NO DRAMA

У этого сна были свои минусы.  Тэхёну снова было девять, и он был таким маленьким, что библиотечный стол едва доходил ему до подбородка, а дом казался огромным, холодным и пустым, если не считать призраков, обитавших в странных, громоздких предметах отца, которые его предки привезли из своих путешествий. Во сне над ним возвышался отец, высокий, смуглый, безупречный в своем черном вечернем костюме, с глазами холодными, как темный лед.    В руке у омеги был кусок покрытой зеленой коркой бронзы размером не больше крикетного мяча. Сломанный замок от какого-то давно разбитого египетского саркофага, найденный в ящике, который по ошибке отправили на свалку. — Не трогай то, что тебе не принадлежит, выродок. От первого удара он отлетел в сторону. Второй разбил ему губу. А потом было самое знакомое ощущение, раскаленный кончик сигары прижался к внутренней стороне запястья, и ноздри наполнил запах собственной горящей кожи. Он попытался закричать, но не издал ни звука.  Библиотека исчезла, а высокий смуглый мужчина все так же стоял на месте, только теперь он был еще выше, в длинных черных одеждах, как в пустыне, а его лицо скрывал шарф. Глаза под шарфом были темнее, чем когда-либо и смотрели на Тэхёна с тем же холодным презрением. — На колени, — скомандовала фигура низким, опасным голосом. Кажется, это был вождь. Ким рассмеялся, потому что именно так он делал, когда был напуган, и звук получился похожим на лающее рыдание. — Я не преклоняю колени, —  сказал он, опираясь на браваду, которую носил как броню.  Рука альфы в перчатке поднялась, и омега понял, что эта боль будет сильнее, чем все, что когда-либо причинял ему отец, что она оставит шрамы на его коже, растопчет его гордость и лишит его последних остатков самообладания.  Тэхён резко проснулся, судорожно хватая ртом воздух. Повозка тронулась. Солнечный свет заливал груды ковров. Он запутался в складках своего нового одеяния, вуаль закрывала его лицо, намокшая от слез, которые он отказывался признавать. Его обожженное запястье пульсировало, хотя шраму было уже больше пятнадцати лет. На него упала тень. Хосок стоял на коленях рядом с кучею одеял, его руки дрожали, словно Тэхён был сделан из треснувшего фарфора. На полу между ними стоял нетронутый крошечный латунный кофейный сервиз. Ким с трудом сглотнул и заставил свой голос звучать как-то небрежно, растягивая слова. — Ужасно сожалею, я что, пропустил оазис? Я надеялся, что на рассвете у нас будет эффектное открытие. Влажная вуаль приглушала слова, но легкий тон, казалось, успокоил молодого альфу.  Хосок действительно волновался за омегу. — Мы... мы в двух часах езды от оазиса, — прошептал он. — Приходил вождь. Он увидел, что ты спишь и  сказал, чтобы я тебя не будил. А сам вернулся домой. Дела были. Сердце Тэхёна странно сжалось, и это точно не было связано с его ночными кошмарами. — Оо, какой благоразумный альфа, ваш вождь. Я не в лучшем своем виде бываю, когда меня будят до полудня. — Ким с трудом поднялся, морщась от боли в ушибленных местах. Вуаль ужасно прилипла к его мокрым щекам. Он с трудом подавил желание сорвать ее. — Это кофе? Ты просто ангел в тюрбане, Хосок, или как там тебя еще можно назвать. Он потянулся к чашке, и его пальцы лишь слегка дрогнули. Хосок с тревогой наблюдал за ним, а потом осмелился спросить:  — Ты вскрикнул во сне. Я не знал, что делать.  Тэхён сделал глоток, блаженно вздохнул и почувствовал, что сон отступает.  — Всего лишь кошмар, — беззаботно сказал он. — Очень распространенная жалоба среди тех, кто продал душу дьяволу. Не обращай внимания на мои глупые выходки. Альфа не выглядел убежденным, но выдавил из себя слабую улыбку и принялся готовить очередную чашку кофе по требованию.  