NO DRAMA

В комнате было слишком жарко даже для декабря в Египте, а потолочные вентиляторы вращались слишком медленно, чтобы хоть как-то освежить воздух. Ким Тэхён сидел на жесткой деревянной скамье в подсобке британского консульства, его запястья были скованы тугими железными наручниками, которые уже натерли кожу до крови. Левый глаз опух и почти не открывался, губа была рассечена, а кровь на воротнике засохла и почернела, так что отстирать ее было уже невозможно. Короче говоря человек, у которого закончились страны для побега и удача. По другую сторону стола заместитель консула мистер Мирто потирал переносицу, словно это могло избавить его от головной боли. Рядом с ним сидел достопочтенный господин Абдул из Министерства внутренних дел Египта с таким же мученическим выражением лица. Между ними лежала папка толщиной с Библию, полная долговых расписок, ордеров, жалоб и одного очень официального письма, запечатанного алым воском. Ким Тэхён был не просто вором, он был наглым, хищным мастером своего дела. Ценные артефакты, редкие древние вещи, которые могли бы вызвать восторг у музеев и коллекционеров, для него были не священными реликвиями, а всего лишь товарами для следующей сделки. Он мог украсть древнюю статуэтку под носом у охраны или вынести редкую манускриптную книгу прямо из закрытой витрины, не моргнув глазом. Тэхён умел очаровывать, обманывать и исчезать в нужный момент, оставляя после себя только пустое место и недоумение. Сейчас же омега попытался изобразить свою обычную победоносную улыбку. Сегодня это далось ему с трудом. — Джентльмены, — начал он, — Я уверен, что все это какое-то ужасное недоразумение. Эти жетоны были просто диковинкой. Художественной репродукцией. Куратор музея просто не мог дождаться, чтобы... — Музей, — резко перебил его Мирто, — Выдал ордер на твой арест за мошенничество. Греки хотят, чтобы ты ответил за подделку золота в Александрии. Итальянцы до сих пор ищут человека, который продал им «настоящую» золотую лошадь, которая оказалась гипсовой. А теперь еще и эти стражи суют свой нос... Вот зачем..? Египет был настоящей ловушкой для любого вора, даже для такого наглого, как Ким Тэхён. Пустынное солнце обжигало каменные стены храмов и древних гробниц, а ветер, пропитанный песком, швырял в лицо мелкие песчинки. На каждой территории стояли стражи. Тэхён, как и всегда, действовал с дерзкой уверенностью. Но удача на этот раз отвернулась: едва он сбежал, как массивная тень закрыла проход. Стражи, как по сигналу, окружили его со всех сторон. Свитки вырвали из рук, а сам он оказался связанным, дерзкий вор, пойманный в сердце Египта. Мирто остановился и некоторое время смотрел на потолочные вентиляторы, словно молясь о том, чтобы какая-то высшая сила усмирила его гнев. Абдул вздохнул, глядя на своего товарища, и с почтением человека, обезвреживающего бомбу, потянулся, чтобы открыть лежащее перед ними алое письмо. Он зачитал вслух: — Командующий Тридцатью племенами требует возмещения ущерба за вторжение на священную землю... Мирто и на это фыркнул, но в данном случае не стал оспаривать факты. — Они просят припасы, винтовки, медикаменты... и омегу. — Абдул откашлялся. — Если быть точным, жениха. Для их предводителя, Чон Чонгука. Единственный здоровый глаз Тэхёна округлился. Он хрипло рассмеялся, но смех перешел в кашель, и кровь забрызгала его порванный жилет. — Ты хочешь, чтобы я вышел за какого-то выскочку? Я? Боже правый, это что-то новенькое. Обычно меня просто хотят выпороть. Я не выйду за него. Я знаю, как они обращаются с такими, как я… У них свои обряды. В первую брачную ночь весь альянс насилует омег… Нет, нет, нет! — Они увидели твою фотографию в полицейском справочнике. Судя по всему, их начальник — Чон — счел тебя... приемлемым кандидатом. До этого он просил твою голову. Тэхён открыл рот, закрыл