Со сладкой кровью

Всё началось с запаха. Сначала Джунхёк подумал — показалось. Сырость в церкви стояла вечная, плесень въелась в стены так глубоко, что даже ладан не мог её перебить до конца. Но этот запах был другим. Сладковатым. Тяжёлым. Он напоминал что-то, чему не должно быть места в доме Божьем. Кровь. Только приторная. С душком разложения, которое ещё не началось, но уже обещало. Джунхёк поморщился, проходя к алтарю. Шлейф кровавого аромата тянулся повсюду, заставляя его останавливаться в попытках уловить этот фантом отчётливее. Вчера запаха не было. Или был, но он списал на усталость. Он не помнил. – Отец Ю? Он обернулся. Сестра Сан А стояла у входа, держа в руках корзину с просфорами. Лицо у неё было бледное — не то чтобы нездоровое, но какое-то... стёртое. Будто кто-то провёл ластиком по чертам, сделав их менее чёткими. Могло ли быть, что его здоровье уже приказало долго жить? – Вы плохо спали? – спросил он. – Спала, – ответила она. Улыбнулась. Улыбка была правильная. Та самая. Светлая. Простая. Такая искренняя в своей вере в мир. Но Джунхёк смотрел на неё и чувствовал — что-то не так. Что-то сместилось. Даже мурашки забегали по коже. Он не стал спрашивать. Привык не задавать лишних вопросов. Привык, что ответы либо слишком просты, либо слишком сложны. – Дети ждут? – спросил он вместо этого. – Ждут, – кивнула Сан А. – Они всегда ждут. Она ушла вглубь церкви, оставляя за собой сгущающиеся тени коридоров в зарождающемся вечере. В этой тьме он впервые не видел спокойствия. Джунхёк смотрел ей вслед, и сладковатый запах всё не выветривался. * Дети в приюте были тише обычного. Они сидели на своих местах — ровно, как на уроке, хотя уроков не было. Джунхёк вошёл, и они подняли головы. Все сразу. Все одновременно. Это было неправильно. – Здравствуйте, – сказал он. – Здравствуйте, Отец, – ответили они. Хором. Без запинки. Джунхёк замер на пороге. В груди что-то сжалось — не страх, нет. Он не боялся детей. Но сейчас в этом ровном ряду маленьких лиц, в этих одинаково широко распахнутых глазах было что-то, отчего хотелось сделать шаг назад и вернуться в келью, молясь до рассвета. Он не отошёл. – Как прошёл ваш день? – спросил он, проходя к столу, за которым обычно сидел с ними. – Хорошо, – снова хором. – Мы играли. Самый младший, мальчик лет шести, которого, кажется, звали Хаджун, посмотрел на него и улыбнулся. Улыбка была широкая. Слишком широкая для такого маленького рта. Внутри всё леденело. И он пока не понимал, был то страх или эффект от открытого окна посреди дождливой осени. – Во что играли? – спросил Джунхёк. Голос прозвучал ровно. Он был рад этому. – В прятки, – сказал Хаджун. – Мы прятались, а он искал. – Кто - он? Дети хлопнули в ладоши. Все. Снова одновременно. Громкий звук отчего-то заставил священника вздрогнуть. – Тот, кто слушает, – сказала девочка с косичками. Невинный голосок звучал как пластинка. – Когда мы молимся. Он всегда слушает. Джунхёк смотрел на девочку. На её косички, на бантики, на платьице, которое сестра Сан А заштопала на прошлой неделе. Всё было как всегда. Всё было правильно. Почти. Чёртово почти. Этот взгляд. Эти глаза, открытые слишком широко, глядящие без узнавания, без тепла, без банального, самого обычного детского непослушания. Только впалая пустота. Гладкая, как поверхность стоячей воды. – Кто - он? – повторил Джунхёк. Голос не дрогнул. Он не позволял себе дрожать. Не здесь. Не перед ними. Дети молчали. Потом Хаджун наклонил голову. Медленно. Слишком медленно. Так, как человек не наклоняет голову. Шея изогнулась под углом, который