Хороший парень. Фургон трясло на ухабах, и Тэхён откинулся на спинку сиденья, обхватив руками теплую кружку, и смотрел на ярко-голубое небо, пока не заболели глаза. Скала возвышалась, словно хребет какого-то древнего спящего зверя. Песок и камень отливали медовым цветом в лучах послеполуденного солнца. В скале зияла череда пещер, похожих на маленькие рты, соединенных покачивающимися веревочными мостиками и лестницами, высеченными прямо в камне.  Ноги Тэхёна вскоре заныли от ходьбы и быстрого подъема по множеству лестниц, но его сопровождающие карабкались по своему ненадежному дому так, словно это было для них привычным делом и, как он полагал, так оно и было! Джун сжалился над ним и подбадривающими жестами повел его по настилам, скрипевшим высоко над песками. Они оставили его в резной спальне, такой роскошной, что он не мог позволить себе даже заикнуться о том, что его ждет. Это была не столько пещера, сколько архитектурное чудо, выдолбленное в скале. Стены были увешаны выцветшими знаменами, потолок задрапирован тонким шелком, а на мебели и на полу стояли латунные лампы, которые уже зажгли в ожидании быстро приближающихся сумерек. Проем, выходящий на скалу, вел на крошечный балкончик, обрамленный резной решеткой.  Скромный и очень респектабельный вход, через который его провели, представлял собой всего лишь плотную занавеску, отделявшую спальню от коридора, который, как предположил Ким, мог вести и в другие личные покои.  В центре спальни стояла своего рода кровать: широкий, плотный остров из сложенных друг на друга ковров и подушек, усыпанный синими и алыми подушками, на таком вождь и его любовники могли бы бездельничать часами. Тэхён не мог понять, рад он или разочарован тем, что не застал в доме других омег. Возможно, было бы лучше, если бы у вождя были какие-то другие... отвлекающие факторы на случай, если омеге захочется сбежать и спрятаться. Что есть, то есть. Тэхён изрядно устал, просто сидя в жарком, трясущемся фургоне. Путешествия всегда его выматывали. Он осторожно опустился на край жесткой кровати. Он понимал, что, как только ляжет, тут же вырубится, и ничего не мог с этим поделать. Если этот вождь планировал на сегодня что-то более, чем помыться и выпить чашку укрепляющего чая, то он мог идти к черту! Тэхёну не пришлось долго ждать. Альфа, вошедший в спальню следом за ним, был настолько внушительным, что заполнил собой весь дверной проем. Он был высок, одет в черное, а на макушке у него был повязан шарф, закрывавший большую часть лица. Видны были только его глаза, темные, свирепые и непроницаемые. Омега засмеялся, не успев себя остановить. Смех получился высоким и слегка надрывным. — Боже правый, мы в масках. Как же это таинственно. Что будем делать: обнажим мечи или просто обнимемся и посмотрим, кто выйдет победителем? Чонгук замер. Затем медленно, нарочито медленно он поднял руку и развязал свой шарф. Смех Тэхёна застрял у него в горле. Лицо под капюшоном оказалось моложе, чем он ожидал, лет тридцати, не больше, с короткой аккуратной родинкой под губой. У него был суровый, почти жесткий взгляд. Глаза смотрели на омегу так, словно он уже оценил его и счел одновременно утомительным и сбивающим с толку. Сердце Тэхёна совершило недостойное сальто и приземлилось где-то рядом с изящными ботинками, которые Хосок накануне натянул на его ноги. Чонгук шагнул ближе. Между ними было всего два шага, но казалось, что расстояние сокращается, как между хищником и его добычей. Он потянулся к лицу Тэхёна. — Могу я? — Голос был низким, грубым из-за сильных ветров пустыни. Тэхён выдавил из себя кивок, не имея ни малейшего представления, с чем именно он соглашается. Казалось, это довольно распространенная тема для него на этой неделе. Мужчина осторожно приподнял изящный серебряный крючок за ухом омеги. Вуаль соскользнула. Прохладный воздух коснулся его разбитой щеки. Тэхён знал, как он сейчас выглядит: ужасно. Опухший глаз стал ярко-фиолетовым, разбитая губа все еще распухла, на подбородке виднелись едва заметные пятна йода. Но он все равно вздернул подбородок, потому что Ким Тэхён не сдаётся — по крайней мере, до тех пор, пока не получит по морде. Какое-то время они молчали. Взгляд вождя скользил по шрамам, и в нем читалось то ли гнев, то ли печаль, по такому серьезному лицу невозможно было понять. Первым заговорил Тэхён.  — Знаете, вы просто великолепны, — нервно сказал он, слова сами срывались с его губ, прежде чем он успевал их обдумать. — Высокий, темноволосый, строгий, именно такой, что может хорошенько отдубасить меня, а потом заставить благодарить вас за оказанную честь. Если это, э-э, если это и есть запланированная вами мысль… Он замолчал, осознав, как это прозвучало, только когда слова слетели с его губ. Не самый благовоспитанный момент. Но Чон сверкнул глазами, и на одно головокружительное мгновение Тэхёну показалось, что его действительно могут схватить, прижать к подушкам и указать на его место. Затем Чонгук отступил от кровати. — Плохо выглядишь — прозвучало как удар хлыста. — Посмотрим, когда будешь здоровее. — альфа выглядел скорее возмущенным. Тэхён растерянно моргнул.  — Конечно, я слишком тороплю события. Тысячу извинений! Чон сжал кулаки и усмехнулся. — Ты думал, я ударю тебя, а потом возьму в плен и буду пытать? Это... — он резко указал на разбитое лицо омеги. — Ты такого приема ожидал? — его голос перешёл на шёпот. — Так поступают англичане? Или так поступают с чосонцами?  Вопрос повис в воздухе, неприкрытый и пугающий. Ким открыл рот, но не смог ничего умного сказать. На этот раз его невозмутимая маска дала трещину. — Я... — он с трудом сглотнул. — Не знаю, чего я ожидал. Чонгук еще мгновение смотрел на него, его грудь вздымалась и опускалась. — Отдыхай, — бросил он через плечо. — Еду принесут. Воду. Все, что тебе нужно. Здесь ты в безопасности. Временно.  Он остановился на пороге, не оглядываясь, но не сводя глаз с двери. В ушах у Кима стучала кровь, и он вдруг с ужасом осознал, что никогда в жизни не чувствовал себя таким униженным.  Он сидел на краю расстеленного на полу ковра, положив руки на бедра, и смотрел в пустоту. Первые несколько минут он пытался взять себя в руки, откашливался, пытался посмеяться над собственной глупостью. Ему даже удалось пробормотать в пустоту: «Что ж, все прошло отлично». К сожалению, сегодня он был не слишком убедительным, и шутка не сработала. Впервые с тех пор, как его приковали к скамье в консульстве, он почувствовал себя по-настоящему одиноким. Ни охраны. Ни приятелей-игроков. Ни кредиторов. Ни чрезмерно заботливых слуг. Ни Чимина, переживающего  из-за его очередной оплошности. Никто не подкрадывается, чтобы ударить его, обобрать или вытащить из очередной передряги.  И единственный человек, у которого было полное законное и традиционное право делать с ним все, что заблагорассудится, основываясь на фотографии из полицейского участка, если только проклятое консульство не лгало, а с чего бы им врать... услышал небрежное, непристойное выражение Тэхёна и с отвращением отвернулся от него. Ким закрыл глаза ладонями, пока перед глазами не замелькали искры. Это должно было принести облегчение. Так и было. Он был в безопасности, вождь так сказал. Его не тронут. Здесь он в безопасности. Он попытался призвать на помощь свою обычную защиту: цинизм, флирт, едкий юмор, которые помогали ему пережить побои, пьяные дебоши и ночи, когда единственной преградой между ним и голодной смертью на следующую неделю была крапленая колода карт. Но защита не возвращалась, словно Чонгук смахнул ее, как облако мошкары. Страх захлестнул его, как паводок. Стыд за то, что он так дешево и быстро предложил себя, как будто боль и секс были единственными валютами, которыми его когда-либо учили расплачиваться. В конце концов, боль была его давним другом, а секс, ну, секс был подчинением. Он не ожидал увидеть доброту посреди пустыни. И уж точно не ожидал увидеть отвращение в этих темных глазах, когда Чонгук понял, что, по мнению Тэхёна, должно было произойти. Ну а что должен был думать Ким? Чонгук сам просил его голову.  