Не Хочу быть Героем

Рэй решил пойти погулять опять. Втайне. Он не сказал ни Аликс, ни Томасу, ни даже Лео. Просто натянул куртку, сунул лапы в карманы и, когда никто не смотрел, скользнул за дерево. Лес принял его, как принимает всех, кто ищет в нём приключения. Или смерть. Он шёл по аллее. Старой, заброшенной, с покосившимися фонарями и ржавыми скамейками. Листья хрустели под ногами, где-то вдалеке кричали птицы. Рэй свернул с тропинки, увидел дом. Заброшенный, с выбитыми окнами и покосившимся крыльцом. Дверь была приоткрыта. Он вошёл. Внутри пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё. Чем-то старым, забытым. Рэй прошёл по комнатам, заглянул в кухню, в кладовку, на чердак. Везде было пусто. Только пыль, паутина и тишина. На горе, неподалёку, лежал снайпер. В маске, в камуфляже, с винтовкой в руках. Он видел Рэя через оптический прицел. Маленькую рыжую фигурку, которая бродила по пустому дому, как муха в банке. Он не знал, кто это. Ему было всё равно. Он выстрелил. Рэй не услышал выстрела. Пуля пришла раньше звука. Она вошла в живот, чуть ниже пупка, прошла навылет и ударилась в стену. Рэй не понял, что произошло. Сначала была вспышка боли, потом — кровь. Тёплая, липкая, она заливала куртку, штаны, пол. Он закричал. Громко, пронзительно, как кричат только дети, когда боль превышает всё, что способен выдержать их разум. Он упал на колени, схватился за живот, но кровь всё равно текла. Сквозь пальцы, сквозь одежду, сквозь всё. Вторая пуля пришла через секунду. В спину. Чуть выше поясницы. Рэй ахнул, захрипел, повалился на бок. Глаза его застилала пелена, в ушах шумело. — Это конец? — прошептал он. И закрыл глаза. --- В Белой роще было тихо. Аликс сидела у костра, пила кофе, смотрела на огонь. Томас чистил пистолет, Барни дремал, Гордон стоял у дерева. Кляйнер возился в лаборатории, повстанцы переговаривались вполголоса. Вортигонты мерцали в тени. Крик разорвал тишину. Аликс вскочила, выронив кружку. Томас схватил пистолет. Барни проснулся, схватил автомат. Гордон выпрямился. Повстанцы замерли. Вортигонты зашипели. — Это Рэй, — сказала Аликс. Она побежала. Томас и Барни за ней. Гордон — за ними. Повстанцы остались, но оружие держали наготове. Лес мелькал, ветки хлестали по лицам. Аликс не чувствовала ничего. Только крик, который всё ещё звучал в ушах, хотя он уже стих. Или стих? Она не знала. Она выбежала на аллею. Увидела дом. Увидела открытую дверь. Увидела на полу, в луже крови, маленькое рыжее тело. — РЭЙ! — закричала она. Она упала на колени рядом с ним, перевернула на спину. Глаза его были закрыты, лицо бледное, губы синие. — ЖИВ! — крикнула она Томасу, который подбежал следом. — ОН ЖИВ! — Несите в лагерь! — скомандовал Томас. Он подхватил Рэя на руки, и они побежали обратно. Аликс бежала рядом, прижимала ладони к его животу, пытаясь остановить кровь. Томас бежал молча, сжимая зубы. Барни прикрывал сзади. Гордон бежал впереди, расчищая путь. В лагере уже готовились. Кляйнер развернул кушетку, достал бинты, инструменты. Повстанцы принесли воду, тазы, тряпки. Томас положил Рэя на кушетку. — Пули, — сказал он. — Две. В живот и в спину. Кляйнер побледнел. — Мне нужно… — Делай, — перебил Томас. — Мы прикроем. Кляйнер начал работать. Аликс стояла рядом, держала Рэя за лапу. Он был без сознания, но иногда вздрагивал, когда Кляйнер касался раны. — Держись, — шептала Аликс. — Держись. Кляйнер вытащил пули. Обе. Зашил раны. Наложил повязки. — Жить будет, — сказал он, вытирая пот со лба. — Если не начнётся заражение. — Не начнётся, — сказала Аликс. — Я не позволю. Она посмотрела на лес, где скрылся снайпер. Её глаза были сухими, но в них горел огонь. — Найду, — сказала она. — И убью. — Нет, — ответил Томас. — Мы найдём. Вместе. Они стояли над Рэем, который лежал на кушетке, бледный, но живой. И клялись, что тот, кто это сделал, пожалеет. Потому что дети — не мишени. Потому что за детей убивают. Даже если для этого придётся перерыть весь лес. Даже если придётся идти до конца. Даже если конца не будет. Они пойдут. Потому