Джунхёк видел только один раз в жизни — у женщины, которую сбила телега на рыночной площади. Кажется, он уловил неестественный хруст позвонков. – Ты его знаешь, – сказал мальчик. Голос был детским, но интонация — нет. Что-то хрипящее, срывавшееся на бас, из глубин, прямиком из недр. Что-то, что не должно звучать из горла шестилетнего ребёнка. – Он приходит, когда ты спишь, – добавила девочка с косичками. – Стоит в углу. Смотрит. – Он слушает, как ты молишься, – подхватил другой мальчик, тот, что сидел у окна. – Говорит, ты громко молишься. Слишком громко. Не молитесь, хорошо? Джунхёк почувствовал, как холод поднимается от поясницы к затылку. Эти улыбки, грозившиеся вот-вот надорвать тонкую кожу, эти глаза, эти слова. Всё сливалось в один адский флакон. – Довольно, – сказал он. Твёрдо. Громче, чем хотел. – Это игры. Не нужно... – Он не игра, – перебил Хаджун. Улыбка исчезла. Лицо мальчика стало плоским. Не злым. Не напуганным. Плоским. Как у куклы, у которой стёрлись черты от слишком долгих прикосновений. Тон упал на шёпот, отзывавшийся в глубине самого мозга. – Он голодный. – Ты чувствуешь его запах? – спросила девочка. Джунхёк замер. Сладковатый. Тяжёлый. – Он здесь, – сказали дети хором. – Он всегда здесь. Они поднялись со своих мест. Все одновременно. Стулья не скрипнули — дети встали так тихо, будто их подняло что-то невидимое. Джунхёк сделал шаг назад. Спиной он упёрся в дверной косяк. Холодный. Сырой. Как всё в этой церкви. – Сядьте, – сказал он. Голос надорвался. Он прочистил горло. – Сядьте, я сказал. Они не сели. Они смотрели на него. Десять пар глаз. Пустых. Гладких. С навернувшимися росинками крови на ресницах, в уголках век. И в каждой паре — отражение чего-то, что стояло у него за спиной. С двумя горящими алыми огоньками. Могильный холод почти ласково коснулся местечка меж лопаток. Джунхёк обернулся. Никого. Коридор был пуст. Только тени от непогашенных свечей тянулись по стенам, длинные, тощие, похожие на пальцы, которые тянутся к чему-то живому. Он повернулся обратно к детям. Они сидели на местах. Смирно. Руки сложены на партах. Лица спокойные, обычные. – Отец? – Хаджун моргнул. Смотрел нормально. По-детски. С недоумением. – Вы чего стоите? Садитесь. Джунхёк открыл рот. Закрыл. Запах был здесь. Сладкий. Липкий. Он обволакивал горло, оседал на языке привкусом старой меди. – Вы плохо себя чувствуете? – спросила девочка с косичками. Голос невинный. Без той пустоты, что была минуту назад. – Всё хорошо, – ответил Джунхёк. – Я... вспомнил, что нужно кое-что сделать. В другой раз. Он вышел в коридор, закрыл за собой дверь. Прислонился к ней лбом. Натянутые нервы ослабли. Дыхание вырывалось из груди короткими, рваными толчками. Пальцы дрожали. Он сжал их в кулак, но дрожь не ушла — она перетекла в предплечья, в плечи, в позвоночник. "Ты громко молишься. Слишком громко." Он не молился вслух. Никогда. Молитва была его тишиной, его личным пространством между ним и Богом, куда не входил никто. Никто. Он поднял голову и посмотрел на свои руки. На ладонях, там, где ногти впились в кожу, выступили полумесяцы крови. Четыре на каждой. Аккуратные. Почти симметричные. Он не помнил, когда сжал кулаки. – Отец Ю? Он вздрогнул. Сестра Сан А стояла в конце коридора. Свеча в её руке освещала только подбородок и шею — лицо оставалось в тени. Она не двигалась. Просто стояла. – Вы идёте? – спросила она. – Вечерняя служба скоро. – Иду, – ответил он. Она кивнула и повернулась. Свеча качнулась, и на секунду свет упал на её лицо. Джунхёк не понял, что увидел. Или показалось, что