Obsession: Requiem

             

В момент своего падения душа словно превращается в камень и бьёт каждого, кто оказался у неё на пути. Она — как слепое орудие Рока. Злого, беспощадного и беспринципного Рока. Всё и вся перестаёт иметь для неё какое–либо значение. Ей настолько больно, что она способна лишь обороняться. И обороняется от всего, от всех — от врагов, друзей, ветряных мельниц… 

Когда ты испытываешь предельную боль, ты перестаёшь думать о том, что кому–то тоже может быть больно. Напротив, тебе, вдруг, начинает хотеться, чтобы все так страдали и мучились, как ты. Ты желаешь им зла. Впрочем, ты хорошо понимаешь и другое: никто и никогда не поймёт, и не поднимется до твоей боли. Никто и никогда. И от осознания этой мысли становится ещё больнее. Ты один на один с бесконечностью страдания.

Это предельная точка эгоизма: когда душа, растерявшая прежнюю память о Красоте, утратив прежние знания о «благе», становится жестокой. Может ли душа творить зло? Может ли она разрушать Красоту? К сожалению, да. Может. Неслучайно, Инь в философии Дао, достигая предела, превращается в Ян, и наоборот. Все, что достигает предела, становится своей собственной противоположностью.

Ангел превращается в Демона…

Анхель де Куатье, «Яблоко Евы».

             

— спустя почти год —

             

«Если бы можно было спросить совета… что бы ты сделал?»