что Рэй — их. И они не отдадут его никому. Ни снайперу. Ни Альянсу. Ни смерти. Рэй очнулся в палате. Белый потолок, белые стены, запах лекарств и йода. Он попытался пошевелиться — тело отозвалось тупой, ноющей болью. Живот был замотан бинтами, спина — тоже. Он осторожно приподнял голову, огляделся. Рядом никого. Только капельница и тишина. — Ай... — прошептал он. — Больно... Он попытался сесть. Получилось не сразу. Руки дрожали, мышцы ныли. Он оперся на локти, подтянулся, сел. Голова закружилась, но он удержался. Свесил ноги с кровати. Хвост дёрнулся, ударил по матрасу. Рэй замер. Хвост двигался. Он почувствовал его кончик, там, где обычно не чувствовал. Странное ощущение. Он пошевелил им специально — хвост послушно вильнул. Хорошо. Он посмотрел на свои лапы. Когти были спрятаны. Он выпустил их — они вышли легко, привычно. Спрятал обратно. Всё работало. Всё, кроме спины. Там, где прошла пуля, ныло, и при каждом движении отдавало в ноги. Вошёл Кляйнер. Увидел Рэя, сидящего на кровати, и остановился. — Тебе нельзя вставать, — сказал он. — Почему так больно? — спросил Рэй, не отвечая. Кляйнер подошёл, сел на стул рядом. — Тебя подстрелили, — сказал он. — Две пули. Одна в живот, другая в спину. — Я помню, — Рэй опустил голову. — Живот заживёт. Шрамы останутся, но это не страшно. — А спина? Кляйнер помолчал. Снял очки, протёр их, надел обратно. — Спина хуже. Пуля немного задела позвоночник. Рэй поднял голову. В его глазах появился страх. — Что это значит? — Это значит, что некоторое время ты не сможет нормально ходить. Возможно, придётся учиться заново. — Как заново? — голос Рэя дрогнул. — Я же лев. Я должен бегать. Прыгать. Охотиться. — Будешь, — твёрдо сказал Кляйнер. — Но не сразу. Нужно время. И лечение. — А если не поможет? — спросил Рэй. — Если я навсегда останусь таким? Кляйнер посмотрел на него долгим взглядом. — Тогда мы придумаем что-нибудь. Протезы, коляску. Что-то, что поможет тебе жить. — Я не хочу коляску, — Рэй сжал кулаки. — Я хочу бегать. — Я знаю, — Кляйнер положил руку ему на плечо. — Но сначала нужно вылечить раны. А потом будем думать о будущем. Рэй молчал. Смотрел на свои лапы. На когти, которые он выпускал и прятал. На хвост, который вилял, когда он хотел. Всё работало. Всё, кроме спины. — Я смогу, — сказал он. — Я должен. — Сможешь, — кивнул Кляйнер. — Я верю. Он встал. — Отдыхай. Завтра начнём занятия. — Какие занятия? — Физиотерапия. Будем разрабатывать мышцы. Будем учиться ходить заново. Рэй кивнул. Лёг на подушку, закрыл глаза. Боль не уходила, но он терпел. Он думал о саванне, об отце, о беге по высокой траве. О том, как он гнался за антилопами, хотя знал, что не догонит. Просто бежал. Потому что мог. Потому что ноги несли. А теперь — не могли. И он не знал, смогут ли когда-нибудь снова. Но он верил. Или хотел верить. Потому что без веры оставалась только боль. А с болью он уже научился жить. За последние дни — научился. Как ни странно. Ближе к ночи Рэй лежал в палате один. Спать не хотелось, но глаза слипались. Он смотрел в потолок, слушал, как за стеной переговариваются повстанцы, и думал о том, что будет завтра. Физиотерапия. Учиться ходить заново. Он сжал кулаки, выпустил когти, спрятал. Хвост дёрнулся. Всё работало. Кроме спины. Потом он почувствовал, что по животу что-то течёт. Тёплое, липкое. Он опустил голову, посмотрел на повязку. Красное пятно расползалось по бинтам, становилось всё больше. Рэй дотронулся до него лапой. Пальцы стали мокрыми. Кровь. Он закричал. Громко, как только мог. Крик разнёсся по лагерю, заставил вздрогнуть даже тех, кто спал крепко. Первой вбежала Аликс. За ней — Томас, Барни, Гордон. Кляйнер прибежал с инструментами. — Шов отошёлся, — сказал он, осмотрев рану. — Придётся зашивать, — сказал Кляйнер, разворачивая бинты. — Будет больно? — спросил Рэй. — Да, — честно ответил Кляйнер. — Я боюсь. — Знаю. Но нужно. Рэя перенесли в операционную. Небольшую комнату, где Кляйнер делал операции. Там было светло, пахло лекарствами и стерильностью. Рэя положили на