
— Да.
— Причастны ли вы каким бы-то ни было образом к побегу заключенного под стражу преступника, Сириуса Блэка?
— Да.»
…и так до бесконечности.
Шум капающей воды повсюду. Единственный и такой раздражающий звук в этой кромешной тишине, не считая его собственного дыхания. Где-то раздался жалобный писк. Очередная крыса, загнанная в угол, которая больше не выберется отсюда. Мужчина поднял взгляд к потолку. Темно. Нет выхода. Капли воды. Эта ужасная вонь. Поттеру казалось, что он сходит с ума. Страх, лихо смешанный с яростью и осознанием собственного бессилия, подбирался все ближе и в конце застрял сухим комом в горле, не проглотить. Дыхание участилось. Воздуха не хватало. Холод. Боль.
«Если бы можно было спросить совета… что бы ты сделал?»
Гарри засмеялся, но через секунду закашлялся. Ребра болели… Кажется его сильно избили. Жара и холод распространялись по телу в совершенно разных плоскостях. Горло неприятно саднило. Голова разлеталась на части от мерного капания воды. Сосредоточиться и удержать какую-либо мысль становилось все сложнее. Сознание давало сбои. Мужчине стоило огромных усилий держать глаза открытыми. Главное было не потерять сознание, не дать себе отключиться. Холод камеры Азкабана, в которую оказался брошен Гарри пронизывал до костей, но дрожал мужчина не из-за него. Отчаяние и осознание собственного бессилия переполняли его, заставив его невольно сжаться, прижав собственные колени к себе, обхватив их руками. Это не помогало. Не дарило защищенность. Все чувства были обострены… словно обломки, огрызки, что своими неровными и заточенными краями впивались не столько в плоть, а в то, что находится много глубже, пуская колючие иссушенные корни в самое нутро, прорастая. Поттеру было страшно. Страшно до такой степени, что внутри ощутимо потряхивало — именно поэтому он дрожал. Тут ничего не могло обещать безопасность. Он остался один.«Если бы можно было спросить совета… что бы ты сделал?»
Гарри нашел в себе силы подняться на ноги. Серая тюремная роба с номером на груди, с тем же номером, который был выбит на шее, слабо колыхнулась от этого движения. Наверное, сейчас мужчина и правда был жалким. Жалким, слабым, грязным, ничтожным… прямо как в детстве. Это убивало, душило, выворачивало наизнанку.«Если бы можно было спросить совета… что бы ты сделал?»
Он развернулся к стене, прислоняясь к холодному бетону своим лбом. Вдох. Выдох. Он пытался успокоиться, взять себя в руки. Не получалось, не выходило. Кулак все врезался и врезался в стену, пока на бетоне не появились следы крови. А потом, будто бы его ноги враз обессилели, он рухнул на пол. Коротко остриженные ногти беспомощно скребли бетон.«Подсудимый Гарри Джеймс Поттер за многочисленные преступления, в том числе особо тяжкие, совершенные против Министерства Магии и Магической Британии, приговаривается к «Поцелую дементора». Приговор будет приведен в исполнение через год. Для отбывания срока до исполнения приговора выбрана тюрьма Азкабан.»