                    Гарри знал, что сегодня умрет.              Для подобного знания не было каких-либо особых в своей монументальности причин, ведь до исполнения приговора ещё было время. В конце концов, он был далеко не слаб и не глуп, а если сталкивался с превосходящей силой, то всегда находил способ выжить. Но он видел предвестия надвигающегося на него рока — слышал клацанье оголодавшей пасти, готовой с жадностью вцепиться в плоть.              Гарри смог докопаться до сути, выяснить, что именно все это время скрывали за знаменем победы… слишком поздно. Кто-то, возможно, назвал бы сложившийся досадный итог фатальной неудачей. Но Поттер предпочитал твердо и прочно стоять обеими ногами на земле. И эта острозаточенная «приземленность», которую тот в себе любовно взрастил в бытность аврором, была единственным, за что, по его мнению, и стоило держаться. Так что, все те неудачи, что время от времени с ним случались, он сам никогда не называл именно «неудачами». Неудач, в принципе, не существовало — все они так или иначе были ошибками и просчетами, не более того. И ошибся именно Гарри.              Он знал, что умрет. Знал, что это произойдет именно сегодня, в камере.              Это, наверное, казалось до смехотворного правильным, особенно тому же Дамблдору, что до последнего цеплялся за свою взлелеянную праведность, отчаянно не желая выходить на свет, открыть пропитанное фальшью лицо, так удачно скрытой маской всезнающего добродетельного старца. Словно все так и должно было быть с самого начала. Хотя ещё пару лет назад Гарри бы всячески отрицал подобный исход, считая его абсолютно неправильным, даже ошибочным. Скажи ему кто-то еще тогда, к чему все придет, он бы одарил этого глупого человека нечитаемым взглядом, может, для верности бы пальцем у виска ещё покрутил.              И когда Гарри дорисовывает собственной кровью последний символ рунного круга, понимает, что ему не сбежать — круг вспыхивает чёрным пламенем и исчезает, будто его и не было, не позволяя другим узнать, что именно произошло в камере смертника. Под ногами идет трещинами действительность, рассыпаясь никому ненужными осколками, которых если коснуться — лишишься пальцев. Его неостановимой силой затягивает в ад, как сказали бы верующие, но Гарри не верит в ад. Удушливая злоба льнет к его коже роем саранчи, божественной карой, сжигающим все на свете адским огнем. Ему придётся поверить.              Он умирает.              Жарко. Так невыносимо жарко.              Жар исходит из его нутра? Горит ли он сам? Или все вокруг объято пламенем? Гарри не знал. У него впервые за долгое время не было ответа. Казалось, что пламя вздымается неукротимой стихией, лаская его своими языками, обещая ему вечность агонии, когда кожа оплавится, стечёт с костей вместе, подобно растаявшему воску, оставляя ничем не защищённую суть. Но это будет лишь началом — огонь хлынет внутрь, опаляя гортань. Этого еще не случилось, но Гарри знает, что будет так. В один бесконечный миг он проживает сразу несколько жизней. В одной с него заживо сдирают кожу, в другой ему ломают кости, оставляя жалкой безвольной, запертой в своём изломанном теле, куклой, где-то его пожирает дикое и ненасытное пламя, а где-то неумолимо тонет, чувствуя, как ледяная вода заполняет лёгкие, не оставляет и шанса выплыть, сделать спасительный вдох.              Воздух настолько горячий, как будто сам плавился от этого жара — казалось, если вдохнёшь, он безжалостно обожжет легкие, прямо как тогда во время бойни за Хогвартс. Едкий, как кислота, запах крови въедался в слизистую носа, разъедая ее изнутри. Это была его собственная кровь. Кожа, раскалённая жаром столь близкой преисподней, не познаёт спасительной влаги его слёз — они испарялись, так и не успев покинуть опаленных век.        Этот треск… Треск поистине инфернального пламени загробного мира — именно с этим звуком его жадные и оголодавшие языки сжирали все, что вставало на пути. Ничто не устояло перед этим огнем. Пятки нестерпимо пекло.              Боль. Описать ее всегда не просто. Если представлять ее, как нечто физическое, оформленное, то Гарри назвал бы ее обломком, огрызком, что своими неровными и заточенными краями впивался не столько в плоть, а в то, что находится много глубже, пуская колючие иссушенные корни в самое нутро, прорастая — прямо как те сухие, безжизненные черные деревья на площади Гриммо 12, которые терзали землю, когда живительная вода больше не питала их. Но самое интересное было не это, а то, что у каждого боль имела свой вкус… по-своему уникальный. Вот только у боли самого Гарри не было вкуса — он был потерян, размыт неумолимым течением времени. Его боль никогда не вписывалась, была лишней — по крайней мере, так ощущалось. Когда она стала таковой? Ответа не было. Просто в какой-то момент боль стала несущественной, обратившись неотступным и незримым спутником его жизни.              На собственном языке железистый привкус. Кровь. Она во рту, на губах.              Боль… она есть. Ее не проигнорировать, не уменьшить. Гарри мелко подрагивал. Зубы стучали. Сломанные кости буквально горели разъедающим плоть огнём. Он будто лежал в коконе из плотоядных шипов, что вгрызались в него, пытаясь отхватить от него кусок побольше, и яд их отравленных, кривых и изъеденных гнилью зубов просачивался все глубже, достигая сердца. Гарри чувствовал, как жизнь покидала его, как треснувший кувшин, с каждым судорожным вдохом, с каждой каплей крови, что вытекала из тела.              Его душа… поверженная и растоптанная, терзаемая в горниле пламени загробного мира. Разве это он? Разве таков его конец? Гриффиндорские одежды окропились кровью, обуглились, почернели, утратив блеск, лоск. И Гарри имел все шансы последовать за ними, повторить их незавидную участь, обратившись никому ненужной угольной пылью, затерявшись в вехах истории, где его собственное имя станет несмешной шуткой, издёвкой, глумливым оскорблением, возвращая того к истокам, замыкая такое путанное плетение уробороса.              Он желает жить. Так нестерпимо и отчаянно — даже после всей той боли, через которую провела его непостоянная плутовка-судьба, даже обожженный гостеприимством безжалостного загробного мира… он так желает жить!..              Огонь был все ближе.              Гарри и сам не понял, в какой именно момент в его голове появилась зыбкая мысль о том… а был ли вообще «Гарри Поттер»? И эта мысль все крепла. Даже своё собственное имя казалось чужим, почти незнакомым, неузнаваемым, а уверенность в том, что оно когда-то ему принадлежало таяла. Все словно бы ускользало сквозь пальцы — никакой возможности удержать, ни малейшей.                     Зачем он здесь? Для чего?                     Слабость своим зловонием уже нашла своё место в его теле. Её шелест искушающе шептал, что может… стоит сдаться? Зачем он все ещё пытается сопротивляться? Почему? Ведь так было бы проще. Легче. Боль, изнуряющая плоть, терзающая разум… она бы прекратилась. Так… почему не прекратить бороться?                     Кто он?                     Нити мыслей продолжали виться в истощенном разуме, соединяясь воедино, образуя неведомой сложности новый узор, невообразимо крепкий в своих плетениях. И лишь за Гарри был выбор… ухватиться за него или поддаться шёпоту, позволить себе упасть в чёрную непроглядную бездну.              Слаб ли он? Нет. И этот ответ в его разуме был стойким и несокрушимым монолитом. Сейчас Гарри не мог даже толком пошевелиться — не было сил. Никаких причин для того, чтобы звучало столь непоколебимое «нет». Но Гарри был уверен, что не слаб, никогда не был слабым.                     Кто он?                     Стена забытья внутри, казавшаяся непробиваемой, незыблемой… пошла первыми извилистыми дорожками трещин.                     Был ли Гарри?                    Он попытался собраться с силами — первая попытка принять сидячее положение. Собственные икры напряглись. Ноги двигались… медленно и неохотно. Ладони стали опорой, впечатавшись в каменный пол, пока огонь оголодавшим зверем с жадностью облизывал его пятки.                     Он был.                     И…              Неудача. Правая нога подвела, неудачно соскользнув, так и не став надёжной опорой.                    Всегда был.                     Гарри попытался снова. И снова… тщетно.                     Есть и будет.                     Исполнить задуманное действие, такое простое в своей основе, но сложное в воплощении, получилось с шестой попытки.              В голове некстати прозвучали слова Снейпа, словно из какой-то другой жизни…                    

«Сентиментальные дети! Вечно ноете, жалуетесь, как несправедливо обошлась с вами жизнь! Может быть вы ещё не заметили, но жизнь вообще несправедлива!»

