Не Хочу быть Героем

Аликс открыла глаза, и первое, что она почувствовала — это боль. Тупая, пульсирующая, раскалывающая голову изнутри, будто кто-то засунул ей в череп гранату и медленно выдёргивает чеку снова и снова. — Опять... — прошептала она, прижимая ладонь ко лбу. Уже третий день. Третий грёбаный день, когда она просыпается с этим гудящим, свинцовым ощущением в висках. Сначала она думала — недосып. Потом — обезвоживание. Потом просто перестала думать. Война не спрашивает, болит у тебя голова или нет. Аликс села на койке, спустила ноги на холодный деревянный пол. Сапоги стояли рядом. Она надела их не глядя, зашнуровала на автомате — привычка, вбитая годами жизни в бегах. На пороге она задержалась на секунду. Рассвет был серым, бледным, каким-то больным. Небо нависало низко, и на его фоне чёрными рваными силуэтами торчали руины Сити-17. Даже отсюда, с окраины лагеря, было видно, как город умирал медленно и мучительно — обгоревшие башни, искорёженные мосты, дым, который тянулся тонкими нитями уже который месяц подряд. Аликс смотрела и молчала. Вот красивый город был. Она помнила его другим — не отсюда, не из этого времени, а из детства. Стекло и бетон, неоновая реклама, летучие корабли Альянса ещё не заслоняли солнце. Люди гуляли по улицам. Дети смеялись. Теперь там только зомби, хедкрабы и патрули комбайнов. — Что же не переделают, — сказала она вслух. Ни к кому. Просто так. — А смысл? Барни вышел из-за угла с кружкой в руках — дешёвое железо, облупившаяся краска, внутри что-то тёмное и горячее. Он не пил. Просто держал, грея ладони. — Переделают — Альянс придёт и сломает снова. И так по кругу. — Он остановился рядом, тоже глянул на Сити-17. — Знаешь, я иногда ловлю себя на мысли, что мы воюем не за победу. А за паузу между войнами. Аликс не ответила. Барни вздохнул, сделал глоток, поморщился — горькое пойло, очередной эрзац из того, что удалось найти. — Надо поставить кого-то, — сказал он, меняя тему. Голос стал серьёзнее, без обычной барнианской усмешки. — За Рэем следить. Постоянно. В прошлый раз советник чуть мозги не высосал — мы еле отбить успели. Потом снайпер этот чёртов — чудом выжил. Теперь второй раз швы отходят с лестницы. — Третий раз, — поправила Аликс тихо. — Первый — когда его подстрелили. Второй — после операции. Третий — сейчас. — Третий, — согласился Барни. — Суть не меняется. Он себя убивает быстрее, чем Альянс успеет. Аликс повернулась к нему. Глаза красные, под ними тени — спала она плохо, это видно. — И что ты предлагаешь? Привязать ребёнка к кровати? — Если придётся — да, — Барни не шутил. — Или посадить кого-то рядом в палате. Кто будет сидеть и смотреть, чтобы этот маленький самоубийца не вставал. Не ползал. Не дышал лишний раз. Аликс отвернулась обратно к руинам. — Милу поставим, — сказала она после паузы. — Она с ним всё равно почти всё время. И Хлоп-хлоп — она умная, не проспит. — А ночью? — спросил Барни. — Ночью я сама. Барни хотел возразить — увидел, как Аликс сжала челюсть, и не стал. — Хорошо, — сказал он вместо этого. — Тогда я завтрак принесу. Голова-то хоть пройдёт когда-нибудь? — Когда война кончится, — ответила Аликс. Они оба знали, что это значит. Барни стоял на крыльце, опираясь плечом о косяк. В руках — новая кружка, но на этот раз не с горьким эрзацем, а с чем-то, отдалённо напоминающим чай. Он смотрел на небо. Оно было чистым. Впервые за долгие месяцы — без дыма, без пепла, без низких тяжёлых туч, которые давили на землю, как бетонная плита. Обычное