его и снова открыл. — Я польщен, — тихо сказал он. — Честное слово. Но я не тот, кого они ищут. Они просто хотят меня наказать. — Ты, — сказал Абдул с усталостью, — Именно то, что они готовы принять вместо открытой войны. Они заплатят, чтобы списать твои долги, как британские, чосонские, так и египетские. Они возместят ущерб музеям. Они даже, — он скривился, — Выделят приданое, которого твоему брату хватит на всю жизнь, если ты исчезнешь в пустыне и больше не вернёшься. Чимин. Брат. Он не видел его несколько месяцев, с тех пор как получил от него последнюю телеграмму. После того как их состояние уплыло в реку вместе с их отцом-пьяницей, в их кошельках надолго не осталось денег, чтобы он мог позволить себе сидеть сложа руки в загородном доме, в то время как Чимин нуждался в достойном содержании, и неважно, что зарабатывал он больше, чем Тэхён. И все же, несмотря на этот страх, омега не мог заставить себя сидеть в этом разрушающемся поместье с его пустыми комнатами и гулкими коридорами, не оглядываясь постоянно через плечо в ожидании своего высокого, темноволосого, разъяренного отца и его тяжелых рук. Детство, проведенное маленьким израненным мальчиком в темном, обветшалом поместье, было достаточно долгим. Теперь он предпочитал более теплые края. Он потер запястья, покрытые железом, чувствуя, как саднит и мокнет содранная кожа. — А если я скажу нет? Голос Мирто впервые зазвучал мягко. — Тебя посадят в тюрьму в Каире, пока все кредиторы не выжмут из тебя все до последней капли, а потом выдадут, куда захотят. Ты не протянешь и года, Тэхён. Вернёшься домой, чосонцы рады не будут. Тишина. Ким смотрел на этих двух мужчин, которые столько лет гонялись за ним по разным континентам и потратили кучу денег на его глупости, и почувствовал, как что-то внутри него наконец успокоилось. Он так устал. Его ребра пульсировали в такт сердцебиению. На этот раз он рассмеялся без тени веселья. — Ну что ж. Если уж так надо... Знаете, я всегда мечтал стать женихом на какой-нибудь странной свадьбе, где будет жертвоприношение, кровь, трупы, ууух. Было бы неплохо надеть что-нибудь красивое, — Он снова теребил браслет. В мыслях мелькало одно: послушаться, выжить и найти способ сбежать. А пока он болен. Абдул закрыл папку. — Завтра тебя отвезут в лагерь стражей. Возможно, там будет церемония. После этого...— Он потер ладони друг о друга и развел их в стороны, словно смывая с них все произошедшее. Тэхён прислонился затылком к стене, все еще поглаживая воспаленную кожу под манжетой, и поджал мягкие губы. — Не могли бы вы рассказать мне об этом Чонгуке? Он хоть красивый? Мне всегда нравились высокие, смуглые и суровые альфы. Мирто фыркнул, что, возможно, означало хорошее настроение. — Я с ним не знаком. Уверен, ты скоро сам все узнаешь. После этого его оставили в покое, приковали к скамье, как скот. Над головой скрипел вентилятор. Ким закрыл здоровый глаз и попытался представить себе жизнь, в которой никто не гонится за ним с судебным приказом, ордером или ножом. Он попытался представить себе этого человека, который увидев его фотографию, скорее всего, одну из тех ужасных, драматичных фотографий, которые делают в участке, передумал убивать. Не совсем, но повременил. Такое казалось ему самым изощренным обманом, чем всё, что он когда-либо проворачивал. Снаружи поднялся ветер, заставив задрожать ставни. Где-то за городом всадники в черных плащах ждали сигнала под знаменем без опознавательных знаков. Тэхён, весь в синяках и кровоподтеках, не видя для себя выхода, почувствовал, как первая холодная струйка чего-то похожего на страх сдавила ему горло, словно обручальное кольцо в летнюю жару. Что ж, теперь ему оставалось только бравадничать. Он криво и с болью улыбнулся пустой комнате. — Ладно, Чон, — прошептал он. — Посмотрим, хватит ли у тебя сил, чтобы удержать меня.

