Flowers

Джеджи 13 лет, Чонсону — 17.       В больших розовых наушниках играет весёлая песня любимой к‑поп‑группы Джеджи. Она покачивает головой в такт мелодии, отчего волосы, собранные в высокий хвост, скользят по спине.       Солнце в субботнее утро кажется девчонке особенно ярким, и внутренняя батарейка не позволила ей долго лежать в кровати. И вот уже полдня Джеджи сидит за мольбертом. Белое полотно покрывают жёлтые, зелёные и чёрные мазки: перед ней раскинулось поле ярких подсолнухов. Солнечные лучи, просачивающиеся через полупрозрачный тюль, словно подсказывали воображению именно эти цветы.       Настроение взмывает ввысь. Джеджи плавно скользит кистью по холсту, тщательно вырисовывая сердцевину особо крупного подсолнуха. Внутри от предвкушения завтрашнего похода в кино с Пак Соа, лучшей подругой, будто трепещут крылышки бабочек. Она так долго ждала выхода мелодрамы, что теперь едва сдерживается, чтобы не запрыгать на месте. Когда в наушниках начинается припев, Джеджи не сдерживается и весело подпевает под нос, превратив кисть в импровизированный микрофон.       — …джи! Джеджи! — сквозь сладкий голос певца девчонка слышит надоедливый голос брата и замолкает.       Резко стягивает наушники, оставляет их висеть на шее и разворачивается на стуле, скорчив недовольную гримасу.       Шим Джеюн — надоедливый, неугомонный братец. Он одет в баскетбольную форму, щёки немного покраснели, а волосы липнут к вспотевшему лбу.       — Чего тебе? — бурчит Джеджи и складывает ладони на спинке стула. Пальцы испачканы краской, которая, кажется, уже давно впиталась в кожу.       — Чего тебе! — передразнивает её Джеюн, нарочито пискляво искажая голос. Джеджи закатывает глаза и цокает языком. — Ко мне пришёл друг. Пак Чонсон! Идём, я тебя познакомлю. Он крутой пацан!       Девчонка на мгновение поджимает губы, задумчиво глядя в сторону, но всё равно кивает — любопытство берёт верх. Джеюн нечасто приводит друзей домой, и потому Джеджи искренне хочется понять, что в этом мальчишке такого особенного.       Она откладывает кисть на палитру, небрежно вытирает пальцы о джинсовый сарафан, который любит надевать во время рисования, и встаёт из‑за мольберта.       — Ладно, — бубнит она, следуя за братом. — Надеюсь, он не такой надоедливый, как ты. Джеюн толкает дверь в свою комнату и широко улыбается:       — Чонсон, это моя сестра Джеджи. Джеджи, это мой друг Пак Чонсон.       Джеджи замирает на пороге. Её губы чуть приоткрываются, когда она видит парня перед собой: высокий, тоже в баскетбольной форме, но на нём она сидит куда лучше, чем на брате; волосы аккуратно уложены, будто они и не играли несколько часов подряд на площадке. А глаза… Тёмно‑карие, почти чёрные. И такие серьёзные, что Джеджи кажется: Чонсон на несколько лет старше её брата, хоть они и ровесники.       Чонсон слегка наклоняет голову, разглядывая девчонку в белой футболке и джинсовом сарафане, перепачканном краской. Передние пряди её волос заколоты разноцветными заколками, а на щеке виднеется пятно жёлтой краски — такой же, как подсолнух в его руке.       Стоп. Подсолнух?       — Приятно познакомиться, Джеджи, — произносит он. Голос у него низкий, спокойный, совсем не такой, как у прочих друзей Джеюна. — Держи. Это тебе.       Джеджи не верит своим глазам. В руке Чонсона — настоящий подсолнух: крупный, с чуть опущенными лепестками. Ярко‑жёлтые лепестки контрастируют с чёрной футболкой парня, а сердцевина кажется почти шоколадной.       — Кажется, она сейчас упадёт в обморок, — прыскает себе под нос Джеюн, глядя на застывшую сестру. — Земля вызывает Джеджи!       — Это… мне? — Джеджи шепчет так тихо, что сама едва слышит свой голос. Бабочки, и прежде порхавшие где‑то в животе, теперь будто пустились в бешеный пляс. Ей впервые дарят цветы, и не просто цветы, а подсолнухи!       Она осторожно берёт цветок за крепкий стебель — он ещё влажный у основания, видимо, Чонсон совсем недавно его срезал. Прижимает подсолнух к себе и поднимает взгляд на парня: его губы растягиваются в лёгкой улыбке.       — Спасибо! Я… Я как раз сейчас рисую подсолнухи. Хочешь… хочешь посмотреть?       Она сама удивляется своей смелости. Щёки быстро краснеют — то ли от смущения, то ли от радости.       — Да, пойдём, — соглашается он быстро. Джеджи даже теряется: она вовсе не была уверена, что Чонсон захочет взглянуть на её картину.       Забыв обо всём на свете, она разворачивается на носочках и несётся в свою комнату. Чонсон идёт следом, а Джеюн бормочет что‑то о том, что принесёт напитки и закуски.       — Вот, — она указывает рукой на холст, второй по‑прежнему прижимая к себе подаренный цветок. Сердце бешено колотится где‑то под рёбрами, пока Чонсон внимательно разглядывает картину. — Она ещё не закончена… Осталось поработать над деталями и тенями, но основное уже готово.       — Это красиво, Джи, — произносит парень, переводя на Джеджи мягкий взгляд. — У тебя настоящий талант.       Внутри всё трепещет, словно тысячи невесомых крыльев взмахнули разом.