                    Только сейчас смог прийти к пониманию, что Снейп был прав. Прав во многом, но особенно в этом. Жизнь вообще несправедлива. Она и не должна быть таковой. Никаких гарантий даже на щепотку справедливости с самого начала.        Кто он?..                    

Гарольд Джеймс Поттер. Мальчик-Который-Выжил. Полукровка. Сын Джеймса и Лили Поттеров. И пока дышит… не опустит руки. Не сдастся… пока жив.

            

Он знал, что умрет. Знал, что это произойдет именно сегодня, в камере. Но, несмотря на собственную смерть, проигрывать он не собирался. Его оборванная жизнь должна была замкнуть сложную цепочку ритуал и стать той самой ценой, которую было необходимо уплатить. Гарри выживет. Выживет и начнёт новую партию. Поттер обратит своё поражение в победу. Он сделает для этого все…

                   

__________________________________________________

                    Тепло и сухо. Не горит инфернальный огонь, нет судей, которые бы ждали грешников в пыточных камерах. Ад, но такой далекий от наших представлений. Нет нужды применять какие-то ухищрения, чтобы мучить души после смерти, терзать их до тех пор, пока они не превратятся в пепел. У каждой души свое посмертие, равнозначное совершенным деяниям. Никто не в силах создать клетку крепче и беспощаднее той, что создаёт себе душа на протяжении всей жизни с неподражаемой изощренностью.              Не чувствуется даже дуновения ветерка, лишь заблудшие души воют в этих вечных сумерках. Время не властно над этими землями, не имевшими ни конца, ни края. Вместо земли лишь остывшие угли. Вместо зелени, сухие ветки. Единожды попавший сюда, не выберется, не найдёт дороги без дозволения. Это конец пути.                    

«Здесь есть кто-нибудь? Хоть кто-то меня слышит? Хоть кто-то?..»

                    Да, все так и было. Голос. Голос, подстегнутый жаждой жизни, пронзил здешнюю могильную тишину — голос души, преодолевшей омут забвения. Сила… она ощущалась, несмотря на дрожь, рожденную страхом, опаленную по краям болью, подобно искусному кувшину, прошедшему через обжиг для обретения окончательной формы, такой необходимой для создания… шедевра.             

      

«Я знаю… я знаю, что вы слышите меня!»

                    Душа отчаянно, с непозволительным непочтением упрямо взывала к пустоте, отринув подступающее небытие. Посылала свой зов. Она, отказываясь угасать, наоборот, разгоралась, мерцая крохотным, едва видным, угольком в безжизненном ничто, пробиваясь сквозь густые и вязкие сумерки. И судьи… слышали этот зов, зов крошечной, но так забавно сияющей… среди множества потухших, сдавшихся несуществованию, угольков …души. Зов настолько громкий, словно та желала дотянуться до самих богов, заскучавших в своих небесных чертогах.                    

«Вы слышите меня! Слышите! Я знаю это!»