***

Солнце только начало освещать крыши, когда за ним пришли. В дверях консульской камеры стояли трое молодых стражей. Их черные мантии были испачканы в дорожной пыли, лица потемнели от солнца и были серьезны, но в их глазах не было того презрения, которого ожидал Тэхён. Это потому что они тоже с Востока? Самый высокий из них, не старше тридцати лет, но со шрамом над бровью, из-за которого он выглядел гораздо старше и опаснее, склонил голову в знак приветствия. — Мир вам, Ким Тэхён. Альфа со шрамами представился как Намджун. Тэхён театрально звякнул цепями. — И вам мир, джентльмены. Прошу прощения за браслеты. Я знаю, что это ужасно старомодно. Намджун почти виновато достал ключ и отпер кандалы. Металл упал на пол, и стало видно, что запястья омеги выглядят ужасно: ободранные, с содранной кожей и багровыми синяками. — Пойдем, — тихо сказал Джун. — Мы о тебе позаботимся. Они вели его по закоулкам, в которые Ким никогда не осмеливался заходить трезвым, мимо великолепных внутренних двориков, где журчали фонтаны и цвели апельсиновые деревья. Купальня, в которую они привели его, была построена в древнюю эпоху из резного кедра и выцветшей плитки. Тэхён сюда не заходил. Заведения в этом районе были предназначены для тех, кто обладал богатством, от которого семья Ким отказалась несколько десятилетий назад. Даже Тэхён, при всей своей сообразительности, не смог бы понять, какие манеры и знакомства нужны для того, чтобы попасть внутрь. Слуга у дверей поклонился стражам. Внутри было душно от пара и запаха воды с ароматом флердоранжа. Они раздели его с бесстрастной нежностью. Когда с него сняли рубашку, повисла внезапная и полная тишина. Даже Тэхён слегка испугался, когда посмотрел вниз. На его ребрах, словно пролитые чернила, расцвели синяки; следы от плетей, оставленные в какой-то давней египетской тюрьме, пересекались с более свежими шрамами. Альфа с кудрями (Хосок, как он сказал, его зовут) осторожно коснулся кончиком пальца полузажившего пореза на ключице омеги и, казалось, вот-вот заплачет. Тэхён попытался разрядить обстановку. — Плоды моих стараний. Никто из них, разумеется, не смеялся. Они усадили его на мраморную скамью и поливали голову теплой водой, пока грязь не смылась розовой и серой водой в канализацию. Сокджин подстриг его волосы кинжалом, таким острым, что он резал, как шелк, срезая обгоревшие и слипшиеся кончики, пока Тэхён не стал выглядеть почти прилично. Хосок смазал самые глубокие порезы йодом с помощью кисточки из верблюжьего волоса и сочувственно шипел каждый раз, когда Ким вздрагивал. Его накормили щербетом с каким-то горько-сладким тонизирующим напитком, от которого боль притупилась и стала терпимой. Когда его переодели, на нем были тяжелые шелковые шаровары черного цвета, старомодные даже по местным меркам, и тобе до пят, расшитое крошечными серебряными полумесяцами, и, к его вечному восторгу, вуаль из прозрачной темной марли, которая завязывалась за ушами