***

Джеджи 14 лет, Чонсону — 18.       Кровь. На белых трусиках Джеджи отчётливо видны несколько капель.       Первые месячные? Почему именно сейчас?       Живот болел с самого утра, но Джеджи не обращала внимания. Может, расстройство кишечника? Больше ведь ничего не беспокоит… Но вряд ли из‑за расстройства на нижнем белье появится кровь, правда?       Сердце заходится в быстром ритме от страха. Что делать? Соа заболела, её нет в школе. Обратиться к одноклассницам? Они не станут смеяться… Или всё‑таки станут? А вдруг на серой юбке останется пятно? Она же опозорится на всю школу.       Джеджи надевает бельё обратно, чувствуя, как холодные капли неприятно липнут к коже. Выходит из кабинки на дрожащих ногах, подходит к зеркалу и поворачивается: крошечное пятно крови выделяется на светло‑серой школьной юбке.       На глаза наворачиваются слёзы. Перемена начнётся через несколько минут — все увидят!       Она умывается холодной водой. Не время паниковать. Спрячется где‑нибудь, незаметно прошмыгнёт в класс, заберёт вещи и побежит домой. Ничего страшного. Никто не заметит этого позора.       Только Джеджи открывает дверь и устремляется к укромному месту под лестницей, как резко врезается во что‑то — точнее, в кого‑то.       У неё ощущение, будто организм сейчас отключится от стресса. Она уже готова упасть и разрыдаться от стыда, как слышит знакомый голос:       — Джи?       Она поднимает голову и встречается с обеспокоенным взглядом Чонсона. Глаза мгновенно наполняются слезами, голос дрожит:       — Чонсон… — шепчет она, чувствуя, как ком подступает к горлу.       Он сразу понимает: что‑то не так. Лицо бледное, губы дрожат, слёзы вот‑вот скатятся по щекам. Внутри что‑то сжимается от беспокойства за сестру лучшего друга.       — Что с тобой? Тебя кто‑то обидел? — он наклоняется ниже, вглядываясь в светло‑карие глаза.       — Нет… нет. Чонсон, у меня… — она говорит так тихо, что парню приходится напрячь слух. Волна неловкости накрывает с головой — стоять на месте становится тяжело, не то что говорить. Но она чувствует: Чонсон поможет. Это же Чонсон. Её опора. — У меня начались… месячные, — последнее слово почти теряется в прерывистом вздохе.       Чонсон замирает на мгновение. Он внимательно изучает растерянное лицо Джеджи, в голове стремительно выстраивается план, такой, чтобы не усилить смущение девчонки. Точнее, уже не девчонки, а девушки.       — Понятно, — спокойно говорит он. Голос звучит так ровно, что Джеджи невольно делает глубокий вдох. — Не волнуйся. Сейчас что‑нибудь придумаем.       Он снимает чёрную толстовку, накидывает на Джеджи — она невольно вдыхает его цветочно‑древесный аромат — и быстро завязывает рукава на её талии.       — Но… твоя толстовка…       — Ничего страшного, — он мягко улыбается. — Пойдём, я провожу тебя в медпункт.       — Нет! — Джеджи отступает на шаг. — Там же… Там медсестра. Она спросит…       — Джи, — спокойно произносит Чонсон, кладёт руки на её подрагивающие плечи и наклоняется, глядя прямо в глаза. У Джеджи перехватывает дыхание. — Это нормально. Все женщины через это проходят. И ничего стыдного тут нет. Медсестра не станет тебя смущать, она всё поймёт и подскажет, что делать. Хорошо?       — Хорошо, — Джеджи кивает. Если это говорит Чонсон, значит, это правда.       Толстовка достаёт до колен, и Джеджи больше не тревожится, что кто‑то увидит пятно на юбке. Чонсон идёт рядом, и паника постепенно отступает, словно отпускает цепкие пальцы.       — Иди. Ничего не бойся, — произносит Чонсон, когда они останавливаются у медицинского кабинета. — Тебя подождать?       — Нет… Нет, не надо. Иди на уроки, — быстро тараторит Джеджи. И так отняла у него время своими проблемами. Не хочет, чтобы у парня возникли трудности из‑за неё. — И спасибо, Чонсон. Без тебя я… Даже не знаю, что бы делала.