Он издал звук, похожий то ли на смех, то ли на рыдание, и согнулся, обхватив себя руками за ребра. Его синяки пульсировали в такт биению сердца. Разбитая губа саднила. От слез намокла шелковая марля, которой он все еще прикрывал колени. Наконец буря утихла, и он почувствовал себя совершенно опустошенным. Он вытер лицо рукавом халата, сделал глубокий вдох и свежим взглядом окинул спальню. На низком столике стоял медный таз с водой, от которой еще исходил слабый пар. На подносе лежали хлеб, финики и миска с йогуртом.  Все было убрано с особой тщательностью. Он покрутил шеей и смирился с унижением. Ему пришлось признать, что за последние три дня ни один из стражей не сказал ему ни одного грубого слова. Это не могло не задеть его хрупкое самолюбие.  Тэхён, лжец, вор, игрок, мошенник, а теперь, судя по всему, невольный, но довольно хорошо воспитанный раб вождя из пустыни, сидел в красиво освещенной комнате и чувствовал, как зарождается что-то хрупкое, что со временем может стать утешением. Он пока не верил в это. Но впервые в жизни ему хотелось, чтобы это оказалось правдой.

***

Династия Ким, перебравшаяся в Англию ещё двести лет назад, исчезла слишком быстро, почти бесшумно для внешнего мира и слишком подозрительно для тех, кто понимал, как крепко были выстроены их связи и влияние. Это не было похоже на естественный упадок рода или череду случайных трагедий. От некогда сильной семьи остались лишь двое, омеги, последние носители имени, которое ещё недавно значило слишком много. Старейшины не могли оставить это без внимания. Для них это был не вопрос сострадания, а вопрос контроля и выгоды. Брак перестал быть личным делом. Союзом, который должен был закрепить влияние, перераспределить остатки власти и окончательно подчинить то, что осталось от династии Ким. И в этой игре никто не спрашивал, чего хотят сами омеги. Они были последней нитью, за которую тянули, чтобы либо восстановить силу рода, уже под чужим контролем, либо окончательно его растворить, превратив имя Ким в удобный актив для чужих интересов. После того как Чонгук вышел из комнаты, он еще долго стоял у входа, прислонившись ладонью к прохладной каменной стене.  Он был готов к тому, что Тэхён может вести себя по-разному, судя по его фотографии и обрывочным сведениям из полицейского бюллетеня, который он просматривал, пока по глупости изливал свою похоть у костра двуличному члену совета, которого считал своим другом.  Он предполагал, что ему придется иметь дело с избалованным чосонцем, угрюмым заключенным, человеком, который будет торговаться, насмехаться или попытается сбежать.  При виде омеги у него словно нож в сердце вонзился. Он ожидал увидеть хитрое, мягкое лицо, как на фотографии. У Тэхёна был аккуратный изгиб губ и большие умные глаза, которые обещали долгие увлекательные споры. Сегодня он увидел, что вся эта яркость была смята и истерзана: один глаз заплыл фиолетово-черным синяком, губа разбита и покрыта коркой, на светлой коже остались отпечатки пальцев размером с монету. Синяки накладывались друг на друга: одни были свежими, другие пожелтели, а третьи так состарились, что превратились в бледные призраки под кожей.  Карта жестокости, написанная на плоти. А под слоем повреждений скрывалось кое-что похуже: смирение.  Тэхён вздернул подбородок, словно готовясь к следующему удару, и улыбнулся, но в его улыбке не было прежней искренней радости. Эта кривая, дерзкая и совершенно измученная улыбка в сочетании с небрежным предложением избить его, все это разбило что-то внутри альфы.  