…теперь он заключённый номер: «четыре тысячи пятьсот пятьдесят шесть» — магические чернила плотно въелись в кожу, напоминая шрам на руке, тот самый с «я не должен лгать».***
В Азкабане ощущение времени и вовсе отсутствовало. Часов не было, как и календаря — тем, кто оказывался в этих мрачных и безжизненных стенах, совершенно ни к чему знать нечто подобное. Ведь срок… он не важен. Когда оказываешься здесь, то невольно возникает уверенность, что выйти уже не получится. Гарри и сам не понял, в какой конкретно момент перестал различать дни. Честно признаться, он даже не знал, прошла ли неделя с его пребывания здесь или… уже месяц? Время завтрака, обеда, ужина — эти понятия и вовсе стерлись из памяти. Еду приносили им тогда, когда о них вспоминали, поэтому опираться на прием пищи, чтобы понять, который час, не получится. Была попытка царапать отметки на ребристой стене, но вскоре попросту сдался, сбившись в какой-то момент. Иногда в камеру попадали газеты, хотя и не часто. По началу, Поттер даже обрадовался, но потом осознал, что газета в руках, на титульной странице которой написана дата выпуска, вряд ли чем-то могла помочь, так как ее «свежесть» легко была поставлена под сомнения из-за посеревших страниц. Вот и сейчас мужчина сидел, прислонившись спиной к холодной стене. У ноги стояла пустая миска, похожая на собачью, в которой еще совсем недавно была отвратительная на вкус похлебка. Гарри не знал, из чего ее готовили, но предполагал, что та была сделана из не свежей еды, которая годилась разве что в категорию «отходы» или вовсе из крыс, так как их тут было предостаточно — вряд ли Министерство Магии тратилось на закупку свежих продуктов для заключенных, которые не доживают до назначенного им срока отсидки. Но даже если похлебка готовилась из крыс, Поттер ее ел, ибо другой еды в здешнем «меню» не ожидалось. Хотя, стоит отметить, что та, которая была, не отличалась особой питательностью: и без того тощий «герой» похудел еще больше — благо, время, проведенное у Дурслей, научило его терпеть и обходиться порою и вовсе без еды… без подобных «тренировок» в Азкабане было бы совсем худо. В руках у мужчины был номер «Ежедневного пророка» за двадцатое ноября — газеты им в камеры периодически забрасывают здешние охранники, когда прочтут сами. Сквозь прутья камеры Поттер видел, что некоторые его соседи и вовсе не читают — разум уже постепенно оставлял их, поэтому было как-то не до чтения, а другие… использовали ее, как туалетную бумагу. Мало кого из тех, кого жизнь закинула сюда, интересовался тем, что творится за стенами неприступной тюрьмы Азкабан. И их можно было понять. В конце концов, слишком мала была вероятность того, что удастся выйти… так, какой прок узнавать, что же там такого произошло двадцатого ноября? Возможно, и Гарри следовало быть таким же: забыть о той жизни, что была за пределами этих стен, обрести болезненное равнодушие и ждать лишь того самого дня, когда все кончится, ведь у него все равно был лишь год. И ведь еще совсем недавно или… уже довольно давно — снова режущее ощущение отсутствия времени капканом сдавливало внутренности, перекручивая их — Поттер и сам думал лишь о том, чтобы все кончилось. Так и правда было бы легче. Однако оказавшись среди тех, для кого уже все кончилось или скоро кончится, руки почему-то отказывались опускаться. Нет, мечты о свободе не кружились в голове подобно растревоженному рою ос: не смотря на своё состояние и положение, мужчина изо всех сил старался мыслить здраво, не обманывая себя — на его памяти из Азкабана никто не выходил, отбыв свой срок… был лишь побег Сириуса и массовый побег, устроенный Волдемортом. Тогда… зачем газеты? Просто, когда они были в его руках, чувствовалась связь с тем миром, из которого Гарри оказался «изгнан», от него избавились, вырвав с корнем, как поступают с никчемными сорняками или с теми, кто узнал то, что не должен был. И мужчина боялся потерять эту связь. Страх был настолько силён, что стоило газете только приземлиться на холодный и грязный пол камеры, как Поттер срывался с места, с отчаянием оголодавшего зверя вцепляясь подрагивающими руками в газету, бегая глазами по заголовкам, строчкам — плевать даже, что очки разбиты. Лишь бы не терять связь, не обрезать последнюю ниточку, что соединяла его с внешним миром. Та газета, что была у него в руках, не стала исключением. Гарри с жадностью вчитывался в каждую строчку, боясь пропустить хоть что-то.[Гарри Поттер «нездоров и опасен»!]