стол, привязали ремнями, чтобы не дёргался. — Держите его, — сказал Кляйнер. Аликс взяла Рэя за лапу. Томас положил руку ему на плечо. Барни встал у головы, гладил по гриве. Гордон стоял в углу, сжимая монтировку, хотя оружие здесь было бесполезно. Кляйнер взял иглу. Ввёл анестезию. Рэй почувствовал укол, но боль была не сильной. Потом Кляйнер начал зашивать. Игла входила в кожу, выходила, входила снова. Рэй заорал. Анестезия не помогла. Он кричал, плакал, дёргался, но ремни держали крепко. — Тише, тише, — шептала Аликс. — Почти всё. — БОЛЬНО! — закричал Рэй. — ОЧЕНЬ БОЛЬНО! — Знаю, — сказал Кляйнер, продолжая шить. — Но нужно. Рэй вопил, вырывался, но его держали. Вся операционная была в его крике. Весь лагерь проснулся. Повстанцы вышли из палаток, вортигонты замерцали, дети прижались друг к другу. Вошёл Леон. Недовольный, заспанный, в накинутой на плечи куртке. — Ну... Дайте поспать нормально! Что происходит? — спросил он, увидев толпу у операционной. — Рэя зашивают, — ответил Барни, не оборачиваясь. — Опять? — Леон подошёл ближе, заглянул внутрь. — Чего он орёт? — Потому что больно, — ответила Аликс. Леон хотел сказать что-то ещё, но увидел лицо Рэя. Бледное, мокрое от слёз, искажённое болью. Он замолчал. Встал в стороне, скрестил руки на груди. — Закончил, — сказал Кляйнер, откладывая иглу. Рэй обмяк. Дышал тяжело, но не кричал. Слёзы всё ещё текли, но он их не вытирал. — Всё, — повторил Кляйнер. — Теперь будет легче. — Обещаешь? — прошептал Рэй. — Обещаю, — ответил Кляйнер. Рэй закрыл глаза. Аликс вытерла ему слёзы, погладила по голове. — Спи, — сказала она. — Мы здесь. Рэй уснул. Не от боли, а от усталости. Весь лагерь постепенно затих. Повстанцы разошлись, вортигонты перестали мерцать, дети легли спать. Леон ушёл последним, буркнув что-то про «молодёжь, которая не даёт старикам отдохнуть». Но в его голосе не было злости. Была усталость. И облегчение. Потому что Рэй выжил. Потому что шов зашили. Потому что завтра будет новый день. И, может быть, он будет легче, чем сегодня. Или тяжелее. Они не знали. Но знали, что будут рядом. Потому что Рэй — их. И они не отдадут его никому. Ни снайперу. Ни Альянсу. Ни смерти. Ни даже боли, которая разрывала его тело на части. Они будут рядом. Всегда. Или не всегда. Как знать. Как знать. Утром Рэй проснулся от того, что кто-то тронул его за плечо. Он открыл глаза. Над ним стояла Аликс с подносом в руках. На подносе дымилась тарелка каши. — Завтрак, — сказала она, ставя поднос на тумбочку. Рэй попытался сесть. Получилось не сразу. Спина болела, живот тоже. Он зашипел, но всё-таки приподнялся, оперся на подушку. — Сам могу, — сказал он, когда Аликс потянулась к ложке. — Уверен? — Да. Он взял ложку. Рука дрожала, но он справился. Зачерпнул кашу, поднёс ко рту. Прожевал. Каша была жидкой, почти безвкусной, но он не жаловался. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, — ответила Аликс. — Как себя чувствуешь? — Нормально, — соврал Рэй. — Не ври. — Больно, — признался он. — Но терпимо. Аликс села на стул рядом. — Кляйнер сказал, что через неделю сможешь вставать. — А бегать? — Не раньше чем через месяц. Рэй опустил ложку. — Месяц? — Минимум. Он посмотрел в окно. За стеклом было серое небо, деревья, туман. Где-то там, в лесу, бродил снайпер. Тот, кто стрелял в него. Аликс обещала найти его. Томас обещал помочь. Барни обещал прикрыть. Гордон просто кивнул. — Я хочу быть там, — сказал Рэй. — Когда вы пойдёте. — Не пойдёшь, — ответила Аликс. — Почему? — Потому что ты ранен. Потому что ты будешь мешать. Потому что я не хочу, чтобы ты умер. — Я не умру. — А если снайпер выстрелит снова? — Тогда я упаду и закричу. А вы его найдёте. Аликс покачала головой. — Ты не идёшь, — сказала она. — Точка. Рэй хотел спорить, но передумал. Взял ложку, доел кашу. Поставил тарелку на поднос. — Ладно, — сказал он. — Но когда я поправлюсь, я пойду с вами. — Посмотрим, — ответила Аликс. Она взяла поднос и вышла. Рэй остался один. Он смотрел в окно, на лес, на туман. И думал о том, что месяц — это долго. Что