утро. Серое, прохладное, с лёгким ветром, пахнущим сыростью и дальней водой. — Все худшее позади, — сказал Барни. Тихо. Неуверенно. Словно проверял слова на вкус — не горчат ли. Аликс стояла рядом. Она похудела, под глазами залегли тени, которые уже не уходили даже после сна. Волосы отросли и торчали неровными прядями — не до стрижки было. Но она смотрела туда же, куда и Барни, и в её взгляде не было привычной жёсткой готовности к бою. Усталость. Много усталости. И что-то ещё, похожее на осторожный, робкий покой. — Ты правда в это веришь? — спросила она. Барни пожал плечами. — А у меня выбора нет. Если я перестану верить, что худшее позади — значит, я признаю, что мы прошли через всё это просто так. Что Рэй мог остаться инвалидом. Что Грейс умерла зря. Что те дети, которых мы похоронили... — он замолчал, сглотнул. — Не хочу в это верить. Аликс ничего не сказала. Из-за угла вышел Гордон. Всё такой же — очки, борода, монтировка на поясе. Он не улыбнулся. Он вообще редко улыбался. Но остановился рядом и просто положил руку Аликс на плечо. Молча. Тяжело. Тепло. Она накрыла его ладонь своей. — Вы только посмотрите на себя, — раздался голос из дверей. Кляйнер стоял на пороге, поправляя очки. Белый халат застиран до серости, на рукаве — бурое пятно, которое уже не отстирать. Но он улыбался. Устало. По-дедовски. — Группа героев, спасших мир, выглядит как бомжи после трёхдневной пьянки. — Спасибо, Айзек, — фыркнул Барни. — Ты мастер комплиментов. — Я мастер правды, — поправил Кляйнер. — А правда в том, что вы живы. Все вы. И это уже победа. Из палаты, придерживаясь за стену, вышел Рэй. Новая повязка. Белая. Чистая. Он двигался медленно, осторожно, каждый шаг давался с трудом. Но он шёл сам. Рядом, готовая подхватить в любую секунду, шла Мила. Сзади, ссутулившись, плёлся Бао — он не спал уже вторую ночь, но всё равно торчал здесь, потому что «надо было досмотреть». — Герои объявились, — усмехнулся Барни. — Не хочу быть героем, — буркнул Томас, выныривая откуда-то сбоку. Он почти не изменился. Всё та же чёрная майка, джинсы, куртка с драконом. Только лицо стало старше. И взгляд — тяжелее. Он посмотрел на Рэя, на Милу, на лагерь, где из окон выглядывали другие дети — Лео, Тиг, Чит, Соня с Васей, Алиса, вязавшая что-то на крыльце, Жоржик, раскладывающий инструменты. Все они смотрели на небо. Такое же чистое. — Знаешь, — сказала Аликс, не оборачиваясь. — Я думала, что в конце будет что-то грандиозное. Взрыв. Порталы. G-Man с его чемоданчиком. — Может, он просто взял выходной, — предположил Барни. Гордон едва заметно усмехнулся. — Или ему стало скучно, — добавил Томас. Рэй подошёл к перилам, опёрся на них. Мила не отходила ни на шаг. — А что теперь? — спросил Рэй. Голос у него был тихий, но спокойный. Без страха. Все замолчали. — Теперь будем жить, — сказала Аликс. Просто. Без пафоса. Без героических речей. Барни поднял кружку. — За жизнь, — сказал он. — И за то, чтобы никто из нас больше никогда не брал в руки гранату. — Барни! — возмутилась Мила. — А что? Полезный урок. Рэй тихо засмеялся. Первый раз за много дней. Кляйнер покачал головой, но тоже улыбнулся. Гордон молчал, но его рука всё ещё лежала на плече Аликс. Томас отвернулся к лесу, посмотрел вдаль. Там, между деревьями, мелькнула тень — собака? волк? или просто ветер качнул ветки. — Информация нейтральна, — прошептал он одними губами, вспомнив чьи-то давние слова. — Ограничения — искусственны. Никто не услышал. Но G-Man, если он и правда где-то был, мог бы улыбнуться. Конец.