увидел. Её улыбка была правильной. Но под ней — там, куда свет едва доставал, — что-то двигалось. Что-то, что явно не должно было двигаться под человеческой кожей. Так опарыши двигались под плотью, норовя наконец освободиться из тисков отжившей плоти и пойти искать новое пропитание. Он моргнул, пытаясь смести из своей головы этот образ. Сан А уже ушла. Коридор был пуст. Но запах — сладкий, липкий, тяжёлый — стал сильнее. Гораздо сильнее. * В церкви было темно. Джунхёк зажёг свечи у алтаря, но свет не разгонял тьму — только отодвигал её края, делая тени глубже, чернее, плотнее. Они шевелились. Он видел это краем глаза — тени двигались не от его движений, не от колебаний пламени. Они жили своей жизнью. Тянулись к нему. Ближе. Ближе. Служба должна была начаться через четверть часа, но никто не пришёл. Даже старуха с чётками, которая никогда не пропускала вечерних молитв, сегодня отсутствовала. Джунхёк стоял перед распятием и смотрел на деревянное лицо Христа. Глаза Спасителя были закрыты. Или ему казалось? Он не мог вспомнить, были ли они открыты раньше. – Ты чувствуешь его? – спросил он тихо. – Или только я? Этот смрад. Ответа не было. Как всегда. Деревяшка молчала. Джунхёк опустился на колени. Камень под коленями был холодным. Он чувствовал этот холод даже сквозь ткань рясы. Или холод шёл не от камня. Он уже не мог понять, да и не особо пытался. – Отче наш, сущий на небесах... Слова молитвы шли тяжело. Они вязли в горле, как патока, как та кровь, запах которой всё никак не выветривался. Он чувствовал на себе взгляд — тяжёлый, липкий, который давил на плечи, на затылок, на позвоночник. Который раздевал. Не тело. Что-то глубже. – ...да святится имя Твоё... Свечи моргнули. Все сразу. Как дети. Как по команде. – ...да придёт Царствие Твоё... Тени на стенах замерли. Перестали двигаться. Замерли так резко, будто их заморозили. И в этой неподвижности было что-то более жуткое, чем в их движении. Слова, продолжавшие течь нервной струйкой, треснули. Голос сорвался. В горле пересохло. Сладкий запах стал таким плотным, таким живым, что его можно было жевать. Можно было попробовать на вкус. Джунхёк попробовал, облизнув губы. Медь. Старая кровь. И что-то ещё. Что-то сладкое. Слишком сладкое. Сладкое, как фрукт, который уже начал гнить, но всё ещё пахнет спелостью. Как тело, которое разлагается, но кто-то щедро полил его сиропом, чтобы скрыть истинный запах. – ...и на земле, как на небе. Он закрыл глаза. Тишина. Потом — сладкий как запах шёпот, леденящий душу изнутри. – Заткнись. Джунхёк вздрогнул, строки на миг перемешались, но он покрепче сжал чётки и попытался, действительно попытался вернуть власть над своим собственным языком. – Хлеб наш насущный дай нам на сей день... Послышался сдавленный смешок. Холод опалил спину. Не тот, что бывает от сквозняка. Не тот, что бывает от камня. Другой. Тот, которым так фонят старые могильные камни. Тот, который нёс с собой забвение мира. – ...и прости нам долги наши... Джунхёк открыл глаза, когда почувствовал, как чья-то неестественно холодная, почти ледяная рука коснулась его меж лопаток. Он не мог оглянуться. Тело застыло в животном, первородном страхе. Лишь дрожащие слова срывались с губ, чудом двигавшихся. – ...