и спадала на грудь. Он увидел свое отражение в полированном медном зеркале и чуть не упал со смеху. — Боже правый, я похож на Лоуренса Аравийского. Мне не хватает только верблюда. А я терпеть не могу верблюдов. Джун дернул уголком рта, это было самое похожее на улыбку движение, которое Тэхён видел на их лицах. — Вуаль нужна для твоей защиты, пока тебя не увидит вождь. Это... традиция. — Традиция, — восторженно повторил омега. — Конечно, традиция. Скажите, я получу в приданое сорок верблюдов в дополнение к стандартному стаду скота или это только для самых красивых омег? Теперь, когда он, по всей видимости, был достаточно чистым и опрятным, его вывели на солнечный свет. Снаружи их ждал довольно приличный на вид черный автомобиль, и Тэхёна усадили на заднее сиденье между двумя альфами. Они тронулись в путь, но дорога была довольно долгой и ухабистой. На самом краю возделанной земли, там, где заканчивалась вода в канале и начинался песок, автомобиль остановился рядом с группой привязанных верблюдов и полудюжиной всадников в черных одеждах. Пересадка прошла быстро. Деловитые руки помогли ему выбраться из автомобиля. Кто-то сунул ему в руку кожаную флягу с холодной водой. Затем его усадили в длинный низкий фургон, который больше походил на носилки, чем на повозку, и был доверху забит коврами, подушками и мешками из мешковины, которые тихо позвякивали, когда он задевал их. «Винтовки, — догадался омега. — Или золото. А может, и то и другое», — вспомнил он вчерашний разговор. Джун забрался в повозку следом за ним и накрыл его колени последним одеялом. — Постарайся поспать. Мы будем ехать всю ночь, а на рассвете встретимся там с людьми вождя. Ким прислонился к мешку, от которого сильно пахло кофе. Марлевая повязка трепетала на его разбитой щеке, как мотылек. Небо над ними уже начало окрашиваться в лиловые сумерки. — Скажи мне кое-что, Намджун, — мягко произнес он. — Твой вождь. Он из тех, кто ждет, что я упаду в его объятия, как только он поднимет эту вуаль, или он более современный человек и предложит мне сигарету, прежде чем убить меня? Джун замешкался, его лицо покраснело от неожиданности, но он все же серьезно обдумал вопрос, прежде чем ответить. В полумраке его лицо вдруг показалось очень старым. — Вождь хороший человек. Иначе его не поддержали бы все тридцать племён. Ким закрыл глаза. Повозка дернулась и покатилась вперед. Боль в теле превратилась в ноющую, но тоник смягчил ее. — Как поучительна эта информация, — пробормотал он. — Интересно, во что я ввязался. Пустынный ветер проник под полог и погладил его распухшую губу. Где-то там, под теми же звездами, ехал вождь, который расплатился с кучей долгов за право жениться на разорившемся, потрепанном мошеннике. Тем временем Ким Тэхён, жених под вуалью, выдающийся фальшивомонетчик и совершенно измотанный азиат, положил голову на мешок с винтовками и впервые за много лет заснул, не утруждая себя поисками ближайшего отступления.