Чонгук не убийца и не жестокий тиран, каким его иногда пытаются представить. Его нельзя описывать как человека, которому свойственно наслаждаться насилием или причинением боли. Напротив, это образ человека с сильным чувством долга, ответственности и внутренними принципами. Да, он способен на жесткие решения, но только в тех ситуациях, когда это действительно необходимо, например, если возникает угроза тому, что он защищает или любит. В таких случаях его действия продиктованы не жестокостью, а необходимостью и стремлением защитить, а не разрушить. У него нет садистских взглядов, он не получает удовольствия от боли других. Даже под тем, что он «просил голову» Тэхёна, имелось ввиду образное выражение, а не буквальное намерение. Но старейшины не могут жить без интриг.  Чонгук мгновенно почувствовал нахлынувшую с такой силой потребность, что она его напрягла: потребность прижать к себе это избитое тело, прильнуть губами к каждой ране, пока боль не сменится вздохами; уложить Тэхёна на самый мягкий из ковров и согреть его своим теплом, гладить его медленными, благоговейными движениями рук, доказать губами и кончиками пальцев, что прикосновение может исцелить, а не причинить вред; выследить каждого, кто когда-либо поднял руку или ногу на этого омегу, и похоронить их в самом глубоком песке, чтобы их крики еще долго отдавались эхом.  Даже если Тэхён  вор и обманщик, это не отменяет того, что за этим стоит не просто преступник, а сломанный, травмированный человек. И Чонгук, который прекрасно разбирается в людях, это видит. Сегодня перед собой он увидел не карманника, из-за которого получил пулю, не источник проблемы или угрозы, а человека, которого довели до такого состояния. До состояния, что мальчик сам просил себя избить. Желание было таким внезапным и непреодолимым, что его руки задрожали.  Чонгук почти протянул руку, почти прикоснулся к ней, но ужас обрушился на него, как ушат холодной воды. Тэхён предложил себя с небрежностью человека, бросающего монеты на барную стойку, как будто насилие, за которым следует грубое обращение, это единственная известная ему последовательность действий.  Как будто альфа был очередным в длинном списке тех, кто сначала причинит ему боль, а потом овладеет им. Раньше Чонгук не замечал за собой ничего подобного. Да, в его жизни были омеги, но это были связи без обязательств, без необходимости вникать в чужую боль. Они не нуждались в помощи, не требовали участия, и всё оставалось в рамках простых, понятных ролей. Это его устраивало. Но сейчас всё иначе.  Тэхён выбивается из привычной схемы. И это сбивает с толку. Чонгук ловит себя на мысли, что его тянет не просто к омеге, а к тому, кто очевидно нуждается в помощи. Это непривычно, почти подозрительно. Он даже допускает мысль, что с ним что-то не так: может, он возомнил себя спасателем, может, это какая-то странная слабость. Для него, привыкшего контролировать себя и свои реакции, это ощущается как сбой. Изначально всё было просто, прощупать почву, понять, кто перед ним, насколько тот опасен, полезен или предсказуем. Обычная стратегия. Но с Тэхёном это оказалось не нужно. Всё и так лежит на поверхности: сломанные реакции, скрытая боль, усталость, которая не маскируется до конца. Это не тот случай, где нужно копать глубже, здесь достаточно просто посмотреть. И, вопреки собственным сомнениям, Чонгук понимает: дело не в роли спасателя и не в странной прихоти. Ему действительно хочется помочь.  И это желание самое непривычное и самое честное из всего, что он испытывал. Он подождет. В конце концов он уложил его под лампами и показал, на что способно тело воина, когда оно преклоняет колени, а не завоевывает. Пятнадцать лет он охранял гробницы, оберегая останки давно умерших. Теперь впервые в жизни у него было что-то живое, что нужно было защищать и, если будет на то воля бога — оставить себе.