снайпер может уйти. Что они могут не найти его. Что он останется безнаказанным. — Я найду тебя сам, — прошептал Рэй. — Когда встану на ноги. Когда научусь бегать. Когда смогу держать оружие. Он сжал кулаки. Когти выпустились, впились в ладони. Рэй не заметил боли. Он смотрел в окно. И ждал. Когда месяц пройдёт. Когда раны заживут. Когда он сможет встать и идти. И тогда он пойдёт. Один. Или с ними. Но он пойдёт. Потому что тот, кто стрелял в него, должен ответить. Не за боль. Не за страх. За то, что он сделал с его спиной. За то, что он отнял у него бег. За то, что заставил его бояться. Он ответит. Рэй сделает так, чтобы он ответил. Даже если для этого придётся умереть. Но он не умрёт. Он выживет. Он уже выжил. И это было главное. На сегодня. На завтра. На всё время, что у него было. А времени у него было много. Или мало. Он не знал. Но знал, что будет жить. Бороться. И, может быть, когда-нибудь снова бегать. По саванне. По высокой траве. По ветру. По солнцу. По жизни. Которая продолжалась. Даже когда болела спина. Даже когда швы расходились. Даже когда казалось, что сил больше нет. Они есть. Просто надо подождать. И поверить. Что всё будет хорошо. Или не будет. Но он попробует. Обязательно. Потому что он — Рэй. И он не сдаётся. Даже когда страшно. Даже когда больно. Даже когда кажется, что надежды нет. Она есть. Всегда. Надо только идти. Не останавливаться. Не бояться. И верить. Что рассвет придёт. Даже после самой тёмной ночи. Он придёт. Обязательно. Барни стоял у двери палаты, скрестив руки на груди. Он не спал всю ночь — дежурил, слушал, как Рэй кричит во сне, как мечется, как зовёт отца. А теперь, когда Рэй очнулся и даже поел кашу, Барни не выдержал. — Зачем ты полез вообще туда? — спросил он. Голос его был не злым, но жёстким. Рэй опустил голову. — Хотел посмотреть, — тихо ответил он. — Посмотреть? — Барни шагнул в комнату, остановился у кровати. — Посмотреть на что? На пустой дом? На гнилые доски? На пыль? — Не знаю, — Рэй сжал одеяло лапами. — Просто… хотел. — Хотел, — повторил Барни. — А знаешь, чего я хотел? Я хотел выспаться. Но вместо этого я слушал, как ты орёшь от боли. Как тебя зашивают. Как ты плачешь во сне. Рэй молчал. — Ты знаешь, сколько людей не спало этой ночью? — продолжил Барни. — Аликс не спала. Томас не спал. Кляйнер не спал. Я не спал. Гордон не спал. Потому что ты полез «посмотреть». — Извините, — прошептал Рэй. — Извинениями сыт не будешь, — сказал Барни, но голос его стал мягче. — Ты должен понять: здесь не саванна. Здесь не твой отец, который придёт и спасёт. Здесь война. И здесь убивают. По-настоящему. — Я знаю, — ответил Рэй. — Знаешь? — Барни присел на край кровати. — А ведёшь себя так, будто не знаешь. Лазаешь по заброшенным домам, нажимаешь на кнопки, открываешь капсулы с монстрами. Ты что, смерти не боишься? — Боюсь, — сказал Рэй. — Но мне было интересно. — Интересно, — Барни покачал головой. — Убьют тебя — будет не интересно. — Не убьют, — ответил Рэй. — Откуда такая уверенность? — Вы не дадите. Барни хотел сказать что-то ещё, но передумал. Встал, поправил куртку. — Ладно, — сказал он. — Лечись. И больше не лезь куда не надо. Понял? — Понял, — кивнул Рэй. Барни вышел. Рэй остался один. Смотрел в окно, на серое небо, на туман. Думал о том, что Барни прав. Он не должен был туда лезть. Но он полез. И теперь у него дыра в животе и пуля в позвоночнике. И он не знает, сможет ли ходить. И бегать. И прыгать. И жить, как раньше. И это было страшнее, чем любой снайпер. Потому что снайпер мог убить. А это — могло сделать его инвалидом. В палату вошли все дети. Сначала показалась голова Лео. Он заглянул внутрь, увидел Рэя, сидящего на кровати, и шагнул вперёд. За ним — Тиг, Мила, Редьяра, Куба, ЛиЛи, Мартик, Чит. Потом — Али, Бао, Ния, Вася, Соня. Потом — Алиса, Мия, Буся, Жоржик, Викки, Дэн, Роберт, Антон. Потом — Перси, Сиссабель, Тату, Хлоп-хлоп. И даже Харзы — Спайк и его братья — пришли, хотя делали вид, что им просто нечего делать. Все они стояли вокруг кровати, смотрели на Рэя, на его