Flowers

Джеджи 16 лет, Чонсону — 20.       Он не поздравил. Чонсон не поздравил.       Сегодня у Джеджи день рождения — ей исполнилось шестнадцать. Она надела красивое розовое платье, уложила длинные волосы в аккуратную причёску, на этот раз обойдясь без привычных разноцветных заколок. Принимала поздравления от родителей, Джеюна и Соа, то и дело поглядывая на входную дверь.       Он же обещал. Чонсон обещал прийти.       Разочарование давит на грудь, словно тяжёлый булыжник. До конца дня осталось всего двадцать минут.       Джеджи уже переоделась в пижамную футболку и шорты, собрала волосы в хвост и смыла макияж. Родители спят, а Джеюн увлечённо играет в какую‑то видеоигру у себя в комнате на втором этаже. На кухне тихо — лишь едва слышное гудение холодильника нарушает тишину, да ещё кусок клубничного торта одиноко лежит на столе рядом с ней.       Она без аппетита ковыряет вилкой мягкий бисквит. Телефон лежит рядом, но чёрный экран остаётся тёмным — ни звонка, ни сообщения.       В груди жжёт — это не просто разочарование, а острая, колючая обида. Она так ждала этого момента, представляла, как Чонсон увидит её в красивом платье, поздравит, может, даже подарит цветы… Но он, выходит, забыл?       На глаза наворачиваются слёзы. Джеджи хочет…       Тихий стук.       Джеджи замирает.       Ещё один.       Она встаёт со стула и медленно подходит к входной двери. Открывает. На пороге стоит Чонсон.       — Джи, — тихо произносит он, — прости… Дома были проблемы…       — Что случилось? — взволнованно спрашивает Джеджи. Она знает, что его папа серьёзно болеет. — Что‑то с папой?       — Да… Уже не важно. Прости, что не смог прийти.       — Ничего, Чонсон, — она слегка улыбается и пропускает парня внутрь.       Чонсон заходит, трясёт головой, поправляя чёлку, которая всё норовит упасть на глаза. Затем вытаскивает руки из‑за спины — и перед Джеджи возникает букет белых маргариток. Она задерживает дыхание: белоснежные бутоны словно светятся в полумраке комнаты. Осторожно протягивает руку и берёт букет, нечаянно задевая холодные пальцы Чонсона. От этого мимолётного прикосновения внутри что‑то трепетно вздрагивает. Джеджи поднимает взгляд на парня, но тут же опускает глаза и прикусывает губу.       — Я… Я ждала тебя, — шепчет она. Тишина вокруг будто заставляет говорить тише.       — Я знаю, Джи, — мягко отвечает Чонсон. — Прости…       Он скользит взглядом по её лицу. В свете фонаря, пробивающемся через окно, заметен нежный румянец на щеках Джеджи, а короткие пряди слегка волнистых волос обрамляют её аккуратное, почти кукольное лицо.       Джеджи красива до того, что в груди что‑то сжимается до боли под рёбрами. Всегда была такой.       И в тринадцать лет, и в шестнадцать… Шестнадцать чёртовых лет. Это так мало.       За три года она изменилась. Из худощавого подростка Джеджи превратилась в стройную девушку с осиной талией, округлыми бёдрами и небольшой грудью. Конечно, Чонсон это заметил. Сложно не бросить взгляд вслед Джеджи, когда она проходит мимо них с Джеюном, когда те увлечённо играют в приставку, на кухню, чтобы попить воды или перекусить. Сложно не задержаться взглядом на её фотографиях в профиле, где она позирует в нежных платьях.       Но шестнадцать лет…       — Чонсон, — его сердце пропускает удар, когда он слышит мягкий голос Джеджи. То, с какой интонацией она произносит его имя, заставляет нервничать. — Я тебя люб…       — Стоп, — Чонсон резко прерывает её, чуть громче, чем хотел. Голос звучит почти резко, но в глазах нет злости, только паника. — Не говори, Джи…       — Но почему? — в её округлившихся глазах стоят слёзы.       Внутри всё будто замирает с каждой секундой. Сказочный замок рушится на глазах. Ещё минуту назад сердце трепетало: он приехал, подарил цветы, ему совестно, что заставил её ждать. Разве это ничего не значит? Разве это не любовь?       — Джи, — он тяжело выдыхает и поднимает глаза к потолку. В груди отчего‑то больно, словно что‑то сдавило. — Не надо. Ты же понимаешь, что ничего…       — Нет, — голос ломается от обиды, — не понимаю. Чонсон, я не понимаю! Почему мне нельзя люб…       — Тихо, — шепчет Чонсон. Он делает шаг вперёд и берёт Джеджи за плечи. — Послушай меня, Джи. Хорошо?       