Наши дети выросли на историях о «Мальчике-Который-Выжил». Знаменитый Гарри Поттер был тем, кем стоит восхищаться, сразив Того-Кого-Нельзя-Называть, будучи младенцем. Однако, как выяснилось, не каждому на пользу слава и далеко не все способны выдержать ее вес на своих плечах, особенно если вы всего лишь подросток.
Из проверенного источника стало известно, что того, кого мы возвели в статус героя, отнял жизнь волшебника, будучи одиннадцатилетним ребенком! И это в стенах всем известной школы чародейства и волшебства «Хогвартс». На чьем же примере растут наши дети, дорогие читатели? А ведь это было лишь начало… Всем известный Гарри Поттер отличился еще не раз. В Дуэльном клубе на глазах у всех он в приступе ярости приказал змее напасть на своего однокашника. Еще мальчик был пойман на воровстве редких ингредиентов. В друзьях у Поттера оборотни и великаны. Но это не говорит о его доброте и великодушии, совсем нет. Ведь из достоверных источников стало известно, что в свободные часы «Мальчик-Который-Выжил» любит мучить животных, а то и вовсе убивать их. Предпринятая им попытка освобождения особо опасного преступника, которого мы знаем, как Сириуса Блэка, тоже не должна быть проигнорирована. И ведь это далеко не все, что он совершил!
Остается надеяться, что стены Азкабана сдержат порывы «героя», пока он не привнес в мир достаточно хаоса, после чего Тот-Кого-Нельзя-Называть будет казаться нам добрым и светлым волшебником!
Руки сжали газету до побелевших костяшек. Бумага в живых тисках натянулась и жалобно заскрипела. Возможно, будь он в Хогвартсе, тем самым гриффиндорцем, который верил, что благородство порыва способно оправдать любой поступок, то после прочтения подобной статьи, мужчина бы бросил газету в огонь, а сам бы разразился праведным гневом. Ему не привыкать к разным обвинениям и слухам в свой адрес, но все равно… иногда людям удавалось задеть за живое. Вот только сейчас не было криков и обвинений. Были лишь злость и бессилие, которые разъедали изнутри. К тому же, было еще и понимание того, что его в положение никакие крики, возмущения и прочее… все это не имело смысла. Его уже обвинили. Вынесли приговор. Все остальное не имело значения. Гарри Поттер окончательно выпал из реестра живых и нормальных людей. Скоро и газеты забудут о нем, прохаживаясь по «Мальчику-Который-Выжил» лишь изредка, в качества дежурной и бородатой шутки, когда речь будет заходить о ненормальных. Может… Дурсли все же были правы? Глубокий вдох. Шумный надсадный выдох. Пальцы, удерживающие газету, чуть ослабили хватку, но явно нехотя, словно бы мужчина буквально заставил себя успокоиться, наступив на собственное горло, перекрывая тем самым себе доступ к живительному кислороду — хотя куда уж больше? Перелистнул страницу, вчитываясь в строки следующей статьи.[Огромная ошибка Альбуса Дамблдора!]
Как нам всем известно, Министерство не имеет право рассматривать проступки учащихся школы чародейства и волшебства Хогвартс. И часто такое бывало, что Альбус Дамблдор, веря в свет внутри своих учеников, до последнего готов был защищать оступившихся, даже если школа давно осталась позади. Однако случившееся стало чем-то беспрецедентным, раз Альбус Дамблдор, стоявший стеной за своих подопечных, отошёл в сторону, позволив судить бывшего ученика, героя, победившего Волдеморта, по всей строгости закона.
Добиться интервью с директором школы чародейства и волшебства Хогвартс, Кавалером ордена Мерлина первой степени, Верховным чародеем Визенгамота, Президентом Международной конфедерации магов было непросто, но ему удалось выкроить время, чтобы ответить на вопросы.
— Господин Дамблдор, Вы без сомнений хороший психолог и прекрасный педагог. Но позволите Вы спросить, как так вышло, что герой Магического Мира пошел по наклонной? Не поймите меня неправильно. Ни я, ни, тем более, наши читатели, не обвиняют в этом Вас. Но нам и правда хотелось бы узнать Ваше мнение, касательно всего произошедшего.