бинты, на его бледное лицо. Никто не говорил. — Вы чего? — спросил Рэй. — Пришли проведать, — ответил Лео. — Зачем? — Ты же ранен, — сказала Мила. — Мы волновались. — Не надо было волноваться, — Рэй опустил голову. — Я сам виноват. — Виноват, — согласился Бао. — Но мы всё равно волновались. — Мы принесли тебе подарки, — сказала Алиса, протягивая свёрток. Рэй развернул. Там был шарф. Яркий, красный, с бахромой. — Я связала, — сказала Алиса. — Чтобы тебе было тепло. — Спасибо, — Рэй прижал шарф к груди. — А я принёс тебе пончик, — сказал Вася, доставая из-за спины бумажный пакет. — Правда, он немного помялся. — Ничего, — ответил Рэй. — А мы нарисовали тебе открытку, — сказала Буся, протягивая листок, раскрашенный цветами и сердечками. — Красиво, — сказал Рэй. — А я принёс тебе камень, — сказал Чит, выкладывая на тумбочку гладкий, серый голыш. — Он похож на льва. Смотри, вот грива, вот нос. Рэй посмотрел на камень. Действительно, похож. — Спасибо, — сказал он. — А мы… — начал Спайк, но запнулся. — Что вы? — спросил Рэй. — Мы ничего не принесли, — буркнул Спайк. — Но мы тоже волновались. — Правда? — удивился Рэй. — Ну… — Спайк замялся. — Типа того. Рэй улыбнулся. Впервые за долгое время. — Спасибо вам всем, — сказал он. — Вы хорошие. — Мы знаем, — ответил Али. Все засмеялись. Даже Рэй. Даже Харзы. Даже Кляйнер, который заглянул в палату на шум, улыбнулся и ушёл. Дети сидели вокруг кровати, говорили, смеялись, спорили. Рэй слушал, смотрел на них и думал о том, что, может быть, не всё так плохо. Может быть, он сможет ходить. Может быть, он сможет бегать. Может быть, он сможет жить. Не как раньше, но жить. С этими странными существами из другого мира. С этими зверями, которые принесли ему шарф, пончик, открытку и камень. С этими детьми, которые волновались, хотя он сам был виноват. С этими друзьями, которых он не выбирал, но которые выбрали его. — Рэй, — позвал Лео. — Что? — Ты поправишься? — Поправлюсь, — ответил Рэй. — Обязательно. — Тогда мы будем ждать, — сказал Тиг. — Ждите, — ответил Рэй. Он лёг на подушку, закрыл глаза. Шарф лежал рядом, пончик на тумбочке, открытка на одеяле, камень в лапе. Он чувствовал тепло. Не от шарфа. От них. От всех, кто пришёл. И это тепло было сильнее любой боли. Сильнее любого страха. Сильнее любой пули. Потому что пули убивают. А любовь — лечит. Дети вышли из палаты тихо, стараясь не шуметь. Рэй уже закрыл глаза, и они решили, что он спит. На самом деле он не спал. Он слышал, как они перешёптывались в коридоре, как кто-то споткнулся, как Харзы заворчали, а Лео шикнул на них. Они вышли на улицу. Солнце уже поднялось, туман рассеялся. Лес стоял зелёный, свежий, с капельками росы на листьях. Птицы пели, где-то вдалеке стучал дятел. — Куда пойдём? — спросил Лео. — К реке, — предложила Мила. — Там красиво. — А если там снайпер? — спросил Чит. — Снайпер ушёл, — ответил Бао. — Аликс и Томас прочесали лес. Никого не нашли. — Мог спрятаться, — сказал Спайк. — Мог, — согласился Лео. — Но мы пойдём не одни. Нас много. Они пошли к реке. Тропинка вилась между деревьями, вывела на поляну. Вода была прозрачной, холодной, с быстрым течением. На противоположном берегу стояли старые ивы, ветви которых свисали почти до самой воды. — Красиво, — сказала Алиса. — Ага, — кивнул Тиг. Они сели на траву. Кто-то снял обувь, опустил ноги в воду. Кто-то просто лежал на спине и смотрел в небо. Харзы отошли в сторону, но недалеко. Они тоже устали враждовать. Хотя бы на время. — Рэй поправится? — спросила Сиссабель. — Поправится, — ответил Лео. — Кляйнер сказал. — А если нет? — спросил Тату. — Поправится, — повторил Лео. — Должен. — А если он больше никогда не сможет ходить? — спросила Хлоп-хлоп. — Тогда мы будем носить его, — сказал Чит. — На руках. Или сделаем коляску. Или что-то ещё. — Он лев, — сказал Перси. — Львы не сдаются. — И мы не сдадимся, — добавил Бао. Они замолчали. Смотрели на воду, на небо, на лес. Думали о Рэе. О том, как он кричал прошлой ночью. О том, как Аликс держала его за лапу. О том, как Кляйнер зашивал