Она смотрит на него снизу вверх, и в её глазах столько боли и непонимания, что Чонсон готов рассыпаться в пыль, лишь бы не видеть этого взгляда. Лишь бы не нести его в себе всю оставшуюся жизнь. А маленькая слезинка, скатившаяся по фарфоровой щеке, будто пронзает его насквозь.       — Ты ещё совсем юная. Шестнадцать лет — это время мечтать, учиться, жить свободно и без забот. А я… Я уже взрослый. И я не смогу дать тебе того, что ты достойна. И ещё… — он делает паузу, смотрит ей прямо в глаза. — Твой брат — мой лучший друг. Единственный друг. Я не стану делать ничего, что может это разрушить.       — Но Чонсон… — жалобно выдавливает из себя Джеджи, — а как же я? — Пальцы сильнее сжимают букет маргариток.       Она на секунду отворачивается — только чтобы положить букет на стол. Затем обхватывает Чонсона за шею и прижимается всем дрожащим телом.       Чонсон замирает. Руки, безвольно висящие вдоль тела, непроизвольно сжимаются в кулаки. Лавандовый аромат Джеджи окутывает его целиком. Холодный нос, уткнувшийся в ключицу, заставляет потерять связь с реальностью.       — Не двигайся. Пожалуйста, — шепчет Джеджи. Дрожит — так сильно, что кажется, вот‑вот рассыплется. — Не отталкивай. Только один раз. Не отталкивай меня.       Она встаёт на носочки и целует — отчаянно прижимается губами к его губам.       Сука.        Как удар под дых. Дыхание перехватывает. Он знает: должен отстраниться, остановить Джеджи — она ещё слишком юна для этого… Но её губы сладкие, со вкусом клубничного торта. Горячие и до безумия мягкие.       Чонсон едва заметно шевелит губами. Отвечает. Всего на секунду целует в ответ. Всего секунда. Капля в море по сравнению с тремя годами мечтаний Джеджи об этом мгновении. Но внутри всё взрывается: будто тысячи бабочек разом взмахнули крыльями.       Он отстраняется, кладёт руки на плечи Джеджи и отступает на шаг.       Тишина становится почти осязаемой, такой вязкой, что Джеджи кажется: если сожмёт руки в кулаки, то уже не сможет их разжать. Оборванная надежда горит на губах ярким пламенем.       Чонсон делает ещё шаг назад. Словно боится Джеджи. Словно она способна его сломать. Разрушить.       — Джи, — голос звучит надломленно, хрипло, — я…       — Просто уйди, — тихо произносит она.       Джеджи отворачивается. Не в силах смотреть ему в глаза, обхватывает себя руками и опускает голову. Ждёт, пока он уйдёт.       Не уходи. Пожалуйста, не уходи.       Входная дверь закрывается с негромким хлопком.       Джеджи падает на колени и заходится в приглушённых рыданиях, закрывая лицо ладонями, на которых ещё остался едва уловимый запах Чонсона.

***

Джеджи 19 лет, Чонсону — 23.       — Их не должно быть дома, — хихикает Джеджи, крепче придерживая шатающуюся от выпитого алкоголя Соа.       Сегодня они впервые заказали соджу в кафе неподалёку от дома. Возраст позволяет, да и повод подходящий: сдали национальный экзамен, к которому готовились не покладая рук. Результаты придут лишь через несколько дней, но само осознание, что школа наконец позади, дарит головокружительное чувство свободы.       — А родители? — хмурит брови Соа. Дверь перед ней двоится, и она никак не может решить, в какую войти, чтобы не врезаться головой в стену.       — Соа‑а, — хохочет Джеджи, запрокидывая голову назад, — они уехали в Пусан год назад.       — Точно! — кивает Соа, и её очки съезжают на кончик носа.       Сосредоточившись, Джеджи вводит код от входной двери и довольно хмыкает, когда замок издаёт короткий писк — верный знак, что код введён правильно. Она открывает дверь, пропускает Соа вперёд и сама заваливается внутрь, неловко запнувшись о порог.       — Зачем вообще нужны пороги?! — возмущается Джеджи. Разворачивается к двери и несколько раз пинает ни в чём не повинную преграду. — На тебе! Идиотский…       — Джеджи! — напряжённо тянет Соа.       — Что? Он сам виноват!       — Джеджи!       Веки Джеджи распахиваются так широко, что, кажется, глаза вот‑вот выкатятся и укатятся под диван. Она замирает с приподнятой ногой, услышав голос брата, затем осторожно ставит её на пол и медленно разворачивается на пятках, стараясь не покачнуться. Бросает взгляд на Соа: та, вытянувшись в струнку, изо всех сил пытается удержать равновесие. Джеджи прыскает от смеха, но тут же берёт себя в руки, возвращает лицу серьёзное выражение и переводит взгляд на Джеюна. Тот сидит на диване с джойстиком в руках. Рядом с Чонсоном.       — Привет, братик! — почти пищит она, растягивая губы в улыбке. — А ты чего дома? У вас же были планы… — Джеджи хмурится, пытаясь вспомнить, и размахивает руками. — Какие‑то там дела…       От этих движений у Соа начинает кружиться голова ещё сильнее.       — Кажется, меня сейчас стошнит, — бурчит она, зажимая рот ладонью.       Глаза Джеюна округляются. Он отбрасывает джойстик на диван, подбегает к Соа, кладёт руку ей на спину и мягко подталкивает в сторону туалета, пока девушка борется с позывами.       Джеджи тихо хихикает, слыша приглушённые ругательства брата, но быстро берёт себя в руки и переводит взгляд на Чонсона. Тот всё это время не сводил с неё глаз.       За три года они обменялись парой десятков фраз, не больше. Только если вынуждали обстоятельства. Джеджи сознательно избегала парня, и это неплохо получалось.       За это время у Чонсона успела появиться девушка, и так же быстро исчезнуть спустя полгода. Шесть месяцев тихой ревности со стороны Джеджи: она старательно гасила это чувство в себе, не позволяя ему прорваться наружу.       — Эм… привет, — она неловко поднимает ладонь, шевелит пальцами и тут же прячет руку за спину.       — Привет, — отвечает Чонсон, едва заметно ухмыляясь. — Какой повод?       Джеджи хмурит брови, собирая мысли в кучу и пытаясь понять, что он имеет в виду. Чонсон еле сдерживает улыбку, готовую расплыться на лице. Короткие волосы, которые Джеджи недавно подстригла до подбородка, слегка взъерошены. Щёки румяные, а губы, кажется, стали ещё чуть более припухлыми от алкоголя.       Она стала ещё красивее.       — А‑а, — наконец тянет она, — мы сдали экзамен сегодня. Решили отпраздновать… В первый раз попробовали соджу. Эффект сногсшибательный, — Джеджи указывает пальцем на дверь, за которой скрылись Соа с Джеюном, и заливается громким смехом.       Губы Чонсона подрагивают. Смех девушки настолько заразительный, что ему хочется рассмеяться вместе с ней, окунуться в её веселье, разделить это лёгкое, пьянящее ощущение.       Но он молчит. Просто смотрит.       — Ладно… — прерывает себя Джеджи. — Я пойду… Скажи, пожалуйста, Джеюну, чтобы он отвёл Соа ко мне в комнату.       Чонсон кивает и закусывает нижнюю губу. Вздрагивает, когда Джеджи запинается за край ковра и едва не валится на пол. Он тут же поднимается и подбегает к девушке, когда она пошатывается на третьей ступеньке лестницы. Чонсон успевает подхватить её за локоть, не давая окончательно потерять равновесие. Его пальцы мягко, но уверенно сжимают её руку.       — Осторожнее, — тихо говорит он. Джеджи чувствует, как от его голоса по спине бегут мурашки. — Я тебя провожу.       — Не надо.       Джеджи выдергивает руку так резко, что снова теряет устойчивость. Заваливается вбок, но Чонсон вновь успевает её поймать, на этот раз за талию, и прижимает к себе.       Дыхание перехватывает у обоих. Джеджи смотрит на него снизу вверх, вдыхает знакомый цветочно‑древесный аромат, растворяется в тепле его тела. Сердце болезненно сжимается: она так соскучилась…       Желваки Чонсона играют от напряжения. Он стискивает зубы так сильно, что становится больно, но не больнее, чем в груди.       Такая глупая. Глупая Джеджи.       Алкоголь туманит разум. Иначе как объяснить то, что девушка разворачивается в руках Чонсона, прижимается к его крепкому телу и укладывает голову ему на плечо?       Пальцы Чонсона напрягаются, чуть сильнее впиваясь в спину Джеджи. Веки невольно прикрываются, когда ноздри заполняет тонкий аромат лаванды, исходящий от неё.       Джеджи чуть приподнимает голову, и её дыхание касается его шеи. Чонсон ощущает это, словно электрический разряд, пробегающий вдоль позвоночника. Её глаза, чуть затуманенные алкоголем, смотрят прямо в его — в них столько тоски, столько невысказанного, что у Чонсона перехватывает дыхание.       Нет. Она не повторит той ошибки. Ошибки, которая стоила ей сердца.       Затаив дыхание, Джеджи отстраняется первой. Смотрит на Чонсона неожиданно серьёзным взглядом, сглатывает, набираясь смелости.       — Знаешь, Чонсон, — говорит тихо, но твёрдо, — я люблю тебя так долго, что, кажется, уже ненавижу.       Он застывает. Слова Джеджи бьют в самое сердце. Резко, точно и без предупреждения. Губы приоткрываются, будто он хочет что‑то сказать… Но не успевает.       Дверь в комнату Джеджи закрывается с грохотом. С треском ломая ребра Чонсона.