***

Огонь в камине догорал, было уже поздно, и Чонгук смертельно устал. Весь день он гнался за бандой бельгийских расхитителей гробниц по скалистым утесам к западу. Двое его всадников получили ранения, одну лошадь пришлось пристрелить. И всё это из-за того чосонца. Когда он наконец вернулся в их тайный лагерь, ему хотелось только одного: кофе, тишины и маленькой фляжки с арака, которую он приберегал для тех ночей, когда его одолевали мысли о мертвых. Вместо этого он обнаружил, что совет старейшин ждет его в шатре, как вороны на заборе. Старший, седобородый Насир, поднялся с улыбкой, от которой у Чона сжалось сердце. — Вождь, — очень любезно начал Насир, — Мы принесли хорошие вести. Ваш жених прибудет на рассвете. Чонгук остановился в дверях палатки. — Мой кто? Насир достал письмо с алой печатью, на котором теперь стояли подписи всех шейхов тридцати племен. — Чосонец. Ким Тэхён. Прямой потомок Кимов.— улыбнулся он. — Наша просьба о винтовках удовлетворена, наши медикаменты и другие припасы уже в пути. Бюрократы официально признали нашу опеку и приготовили для вас особый подарок. Чон почувствовал, как в нем нарастает ярость. — Я ни на что такое не соглашался. — Вы согласились, — с нескрываемым самодовольством сказал другой старейшина, Рафик, — Сказали, что фотография, приложенная к полицейскому протоколу, который мы собрали, довольно приятная на вид. Вы сказали, цитирую: Он похож на одного из этих мягкотелых чосонских омег, которых я бы с удовольствием лишил всего их высокомерия, пока они не начнут мило умолять меня на коленях, — с усмешкой добавляя, — Вы были очень конкретны, Чонгук. Чон действительно помнил, что говорил это. Он также помнил, сколько чашек арака он выпил, как до сих пор ноет плечо, задетое пулей, и как свет от камина падал на вырезанную из газеты фотографию: худощавый чосонец с хитрым, мягким ртом и большими глазами, которые смотрели так, будто уже посмеялись над всем миром и хотели бы сделать это снова. Чонгук помнил, как ему говорили опрометчиво и слишком свободно, мечтая о том, что рядом с ним будет кто-то проницательный, умный и преданный, кто однажды решит остаться с ним, даже когда он станет серьезным и сентиментальным и с головой уйдет в изучение старых манускриптов. Кто будет разминать его спину своими теплыми руками, когда бремя защиты ордена, священных гробниц и, возможно, даже всего мира станет непосильным для одного человека. Но он не предполагал, что эта чужая мечта станет частью их политики. Альфа повернулся к совету, его голос звучал тихо и угрожающе. — Вы смеете разменивать человеческую жизнь на пьяную прихоть? — Чонгук, ты слишком ответственный, чтобы напиваться, — с нежностью поправил его Насир. — Ты просто устал. Мы вымираем, Чон. Наши сыновья уезжают в университеты Каира и не возвращаются. Наши дочери выходят замуж за государственных служащих, которые боятся песка. Связь с внешним миром, даже бесполезная, все равно для нас как пуповина и мост. А бюрократы были рады избавиться от этого позора. От этого воришки. Так он из династии Ким. Понимаешь? Руки Чонгука сжались в кулаки. — Караван уже покинул город. Твой омега уже в пути. По крайней мере, встреть его радушно, иначе ты оскорбишь каждого старейшину, подписавшего эту бумагу. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня в камине. Альфа посмотрел на кольцо стариков, которые учили его ездить верхом еще до того, как он научился ходить. Он мог отказаться. Мог порвать письмо, отправить чосонца обратно и смотреть, как хрупкий мир, который они купили кровью и золотом, рушится, как гробницы, которые они охраняли. Или он мог бы выехать на рассвете и посмотреть в лицо этому нежеланному чуду. Он провел рукой по глазам. Не успев отпить ни глотка арака или кофе, Чон снова оказался в седле. Его вороной жеребец фыркнул от холода. Альфа повязал свой шарф, закрыв рот и нос от холодного ночного ветра. Песок хрустел под копытами лошади, пока он скакал к оазису. Он был в ярости. На совет, на себя, на бледного чосонца, который на мгновение показался ему на размытой фотографии чем-то симпатичным. Оазис представлял собой всего лишь рощицу пальм и небольшой водоем, но после полуночной скачки он казался райским уголком. Караван остановился