— Энди Смагли, верно?
— Совершенно верно.
— Мистер Смагли, прежде чем ответить на ваш вопрос, я должен сказать несколько слов. Позволите?
— Конечно.
— Ошибочно предполагать, что мистер Поттер родился таким. Как он любил говорить: «Я Гарри. Просто Гарри.». И, на самом деле, это характеризует его наиболее ярко и полно. Мистер Поттер был добрым, простым мальчиком. Он никогда не просил славы и не стремился к ней, поэтому ему было не просто. Однако, при всем при этом, несмотря на свой юный возраст, он держался в высшей степени достойно.
— Но что тогда пошло не так?
— Боюсь, слишком многое, мистер Смагли. На мистера Поттера навалилось слишком многое — в этом нет его вины, это жизнь. Боюсь, вина все же на мне. Я слишком стремился поддержать мальчика, лишенного родительского тепла в столь юном возрасте. Простите доброту старика… Мои попытки помочь и поддержать, невольно стали потворством. Я пропустил момент, когда стало слишком поздно, когда тьма уже пустила корни. Битва с Тем-Кого-Нельзя-Называть не могла пройти без последствий, просто я до последнего наделся, Гарри справится…
— Что вы, господин Дамблдор… Уверен, в случившемся нет Вашей вины. Сколь не был легендарен волшебник, он не в силах отвечать за все и за всех.
— И все же… вина есть, мистер Смагли. Единственное, что я могу сделать для мистера Поттера сейчас, это дать ему возможность ответить за содеянное. Так будет лучше для него.
Истеричный смешок сорвался с потрескавшихся губ Гарри сам по себе, бесконтрольно. А после отбросил газету в сторону, будучи не в силах читать дальше. Надежда, что его вытащат друзья или поможет Дамблдор уже давно истаяла, точнее, её и не было, не после прочтённого дневника, благодаря которому выяснилось, что у него никогда не было друзей, не было наставника. Но все равно не хотелось окончательно уверовать в то, что это… конец. Никто не придет. Эта статья… это интервью все расставило по своим местам. Как там было сказано? «Тьма пустила корни» — раз это сказал Дамблдор, то это уже стало истиной. После этих слов уже не важно, что сказал бы сам Поттер и как бы оправдался. Люди продолжали жить своей жизнью, превращая своего друга, однокурсника, подопечного в пометку на полях. Да, та странная и непонятная пометка на полях в какой-нибудь богом забытой книге: непонятно, кто ее оставил, что имел в виду и хотел сказать. Что значила эта пометка? Для кого и для чего была оставлена? Не нужная никому, она имела все шансы кануть в забвение. Оставалось лишь надеяться, что хоть Нотт сможет выкрутиться, хотя его вряд ли так просто оставят в покое. Жаль — у него был неплохой паб. Гарри так и не прочел следующую статью. Но может это и к лучшему, учитывая заголовок.[Мальчик-Который Выжил: еще три жертвы!]
Родственники всеми известного Гарри Поттера, семья магглов по фамилии Дурсль была найдена мертвой — безжизненные тела довольно долго пролежали в собственном доме. По сообщению экспертов, магический след принадлежал Гарри Поттеру.
Продолжение читайте в следующем номере.