раны. О том, как они стояли за дверью и слушали. И ничего не могли сделать. Только ждать. И надеяться. — Пойдёмте обратно, — сказал Лео. — Ему будет скучно одному. — А если он спит? — спросила Мила. — Тогда подождём, пока проснётся. Они встали, отряхнулись, пошли к лагерю. Тропинка вилась между деревьями, солнце светило в лица. Они шли молча, но это было не страшное молчание. Это было молчание друзей, которые понимают друг друга без слов. И которые знают, что вместе они смогут всё. Даже вылечить льва, которого подстрелил снайпер. Даже найти этого снайпера. Даже наказать его. Даже если для этого придётся идти до конца. Они пойдут. Потому что Рэй — их. И они не отдадут его никому. Ни снайперу. Ни Альянсу. Ни смерти. Ни даже боли, которая разрывала его тело на части. Они будут рядом. Всегда. Или не всегда. Как знать. Как знать. Они сидели у реки, наслаждались тишиной. Вода журчала, птицы пели, солнце светило. Харзы расположились чуть поодаль, на камнях. Спайк скучал, вертел головой, искал, чем бы заняться. В кустах, у самой воды, валялась монтировка. Старая, ржавая, но на вид крепкая. Спайк подошёл, присел на корточки, осмотрел. — Что это такое? — спросил он. — Железяка какая-то. Он попытался взять её одной лапой. Монтировка оказалась тяжёлой. Спайк напрягся, поднажал, но не рассчитал силы. Потерял равновесие, пошатнулся и, пытаясь удержаться, дёрнул монтировку в сторону. Та вылетела из рук, описала дугу и со всего размаха врезалась Мелкому по голове. Мелкий вскрикнул, схватился за ушибленное место, из глаз брызнули слёзы. — Ай... — проныл он, потирая шишку. Спайк замер. Остальные харзы замерли. Дети обернулись на шум. — Ты чего? — спросил Лео. — Ничего, — буркнул Спайк. — Просто… уронил. — Уронил? — Чит подошёл ближе, посмотрел на монтировку. — Это Гордона вещь. — А я почём знал? — огрызнулся Спайк. — Ты брата ударил, — сказал Бао, глядя на плачущего Мелкого. — Нечаянно, — ответил Спайк. — Я не хотел. — Нечаянно, — повторил Бао. — А если бы в глаз? Если бы убил? — Не убил бы, — Спайк опустил голову. — Она же тупая. — Не в этом дело, — сказал Лео. — Ты должен быть осторожнее. — Сам знаю, — буркнул Спайк. Он подошёл к Мелкому, потрогал его голову. — Сильно болит? — Ага, — всхлипнул Мелкий. — Пойдём к Кляйнеру. Он посмотрит. — Не надо, — ответил Мелкий. — Уже прошло. — Не прошло, — сказал Спайк. — Пойдём. Он взял брата за лапу и повёл к лагерю. Остальные харзы поплелись следом. Дети остались у реки. — Странные они, — сказала Мила. — Кто? — спросил Тиг. — Харзы. То дерутся, то мирятся. — Это семья, — ответил Лео. — В семье всякое бывает. — А у нас? — спросил Чит. — У нас есть семья? — Есть, — сказал Бао. — Мы. Они замолчали. Смотрели на воду, на небо, на лес. Думали о том, что, может быть, они действительно семья. Не по крови, но по духу. Не по рождению, но по выбору. Не по приказу, но по любви. И что эту семью не разорвать. Ни снайперу. Ни Альянсу. Спайк сидел на камне, скучал. Харзы разбрелись кто куда, дети разговаривали о своём, река журчала, птицы пели. Спайк чувствовал, что ещё немного — и он взвоет от безделья. — Скучно... — сказал он, вставая. Он начал бродить по берегу, заглядывать под кусты, ворошить камни. Искал хоть что-то, что могло бы развлечь его. И нашёл. Гравипушка лежала у корней старой ивы, наполовину засыпанная листьями и ветками. Спайк никогда не видел такого оружия. Массивное, с толстым стволом и странными набалдашниками. — А это что? — спросил он, приседая. Он попытался взять пушку одной лапой. Она даже не сдвинулась. Спайк напрягся, поднажал — ноль эмоций. Пушка будто приросла к земле. — Тяжёлая, — выдохнул он. — Ты чего? — спросил подошедший брат. — Да вот, нашёл чего-то. Поднять не могу. Второй брат подошёл, третий. Харзы окружили пушку, упёрлись лапами, натужились. — Раз, два, три! — скомандовал Спайк. Ничего не произошло. Пушка даже не шелохнулась. — Ещё раз! Снова ноль. — Да что ж такое! — Спайк выпрямился, вытер пот со лба. — Она что, приклеена? — Может, она не работает? — предположил один из