здесь в ожидании Чонгука, и повозка стояла в густой тени пальмы, а ее брезентовый полог был натянут на груз. Чон молча спешился. Остальные всадники низко поклонились, не осмеливаясь заговорить. Намджун просто указал на повозку и отошел в сторону. Чонгук поднялся по деревянной ступеньке и забрался в повозку. Воздух был теплым, в нем витали запахи шерсти, кофе и чего-то слегка лекарственного. Возможно, йода. Его предполагаемый жених лежал на ворохе ковров и подушек, закутанный в темное одеяло, как ребенок. Лицо по-прежнему скрывала вуаль, но в лучах восходящего солнца она стала полупрозрачной: сквозь нее едва проступали тонкая скула, синеватый и мягкий рот, темные ресницы на бледной коже. Тэхёна трясло. Не легкая дрожь от холода, а более глубокая, непроизвольная дрожь тела, помнящего боль. Одна босая нога выскользнула из-под одеяла, пальцы плотно сжаты, подъем высокий, кожа белая, как свежий папирус. На подошве не было ни следа от песка или камней. Чонгук осторожно присел на джутовый мешок напротив, положил локти на колени и просто смотрел, как тот спит. Спустя несколько долгих минут Хосок бесшумно, как тень, проскользнул в комнату, готовый услужить, и поставил рядом с вождем маленькую медную чашку с кофе. — Этот мальчик далеко пойдет, — Хосок опустился на колени, чтобы прошептать что-то альфе, не разбудив омегу. — Он ни разу не пожаловался, — выдохнул Хосок, и в его глазах отразилось нечто среднее между благоговением и жалостью. — Было видно, что в Каире его сильно избили, но он шутил все время, пока мы его мыли. Когда мы его одевали, он называл себя Лоуренсом Аравийским и смеялся, пока снова не почувствовал боль в ребрах. Он уснул, как только повозка тронулась, словно не спал годами. Чонгук ничего не ответил. Его взгляд был прикован к дрожащей фигурке. Хосок наклонился ближе. — Под мантией он очень худой. Синяки, они повсюду. Старые и новые. Мир обошелся с ним жестоко. Но он улыбается, как будто ничего не случилось. Как будто он не ждет ничего лучшего. На последнем слове голос парня дрогнул. Чонгук поднял руку. Хосок поклонился и вышел. Снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихими страдальческими стонами, которые издавал чосонец во сне. Он всхлипнул и тут же замолчал, словно даже в бессознательном состоянии боялся, что его услышат. Холодная ярость, которая несла Чонгука через пустыню, начала трещать и видоизменяться, превращаясь во что-то более теплое и опасное. В глубине его существа зародилось чувство защиты, грубое и пока не совсем желанное. А под ним, как ни стыдно в этом признаваться, жар. Он представлял себе этого человека или кого-то похожего на него ниже себя по статусу. Да. Он представлял, как срывает с него беззаботную улыбку, нелепый льняной костюм, хрупкую броню из колкостей и насмешек, с которыми такие любят вступать в словесные перепалки. Он представлял его раскрасневшимся, умоляющим и совершенно беспомощным. Он не представлял себе такого: игривая, забавная птичка со сломанными крыльями, достаточно смелая и потрепанная, чтобы очаровывать его подопечных, а теперь дрожащая от страха в снах. Медленно, осторожно Чонгук протянул руку, не для того, чтобы дотронуться, а чтобы плотнее прижать край одеяла к этой голой, уязвимой ступне. Этот порыв шокировал его самого. Солнце поднялось над горизонтом. Повозку залил золотой свет. Температура мгновенно повысилась. Тэхён издал еще один тихий звук, уткнулся лицом в подушку и затих. Чонгук сидел неподвижно, его нетронутый кофе остывал рядом с ним. Вот, значит, какого человека купил для него совет. Это податливое, непрактичное существо, которое никогда не ходило босиком по песку и улыбалось, чтобы успокоить окружающих, пока истекало кровью. Ему нужна была забота, подумал Чон. Нежные руки, мягкие слова, время. Ему нужен был кто-то, кто встал бы между ним и жестокостью, которой его научил мир. Чонгук оставался в фургоне до тех пор, пока омега не перестал дрожать и его дыхание не стало более ровным. Только тогда альфа, безмолвный, как сам рассвет, поднялся и вышел на ослепительный свет, чтобы отдать приказ двигаться дальше. Он не оглядывался, но образ этой бледной, без единой отметины ступни горел у него перед глазами жарче, чем солнце в пустыне.