И ведь Гарри ещё не знал, что будет всеми силами жаждать вернуть то время, когда он был никому не нужен в Азкабане, ведь, как оказалось, «друзья» не забыли о нём…***
Грохот от соприкосновения металлической дубинки с прутьями камеры заставил, провалившегося в спасительное короткое забытьё, Гарри вздрогнуть. — Время принимать своё лекарство, ублюдок, — голос Рон уже не был неожиданностью, ведь приходил он с «лекарством» далеко не в первый раз. Поттер не успел среагировать. Хваленная реакция, отточенные рефлексы все чаще подводили его. И сложно было сказать, была ли виной всему предельная усталость, из-за которой порою не получалось встать на ноги, оставляя лишь возможность передвигаться на четвереньках, или главную роль во всей вакханалии сыграло то самое «лекарство» — смесь какого-то неопознанного зелья и «жидкого империуса», более гуманного, чем исходное заклинание… что ни говори, а невыразимцы ели свой хлеб не зря. Вот и сейчас его подняли под руки, легко ставя на колени, ещё до того, как мужчина успел хотя бы дернуться в сторону, чтобы хоть как-то этого избежать, оттянуть момент. В первые дни получалось, но… не сейчас. Игла легко вошла в кожу, попадая точно в вену на шее, заставляя Гарри сделать судорожный вздох, запрокидывая голову. «Лекарство» проникло внутрь, растекаясь блаженным и горьковато-сладким ядом по организму до самых кончиков пальцев, глухо ударяясь о сердце. Удушающая слабость плотным коконом окутывала тело. Она всегда приходила, стоило только принять «лекарство». Иррациональное, неправильное расслабление и слабость. Зловоние слабости и бессилия для Поттера всегда было чем-то недопустимым. Она затягивала, уничтожала… прямо как сейчас, когда ноги едва держали, а сознание было не в силах оставаться ясным, словно становясь сонным. А после его подвешивали к потолку за руки на цепь так, чтобы ноги не доставали до пола. Кандалы, что блокировали магию, тяжелыми и широкими неснимаемыми браслетами обвились в запястья, впиваясь в кожу до боли, до крови, но здесь это мало кого волновало. Пальцы Рона с силой сжали подбородок, заставляя поднять опущенную голову. — Ну, давай же. Открой глаза, — голос над ухом рождал внутри волну ярости, которая из-за слабости и даже немощности собственного тела не могла прорваться наружу. — Ты же знаешь, что, если не будешь послушным, будет хуже. Тут его не называли по имени — даже «друг» не делал этого. Словно его не было вовсе, словно… хотели отнять его вместе со всем остальным.«Если не будешь послушным, будет хуже.»
Это они тоже повторяли. Повторяли каждый раз. И как бы ни боролся Гарри, эти слова медленно, постепенно проникали внутрь, под кожу, прямо, как то лекарство. Вот только они въедались не в плоть, а в разум, просачивались в мысли так, что не вытравить, не выкорчевать. Даже сейчас Гарри пытался сопротивляться. Но проклятая слабость не позволяла бороться, ядовито шепча, что нужно послушаться, что он устал… боже, как же он устал! Мужчина подчинился. С трудом, но раскрыл зелёные, заметно поблекшие в своём цвете, глаза, хотя веки казались неподъёмными. — Хороший мальчик. Послушный. С тем слизеринским выродком, наверное, был таким же, — потная ладонь Рона, от которой за милю несло перехваченным по дороге сюда сандвичем, небрежно похлопала по щеке. — А теперь смотри на меня. Гарри сделал, что ему сказали. Зацепился взглядом за лицо Уизли. Гарри умел противостоять подчинению. Для этого нужны воля, чистый разум, концентрация и твёрдые убеждения — и то… все это помогало бороться с заклинанием, а не модификацией невыразимцев. Но на это и был расчёт, когда иголка входила в тело. Его лишили опорных точек. Не мог сопротивляться. — Ты все будешь осознавать, будешь понимать. Голос Рона двигался на Гарри монолитной и неостановимой стеной, сметая те ошмётки барьеров и защиты, что были. — Но не сможешь сопротивляться. Рон продолжал говорить. Гарри хотелось заткнуть уши. Лишь бы не слушать. Не слышать. Но руки были скованы намертво. А взгляд, как ни пытался отвести, был прикован неведомой и, казалось бы, непреодолимой силой к лицу того, кого когда-то считал своим другом. — После каждого удара ты будешь просить «ещё». Это тихий и спокойный голос, шепчущий на ухо его приговор, проникал глубоко, прямо в подкорку, словно самое настоящее заклинание. — Ведь ты плохо себя вёл. Сам знаешь это. А когда питомец ведёт себя плохо, он получает наказание. Рваный вздох сорвался с губ Гарри. Первый удар.«Ты все будешь осознавать, будешь понимать.»