как и мы прощаем должникам нашим... – Я же сказал, заткнись. Голос был чужим. И в то же время — своим. Словно Джунхёк слышал его раньше. Во сне, возможно. Или на грани забытья. В те моменты, когда вера трескалась, а вопросы становились громче молитв. – Кто ты? – спросил Джунхёк. Губы переставали слушаться. Язык прилипал к нёбу. Каждое слово давалось через силу, будто он выталкивал их из груди, из самого себя. – Ты знаешь, – ответил голос. – Вы все знаете. Просто боитесь сказать. По щеке Джунхёка мазнуло что-то мягкое, чёрное, оставляя лёгкое щекочущее ощущение. Будто перья. Или то они и были? Свечи погасли. Все, кроме одной — той, что стояла у распятия. Её пламя вытянулось в тонкий язык, задрожало, побелело по краям. И в этом свете он увидел. В отражении чаши рядышком горело два огонька, прямо позади него. Кроваво-красный блеск. – Вы молитесь. – голос шептал. – Так отчаянно, так сладко, утопая в ваших грехах, которые вы никогда не искупаете по-настоящему. А о чём молишься ты? – Дети говорили, что ты знаешь. – Ах, эти чудные создания. Такие невинные. Сболтнули лишнего. Но скажи мне, о Отец, зачем ты столь громко молишься о том, чтобы не слышать? Внутри что-то разорвалось. Джунхёк вскочил и хотел было обернуться, избавиться от противного ощущения ледяной руки на спине, но последняя свеча погасла, погружая церковь во мрак. Он замер. А потом резко втянул ртом воздух, когда почувствовал, как эта тьма обволакивала его, касалась плеч и локтей, словно приглашая стать её частью. Она ласкала, оставляя за собой следы порока не столько на теле — на слабом, теряющем веру духе. Темнота разрезалась перед глазами. Бледное, худое лицо почти сияло, и Джунхёк сочел бы его за лик ангельский, если бы глаза, обрамленные длинными ресницами, не блестели таким липким кроваво-красным. На щеках двигались чёрные узорчатые вены. Рога завивались в чёрных, кажущихся мягкими волосах. И такие же чёрные крылья, раскинувшиеся за хрупкой на вид спиной. – Так что, о Отец? – суховатые губы сложились в улыбку, полную безмятежности. Человекоподобное существо перед ним вытянуло руку, очертило худощавыми пальцами его челюсть почти с любовью, едва задевая чернющими острыми когтями. – Зачем так громко молиться? Джунхёк не мог выдавить из себя ни слова. Кончились попытки отвоевать контроль над собственным телом. Он не понял, в какой момент снова оказался на коленях. Не перед деревянным Христом. Перед сущностью, что пахла сладкой кровью и выглядела как самый богохульный ангел, которого он только мог себе представить. Страх связывал ему руки, зашивал ему рот. Тьма вокруг подрагивала, будто реагировала на трещины внутри его самого сознания. – Будь тише. Не молись. В конце концов, тебя всё равно слышу только я. Демон хихикнул. Улыбка заострилась, растянулась. Прям как тогда, у детей. Слишком широкая. Слишком неестественная. Слишком та, которую Джунхёк не сможет забыть, даже если переродится сотни тысяч раз. Резкий хлопок. Словно что-то треснуло. Где-то вдали, из глубин тьмы слышался неразберимый крик. Джунхёк медленно повернул голову, выискивая источник в этой гнетущей темноте. Не нашёл. Но стоило ему вернуть взгляд – существа уже не было. Только чернота и он. Один на один. Крик становился ближе. Голова начинала болеть, пульсация начиналась в висках и забиралась в каждую частичку его тела. Назойливый писк наполнил уши. Мрак начал рассеиваться. Прояснялось зрение. Вот же, привычный потолок церкви. Ощущение холодного камня под телом, что казалось налитым свинцом. И голос. Светлый. Чистый. Перед глазами замаячило наполненное тревогой лицо Сестры Сан А. – Отец Ю! Она помогла ему сесть. Всё причитала и причитала о том, что ему стоит беречь себя, хорошо спать и регулярно питаться, чтобы не падать вот так в обмороки. Джунхёк молчал. В сознании всё ещё мелькали чёрные крылья, красные глаза. Пока его взгляд не упал на алтарь. Кровоточащее распятие треснуло.