братьев. — Работает, — раздался голос сзади. Харзы обернулись. Гордон стоял в трёх шагах, смотрел на них. Лицо его было спокойным, но в глазах читалась лёгкая усмешка. — Это ваше? — спросил Спайк, указывая на пушку. Гордон кивнул. Подошёл, наклонился, взял пушку одной рукой, поднял, перекинул через плечо. Харзы смотрели с открытыми ртами. — Как ты?.. — начал Спайк. Гордон не ответил. Просто развернулся и пошёл к лагерю. Харзы остались стоять, глядя ему вслед. — Сильный, — сказал один из братьев. — Ага, — кивнул Спайк. — Не то что мы. — Мы тоже сильные, — возразил другой. — Тогда подними, — сказал Спайк, указывая на место, где лежала пушка. Тот промолчал. — Ладно, — сказал Спайк. — Пойдёмте отсюда. А то ещё чего найдём. Они пошли к реке, к остальным. Спайк всё думал о Гордоне. О том, как тот легко поднял пушку, которую они вчетвером не сдвинули. О том, что он молчит, но всегда рядом. О том, что он не герой, но все его слушают. О том, что он странный. И, наверное, поэтому его уважают. Даже Харзы. Даже Спайк. Хотя он никогда в этом не признается. Ни себе. Ни другим. Никогда. Или когда-нибудь. Как знать. Как знать. Вода была спокойной. Река текла медленно, почти лениво, отражая бледное северное небо. Дети сидели на камнях у самого берега — кто-то болтал ногами в воде, кто-то просто смотрел на горизонт, где едва угадывались очертания лагеря. Спайк сидел чуть поодаль, ковыряя палкой гальку. — Скукотища, — буркнул он себе под нос. Никто не ответил. Рэй лежал в лагере, зашитый и перевязанный, с мутными глазами и редкими улыбками. Без него всё казалось… не таким. Тише. Серьёзнее. Спайк встал, прошёлся вдоль берега. И замер. Среди камней, наполовину присыпанная песком и тиной, лежала странная штука. Металлическая. С зазубринами. Похожая на яйцо, но грубее, тяжелее. Сверху — кольцо. Маленькое, плоское, соединённое с корпусом тонкой скобой. — Что это за штука? — громко спросил Спайк, наклоняясь. Бао, сидевший ближе всех к воде, поднял голову. — Что ты нашёл? — Не знаю, — Спайк уже тянул лапу к гранате. — Похоже на… не знаю. Железка какая-то. — Не трогай, — сказал Бао спокойно, но с той ноткой в голосе, которая обычно появлялась, когда он что-то понимал быстрее других. Спайк уже взял. Он поднял гранату, повертел в лапах. Тяжёлая. Холодная. На боку что-то выбито — цифры, буквы, он не умел читать такие надписи. — Спайк, отложи, — Бао встал с камня. — Да ладно, — фыркнул Спайк. — Она же старая. Смотри. Он сунул палец под скобу. — Стой… — Да что ты паникуешь? — Спайк дёрнул. Кольцо поддалось легко. Металлическая чека выскользнула, звякнув о камень. Спайк моргнул. — Ой. И кинул гранату вдаль. Неловко. Вразмах. Короткая дуга — граната перевернулась в воздухе два раза и плюхнулась в воду метрах в пятнадцати от берега. На секунду ничего не произошло. Потом — взрыв. Глухой, тяжёлый, плотный. Вода встала столбом, смешанная с песком, илом, мелкими камнями. Звук ударил по ушам — даже спустя мгновение в голове звенело. Взрослые бы узнали этот звук. Дети — нет. Дети просто вздрогнули все разом, как стая птиц, которую хлопнули в ладоши. Миля пригнулась. Лео схватил Тига за плечо. Чит оказался на ногах быстрее всех — уже стоял, всматриваясь в воду, где медленно опадал грязевой фонтан. Спайк стоял как вкопанный. Лапа всё ещё была вытянута вперёд, туда, где он кидал гранату. На берегу стало тихо. Бао подошёл к нему медленно, чеканя каждый шаг. Лицо у Бао было не злым. Оно было… уставшим. Очень уставшим для ребёнка. — Не трогай, — повторил он. Голосом, в котором не было крика. Только холодная, чистая правда. — Не трогай незнакомые предметы. Это граната. Она тебя убить могла. Спайк опустил лапу. — Я… я не знал. — Теперь знаешь, — сказал Бао и отвернулся к воде, где всё ещё расходились круги. Миля подошла и молча взяла Спайка за лапу. Тот не сопротивлялся. С реки тянуло гарью. Где-то вдалеке, в лагере, уже, наверное, слышали взрыв. Скоро прибегут взрослые. Будут ругаться. Или не будут. Спайк смотрел на воду и молчал. Впервые за долгое время ему не хотелось