В этот раз это была не бита, даже не кулак. Тонкий прут. Рассек воздух с пронзительным свистом, оставляя четкий след на коже. — Ещё… — проговорил Гарри, смотря в стену невидящим взглядом.«Хороший мальчик. Послушный.»
Второй удар.«Но не сможешь сопротивляться.»
Гораздо сильнее первого. Он рассекает кожу так, словно по ней проводят остро заточенным лезвием, едва касаясь, невесомо. Выступают первые капельки крови. Они тускло блестят, как крохотные рубины. — Ещё…«Хороший мальчик. Послушный.»
Третий удар.«После каждого удара ты будешь просить «ещё».»
Прут прорезает кожу. Теперь это не пара рубиновых капель. Рана тонкой чертой теперь украшает крепкую и широкую спину. Мужчина сжимает зубы так, что скулы буквально сводит, превращая в камень. Руки в кандалах дёргаются под аккомпанемент звона тяжелого металла. Но Гарри не издаёт ни звука, кроме одного единственного слова. — Ещё…
«Хороший мальчик. Послушный.»
Четвертый удар.
«Ведь ты плохо себя вёл. Сам знаешь это.»
И снова ни звука, кроме того единственного «ещё…». Гарри терпит. Терпит несмотря на то, что с каждым новых ударом слышит треск внутри себя. Глубоко. И этот треск лишь набирал силу. — Ещё… — хриплым шепотом, на грани слышимости.«Хороший мальчик. Послушный.»
Пятый удар.«А когда питомец ведёт себя плохо, он получает наказание.»
Физическая боль… она есть. Ее не проигнорировать, не уменьшить. Тело слабо реагирует, инстинктивно дергает. Мышцы сокращаются под звон кандалов. Но терзает мужчину не это. Та боль, что внутри, ударяет гораздо сильнее, обжигает нутро каленным железном после каждого покорного «ещё…». Эти раны не залечить, от них не избавиться. Они будут кровоточить, теряясь в знакомых петлях бесконечности. — Ещё…«Хороший мальчик. Послушный.»
Удар следовал за ударом. Паузы слишком выверенные, короткие — длинной в один рванный вздох и три, будто бы заговоренные буквы, которые срывались с его языка, как на повторе. Первый тихий и болезненный стон звучит лишь после десятого удара. Именно тогда Гарри не выдерживает, а с прокушенной нижней губы скупо сочится кровь. Рука Рона запутывается в волосах, сжимает их, оттягивает, заставляя невольно запрокинуть голову, выгнуть шею. — Как думаешь… закончим на этом? — до слуха доносится вопрос. — Или считаешь свое наказание недостаточным? — чувствовалась насмешка, неприятно оседающая на обнаженном, словно оголенный и незащищенный нерв, теле. Эти два вопроса всегда звучали, стоило первому стону сорваться с губ — своего рода кульминация. Они могли считаться бессмысленными, должны были считаться таковыми. На деле это было ещё одним ударом, по-своему заключительным, контрольным и… унизительным, ломающим мужчину до хруста, который слышал лишь он и больше никто. Его словно заставляли признать вслух, что он не заслужил пощады, лишь больше ударов. Приводили к пониманию и принятию того, что согласен с тем, что вёл себя недопустимо, что заслужил наказания, хочет его, нуждается в нем. И это разъедало изнутри, практически убивало. — Ещё… — почти просяще. Оглушающе громкий смех, заставивший содрогнуться, был ему ответом. Оборвался он лишь с новым ударом, что без жалости рассек кожу. И он был не последним…«— Профессор… за что?..
— Ради всеобщего блага, мой мальчик.»