                    О-о-о… неповторимая симфония грехопадения с аккордами лжи и предательства, преисполненная жаждой жизни, подпитанная гневом, сочащаяся разъедающей всякую добродетель болью, но объятая тонкой вуалью света, неведомо как устоявшей — от звучания этой смелой, отчаявшейся души так и хотелось наполнить здешнюю могильную тишину нечеловеческим хохотом, вцепиться в эту нить света, отнимая ее без какой-либо жалости и сострадания, лишь для того, чтобы узреть с праздным интересом, как вся та тьма, скопленная еще тлеющим угольком внутри, пожрет себя сама и уничтожит.              Один из судий, встряхнув исполинскими вороньими крыльями, устремляет взгляд сотни круглых золотых глаз к другому, и чувствует… его праздное любопытство, искру, так давно покинувшего их интереса. Но сам не делает первого шага — наблюдает, выжидает, словно не уверен до конца.              А тысячи паучьих лапок, выскользнувших из разинутого бездонного зева рта второго судьи, уже плетут тонкое кружево паутины — бесчисленные лапки сталкиваются друг с другом, выполняя виртуозную, тончайшую в своей искусности работу… их шорох пронзает мертвое ничто, разносясь на многие мили вокруг.                    — Это так непристойно… так порочно… неописуемо сладко… запретно… — паук уже не таится, его слова звучат с неприкрытой насмешкой.              Он неспешно дегустирует греховность души, которая лишь чудом сохранила свою целостность, вертит ее лапками, подобно въедливому оценщику, неспешно, чувствуя ее страх, смешанный с отчаянием, что сладко перекатывается на его языке.              Судья с вороньими крыльями подбирается, видя неприкрытый интерес другого, замирая неподвижной статуей, продолжает наблюдать за душой, что смогла призвать к себе сразу двух судий. Делить разовое развлечение с кем-то? Стоит ли подобного хоть какая-то душа?                     — Ну, здравствуй… Гарри Поттер… Ты собрал три дара, провёл ритуал, прошёл испытания, уплатил цену… — звучит шепот паука, под звук которого Гарри наверняка мог ощутить прикосновение паучьих лап, но… не к телу, а к тому, что таилось много глубже. — Стоит тебе пожелать, мы обратим день в ночь, сладостную истому в невообразимое страдание, ложь в правду…        Паук плёл свою паутину, пропитывая каждую нить влекущими речами, но ворон слышал иное… правду, что крылась в отзвуках его речей: «Я проткну твою нежнейшую кожу своей иглой. И медленно истерзаю твою сладострастную душу, наслаждаясь каждой каплей ее агонии.» Но кто осудит заскучавшее древнее божество в этой могильной тьме из скверны, стылого холода и смерти?              Как давно они не встречали душу, способную к борьбе? Сколько веков прошло с тех пор, когда они слышали последний зов?              Души гаснут, подобно грошовым свечам, едва успев попасть на порог здешних земель. И что им, порожденным бескрайним ничто бессмертным сущностям, заточенным в этом мраке безвременья, остаётся?.. Неустанно искать все новые, отказывающие угасать угольки, играться с ними до тех пор, пока их тлеющие алым сколы не погаснут окончательно, погружая все обратно в недвижимый безжизненный мрак.              Так много… непростительно много слабых, безвольных душ, смиряющихся со своей участью. Таких хрупких, таких слабых, тихих, ничтожных, не способных привлечь внимание судий хотя бы за мгновение до того, как погаснуть. Они звучат звенящей пустотой. От них разит скукой и бесполезностью.              И если раньше души смертных, закалённые безжалостностью мира, горели хоть немного дольше, то сейчас, изнеженные и обласканные, подчас они даже не загорались, сразу теряясь в бесконечности пустоты. Людской аппетит к неге стал воистину необъятен, хотя так было всегда. Их эго достигло непостижимых размеров. Смазывая свои убогие мечты собственной жадностью и алчностью, они не замечали, как неотвратимо гниют изнутри.                          

«Пока дышу… не опущу руки!»

                    Душа звучала все громче, увереннее, не лишаясь при этом своей надломленности, надрывного отчаяния и чарующих ноток страха, который тоже никуда не исчез. Это дразнило, влекло.              Ворону хочется насмешливо каркнуть хтоническим многоголосием козодоев, что душа уже давно не дышит, но, кажется, в этот раз он оказался недостаточно проворен, и ему придется отдать развлечение в ловкие паучьи лапы, которые оказались быстрее его собственных птичьих когтей. Или нет?..                    — Так хочешь жить… вернуться к своим истокам, чтобы переписать историю… зашел столь далеко… — все же заговорил ворон под тихий аккомпанемент из шелеста собственных перьев.                   — Так отчаянно жаждешь второй шанс… — кружево паутины слов другого судьи, затягивается всё туже, еще немного… и из неё будет не сбежать.               Душа замирает на несколько мгновений. Её свет чуть угасает, пока тысяча паучьих лапок гоняет её меж собой, как драгоценную жемчужину, праздно рассматривая со всех сторон.                    

«Я хочу жить! Мне нужен этот шанс!»

                          — Какой ненасытный ребенок… — тянет впечатлённый ворон. — Что ж… ты получишь свой шанс! — не позволяя оголодавшему пауку заполучить эту душу в своё единоличное владение.              Один взмах исполинских крыльев. Всего один.              И…              Душа отправилась на новый круг, дабы всласть развлечь обитателей чертогов безвременья…                    

Гарольд Джеймс Поттер. Мальчик-Который-Выжил. Полукровка. Сын Джеймса и Лили Поттеров. И пока дышит… не опустит руки. Не сдастся… пока жив. И пока дышит… не опустит руки. Не сдастся… пока жив.

            

      

«Гарри Поттер мёртв! Да здравствует Гарри Поттер!»

      

                                                                  ...to be continued