***

Тэхён не собирался засыпать. Он осторожно омыл покрытую синяками кожу в медном тазу, переоделся в мягкий льняной халат, который кто-то оставил сложенным на сундуке, съел половину хлеба и большую часть йогурта, потому что этого требовал его желудок, а потом сел на край большой кровати, застеленной ковром, слишком много оголенных нервов, чтобы лечь.  В конце концов усталость взяла верх. Он свернулся калачиком на подушках, подложив руку под больную щеку, и дал лампам догореть. Он проснулся при тусклом свете и под тихое дыхание кого-то рядом. Чонгук сидел на полу у кровати, прислонившись спиной к подушке и подтянув одно колено к груди. Он снял верхнюю мантию, нижняя была расстегнута на горле, обнажая крепкую шею и край шрама, исчезавшего под тканью. Один из его мечей лежал у него на коленях. Он читал или только что закончил: на бедре у него лежала раскрытая книга в старом кожаном переплете. В тусклом свете его лицо казалось мягче, суровые черты смягчались в золотистом свете лампы. Движение омеги, должно быть, его потревожило. Взгляд Чонгука тут же стал настороженным и темным. Ким приподнялся на локте. Во рту было сухо от сна.  — Ты наблюдал за тем, как я сплю? Чон слегка кивнул.  — Да, и? Что-то теплое и пугающее шевельнулось в груди Тэхёна. Он сел, подтянув колени к груди, словно пытаясь отгородиться от чего-то. — Тебе не нужно охранять меня лично. Я сейчас не в том состоянии, чтобы бежать в пустыню, и, честно говоря, мне лень планировать и осуществлять такое приключение в одиночку. Так что можешь запереть дверь и хорошенько отдохнуть. Чонгук закрыл книгу и отложил ее в сторону.  — Я читаю в своей спальне, а не сторожу тебя.  Молчание затянулось. Левая рука Тэхёна лежала на одеяле, ближе к краю кровати. Он подложил ее под больную щеку, но она выскользнула и теперь лежала запястьем вверх на коврике, обнаженное предплечье торчало из рукава халата, обнажая бледную кожу, за исключением старого шрама от сигары на внутренней стороне запястья. Идеальный круг из толстой выпуклой рубцовой ткани.  Он не заметил, как близко она находилась к колену Чонгука, пока взгляд альфы не опустился на нее. — Не нашлось пепельницы? — тихо спросил Чон. Тэхён взглянул на него и стиснул зубы, но его голос звучал мягко.  — Это моего отца, — усмехаясь, — Я то не курю. — Можно посмотреть? Ким замешкался, но все же вытянул руку. Чонгук не стал хватать его или тянуть за собой. Он просто повернул руку ладонью вверх, словно задавая безмолвный вопрос. Омега положил свою руку поверх этих мозолистых пальцев, как будто это было самое естественное действие на свете. Первое прикосновение было легким, как перышко: подушечка большого пальца альфы скользнула по сморщенному кольцу рубцовой ткани. У Тэхёна перехватило дыхание, он ничего не мог с собой поделать. — Могу я покурить? — Конечно, — улыбнулся Ким,— Всё давно зажило, не болит, пользуйся. Взгляд Чонгука метнулся к его лицу в поисках ответа. Этот омега отбивается шутками?  Чонгук медленно, нарочито, снова провел пальцем по шраму, а затем обхватил запястье. Его рука была теплой, сухой и уверенной. Мозоли на ладони слегка царапали нежную кожу. Тэхён ощущал прикосновения повсюду: на руке, в груди, внизу живота. Это было совсем не похоже на небрежные хватания и жестокие щипки, которые он испытывал в спальнях и переулках. Чонгук касался так,  словно трогал что-то священное.  Еще один вдох, и Чонгук склонился над краем кровати. С бесконечной медлительностью он прижался губами к внутренней стороне запястья Кима, прямо над старым ожогом.  Тэхён от этого поцелуя издал тихий прерывистый звук, который не узнал в собственном голосе. Чонгук тут же отстранился, но не выпустил его руку.  — Я тоже не курю, поэтому пользоваться пепельницей не умею, — проговорил Чонгук шёпотом.  —  Не мог бы ты… сделать это снова? На мгновение мир замер на краю пропасти. Затем Чонгук наклонил голову и снова поцеловал шрам, на этот раз задержавшись. Когда он поднял глаза, они были темнее ночи, но голос звучал спокойно.  — Столько раз, сколько захочешь, — сказал Чонгук. — Каждую ночь, если хочешь. Пока тебя не перестанет трясти. Тэхён не шелохнулся. Спустя долгое мгновение альфа снова повернул голову и поцеловал омегу в центр ладони, словно давая обещание. Затем он осторожно положил его руку обратно на ковер и отодвинулся от края кровати. — Спи, — сказал он хриплым голосом. — Я достаточно покурил.  Тэхён просто кивнул, не в силах ответить.