***

      Джеджи лежит в своей комнате под толстым пуховым одеялом. В руках — большая кружка тёплого какао, на ноутбуке запущена последняя серия дорамы, а жёлтая гирлянда над кроватью создаёт атмосферу уюта и покоя. После пережитого стресса это было необходимо.       В дверь кто‑то тихо стучится. Скорее всего, мама хочет проверить, всё ли с ней в порядке. Женщина почти расплакалась, когда узнала, что у её дочери начались первые месячные.       — Заходи, — чуть громче обычного произносит Джеджи, чтобы за дверью было слышно.       Дверь медленно приоткрывается. Спустя несколько секунд из‑за неё появляется улыбающееся лицо Чонсона.       Джеджи почти подскакивает от неожиданности. Отставляет кружку на прикроватную тумбочку, садится ровнее и спускает одеяло к ногам.       — Я войду? — спрашивает он.       — Конечно‑конечно, — быстро произносит девушка, торопливо приглаживая растрёпанные волосы и слегка краснея.       Чонсон заходит в комнату, не прикрывая за собой дверь. Руки держит за спиной — это заставляет Джеджи насторожиться, а сердце — пропустить удар. Но оно тут же начинает биться вдвое быстрее, когда парень вытягивает руку: в ладони лежит небольшой букетик лаванды.       Джеджи замирает на мгновение, задерживает дыхание и приоткрывает губы от удивления.       — Это тебе, — мягко говорит Чонсон. — Лаванда успокаивает. Ты сегодня очень переживала.       — Чонсон… — шепчет она, осторожно беря букет. Пальцы чуть дрожат, когда касаются мягких стеблей. — Спасибо…       У Джеджи перехватывает дыхание. В груди разливается тепло — не такое, как раньше, когда она просто любовалась им издалека. Теперь это что‑то иное: благодарность, доверие, ощущение защищённости. Взгляд невольно задерживается на его лице, а уголки губ сами собой чуть приподнимаются в робкой улыбке.