ничего говорить. Рэй появился на крыльце как призрак — бледный, шатающийся, с белой повязкой на животе, на которой уже проступало жёлто-розовое пятно. Опирался на перила одной рукой, второй прижимал к боку что-то невнятное. Дышал часто и мелко. Мила увидела первой. — Ты чего! — выкрикнула она, вскакивая с места. Глаза расширились от ужаса. — Тебе нельзя ходить! Лежать тебе нельзя! Хлоп-хлоп, сидевшая на ступеньках с книгой, подняла голову и захлопала крыльями-руками возмущённо: — Возвращайся немедленно! У тебя швы! Тебе доктор Кляйнер запретил! Рэй попытался улыбнуться. Получилось криво. — Ничего... — выдохнул он. Сделал шаг. Второй. Нога попала на край ступеньки, подломилась. Рэй дёрнулся, пытаясь схватиться за воздух, не нашёл опоры — и рухнул вниз. С лестницы. Три ступеньки, короткий полёт, глухой удар спиной о землю. И сразу — крик. Не детский всхлип. Не жалоба. Настоящий, взрослый, сорванный крик боли, от которого у Милы подкосились колени, а Хлоп-хлоп выронила книгу. Кровь проступила сквозь повязку мгновенно — ярко-красное пятно росло на глазах, расползалось по животу, капало на песок. Швы разошлись. Внутри что-то рвануло, затопило тело огнём. Рэй заорал снова. Сжался в комок. Лапы вцепились в землю. Дверь распахнулась. Аликс вылетела как ураган — растрёпанная, в майке, без брони, с одним пистолетом на поясе. Она не бежала. Она телепортировалась через крыльцо и уже стояла на коленях рядом с Рэем, прижимая ладони к животу, сдерживая то, что не должно было вылезать наружу. — Я же сказала! — голос Аликс был жёстким, рваным, но в нём дрожала паника. — Не ходить! Лежать! Лежать, мать твою! Она взглянула на Милу: — Бегом за Кляйнером! Живо! Мила сорвалась с места быстрее, чем любой супергерой. Рэй уже не кричал. Он смотрел в небо мутными глазами и тихо, очень тихо дышал. Кровь всё равно шла. Аликс сжимала зубы так, что скулы побелели. — Держись, маленький, — прошептала она. — Только держись. Его доставили в палату на носилках, сколоченных из досок и старой простыни. Рэй не кричал уже — только тихо постанывал, когда носилки качнулись на пороге. Глаза были закрыты. Лапы — холодные. Кляйнер стоял у операционного стола, натягивая перчатки. Увидел повязку, пропитанную насквозь, кровавые разводы на животе пациента, и устало, очень устало выдохнул: — Опять... В этом одном слове было всё: и бесконечная череда раненых детей, и война, которая не щадит никого, и собственная беспомощность старого учёного, который должен латать то, что разрывают пули и осколки. — Свет дайте, — сказал он медсестре из повстанцев. — Иглу. Нитки. Больше анестезии — его там не осталось. Аликс стояла в дверях, скрестив руки на груди. Она не плакала. Не ругалась. Просто смотрела, как Кляйнер срезает грязную повязку, промывает рану, достаёт пинцетом кусочки грязи, которые набились туда при падении. Рэй дёрнулся раз, другой, потом провалился в беспамятство — то ли от боли, то ли от лекарств. Спустя некоторое время — два часа, три, Рэй не считал — всё кончилось. Кляйнер отступил от стола, стянул окровавленные перчатки и бросил их в ведро с известкой. — Зашили, — сказал он глухо. — Положите его. И привяжите к кровати, если понадобится. Второй раз он этого не переживёт. Его положили. Та же палата. Те же серые стены. Та же узкая койка с жёстким матрасом. Рэй лежал на спине, укрытый до пояса тонкой простынёй. Новая повязка — белая, чистая, без единого пятна. Пока. Дыхание — ровное. Лицо — спокойное. Только лапы иногда вздрагивали во сне, будто он всё ещё падал с той проклятой лестницы. В палату никто не заходил. Миле запретили. Бао сказал — пусть отлежится. Аликс дежурила в коридоре, прислонившись к стене, сжимая в руке разряженный пистолет. Она не спала. Не спала и Рэй. Открыл глаза, когда в окно начало светить бледное утро. Посмотрел в потолок. Пошевелил пальцами — всё на месте. Живот болел, но уже не так, как тогда. Терпимо. — Живой, — прошептал он сам себе. Голос был хриплым и чужим. Закрыл глаза. В коридоре кто-то тихо плакал. Рэй не стал спрашивать кто.