***

Джеджи 15 лет, Чонсону — 19.       Солнце уже давно скрылось за горизонтом, а освещение в школьных коридорах оставляет желать лучшего — тусклые лампы отбрасывают дрожащие тени на стены. Прижав к животу папку с рисунками, Джеджи торопливо идёт к выходу, мысленно браня себя за то, что потеряла счёт времени, доводя натюрморт до идеала.       В голове невольно всплывают кадры из фильма ужасов, который они с Соа посмотрели на прошлых выходных: маньяк с ножом, искажённое гримасой ужаса лицо жертвы… Джеджи ёжится и ускоряет шаг, стараясь отогнать пугающие образы. Икры ног начинает жечь от быстрой ходьбы, но бежать она не решается: вдруг откуда ни возьмись появится дежурный со своим пронзительным свистком?       Джеджи уже видит свет фонаря за стеклянной дверью и устремляется к нему, словно мотылёк к пламени, но знакомый голос заставляет её резко остановиться:       — Джеджи, привет!       Она сразу узнаёт его — Чон Минхи. Он на год старше, тоже ходит в художественный класс, хотя, мягко говоря, успехи в рисовании у него скромные. Сегодня, кстати, его в школе не было.       Джеджи вряд ли обратила бы на него внимание, если бы Минхи не признавался ей в симпатии и не звал на свидание — раз, наверное, с десяток. Она даже подумывала согласиться, но при мысли о неловкой прогулке внутри всё сжималось, и она отправляла очередной вежливый отказ.       — Привет, Минхи! — Джеджи тормозит и поворачивается к парню. Тот стоит у окна, засунув руки в карманы джинсов. — Ты что тут делаешь?       — Ждал тебя, — его прямой ответ заставляет девушку нахмуриться и инстинктивно отступить на полшага назад. Пальцы, испачканные краской, крепче сжимают края папки.       — Эм… Зачем? — голос чуть подрагивает.       Губы Минхи растягиваются в ухмылке, которая кажется Джеджи неприятной. Он делает широкий шаг в её сторону.       — Я соскучился, — протягивает он, наклоняя голову к правому плечу.       Внутри у Джеджи тревожно звенит сигнал опасности. Что‑то не так: взгляд у него странный, поведение напряжённое, неестественное. Нужно уходить.       — Мне надо идти. Меня брат ждёт, — тихо произносит она и бросает быстрый взгляд в сторону двери. Едва успевает сделать шаг, как Минхи преграждает путь.       — Джеюн на тренировке. Не обманывай меня, Джеджи.       Отступая назад, Джеджи морщится, когда спина упирается в холодную стену. Сердце колотится где‑то в горле, так громко, что, кажется, его стук отдаётся эхом в пустом коридоре.       — Минхи, мне правда пора, — голос дрожит, но она старается говорить твёрдо. — Ты… ты меня пугаешь.       Обветренные губы Минхи растягиваются в широкой улыбке. Он сокращает оставшееся между ними расстояние и упирается руками в стену по обе стороны от головы Джеджи. Она вздрагивает, невольно приподнимается на носочки, будто пытаясь вжаться в стену, и почти перестаёт дышать.       — Почему пугаю, Дже‑еджи? — его интонация до жути напоминает маньяка из фильма. — Не бойся меня.       Он наклоняется ближе, прижимается носом к виску и с шумом втягивает запах её шампуня.       Джеджи съёживается. Дрожь, похожая на ледяные лапки паука, пробегает вдоль позвоночника. Ей хочется исчезнуть, сжаться до размера атома и улететь прочь отсюда.       — Уйди… — еле выдавливает она.       — Такая красивая, Дже‑еджи, — одержимо шепчет Минхи. — Так вкусно пахнешь… Ну почему ты меня отталкиваешь, а? Я же так тебя люблю… Уже давно. Будь со мной, Джеджи. М‑м?       Он протягивает руку, кладёт ладонь ей на макушку и начинает гладить, тяжело дыша. Джеджи не видит его взгляда, глаза по‑прежнему зажмурены, но отчётливо представляет этот пугающий, лихорадочный блеск в его глазах.       Она громко всхлипывает, когда Минхи прижимается ещё ближе. Руки, судорожно сжимающие папку, упираются в его грудь. Его прерывистое дыхание опаляет бледную щёку девушки. Губы…       — Эй! — громкий голос заставляет Минхи замереть, а Джеджи — открыть глаза. Этот голос она узнала бы из тысячи: он звучит ровно и настолько холодно, что Джеджи невольно ёжится.       Она поворачивает голову одновременно с застывшим Минхи.       В конце коридора стоит Чонсон. Его фигура чётко вырисовывается в тусклом свете ламп. Он не спешит, но каждый шаг дышит решимостью.       Минхи тяжело сглатывает и отступает на несколько шагов назад.       От облегчения Джеджи едва не плачет. Она срывается с места и подбегает к Чонсону, встаёт напротив и поднимает на него перепуганный взгляд. Он замирает, сжимает челюсти — взгляд такой острый, что, кажется, им можно порезаться.       — Он что‑то сделал? — напряжённо спрашивает Чонсон и переводит яростный взгляд на Минхи, который словно прирос к полу.       — Нет… Не успел, — шепчет Джеджи, всё ещё дрожа от пережитого.       — Останься здесь. Я поговорю с ним и приду за тобой, хорошо?       — Чонсон… — пытается возразить Джеджи, но умолкает, встретившись с его взглядом. — Хо… хорошо.       Джеджи следит, как Чонсон направляется к Минхи — руки в карманах толстовки, походка спокойная, но твёрдая. Он коротко кивает в сторону входной двери и ждёт, пока тот выйдет. Минхи бросает последний взгляд на Джеджи, она тут же отводит глаза, и, опустив голову, выходит на улицу. Дверь за ними закрывается с глухим стуком.       И Джеджи наконец может выдохнуть.       Несмотря на то что внутри всё ещё дрожит от остаточного страха, в груди разливается тепло. Чонсон её спас. Её герой.