Онсен

Утро в Конохе всегда наступало раньше, чем того требовал здравый смысл. Сегодня деревня казалась теснее обычного. Среди местных то и дело мелькали чужие повязки, незнакомые голоса царапали слух. Он помнил, как вышел из квартиры и, зачерпнув воды из фонтанчика, хлебнул её так, будто она могла дать мудрость, молодость, свободу или наложницу. Над деревней медленно плыли облака. Начиналась их миссия. Коноха знала об этом. И потому вела себя немного странно: слишком внимательно прислушивалась к шагам, дольше обычного всматривалась в небо и охотно наполняла улицы шумом, словно боялась оставить хоть одно место незанятым. Он предпочитал держаться на периферии — там, где легче наблюдать, чем становиться частью происходящего. Сакура же была чем-то вроде центра притяжения. Люди сами собирались вокруг неё, подчиняясь слабой, но неумолимой гравитации. Гаражисты, носильщики, рассыльные, туристы с обгоревшими плечами, бездельники у лапшичной — вся эта разношёрстная публика постепенно оказывалась на расстоянии вытянутой руки от неё. При всей своей почти детской внешности Сакура излучала странное, трудноуловимое сияние. Это свечение действовало на окружающих безотказно. Со стороны это могло бы показаться лестным. Если бы не вызывало ревность. Он давно заметил за собой эту способность, будто память, вместо того чтобы тускнеть, начинала ревновать вместе с ним. Рин тоже притягивала людей. Она была на несколько месяцев моложе него. Её родители, Нохара, были щепетильны в отношении приличий. Мозги у них были настроены в тон подросткам того времени и той среды. Она мечтала быть сестрой милосердия в какой-нибудь голодающей деревне, он — знаменитым шиноби. То, что случилось между ними, было не громким, не красивым, скорее неловким, почти болезненным. Слишком быстрым для осознания и слишком глубоким, чтобы от него можно было отмахнуться. На мягкой траве, в нескольких шагах от старших, они валялись всё утро в оцепенелом исступлении любовной муки и пользовались всяким изъяном пространства, чтобы прикоснуться друг к другу: её рука, сквозь траву, подползала к нему, двигалась ближе, переставляя узкие пальцы; затем её перламутровое колено отправлялось в то же неосторожное путешествие. В этих коротких, украденных касаниях было больше, чем они могли вынести. А между тем они даже не могли найти места, где бы совокупиться, как без труда находят дети трущоб. Эти несовершённые соприкосновения доводили их неопытные тела до такой степени раздражения, что даже прохлада леса не могла их успокоить. Он ловил себя на одной и той же мысли: Сакура чем-то похожа на Рин. Тем необъяснимым ощущением жизни, которое заставляло окружающих невольно тянуться ближе. Наверное, поэтому со временем он стал предпочитать всем возможным привалам онсены — чистые, ладные, укромные прибежища. Отдельные домики или несколько комнат под одной длинной крышей, одинаково пригодные для сна, пререканий, примирений и беззаконной любви. Они были устроены проще человеческой памяти. Там не требовалось вспоминать. Достаточно было выбрать место и остаться на ночь. Сакура выбирала в путеводителе онсен, обещавший множество чудес — преувеличенных под светом электрического фонарика, которым она ездила по странице.   Он стоял рядом. Плечи чуть сутулились, ткань на спине натягивалась, обозначая сухую силу его тела. Лицо в профиль казалось почти безразличным — тень под волосами, глаза, которые смотрели куда-то дальше дороги. Сакура дёрнула плечом. — Значит, мы остановимся здесь. На её бледном плече розово-лиловое вздутие — работа комара или другого насекомого, которого он сжал между подушечками пальцев, выдавил внутренности и какое-то время растирал, пока не растёр до яркого пятна её пряной крови. — Доверяешь бумаге? — Нет. Просто устала выбирать. Он тихо хмыкнул. — Это уже больше похоже на правду. Она ещё раз посмотрела на страницу, словно надеялась, что путеводитель передумает. — Говорят, вода там снимает усталость. — Вода умеет многое, — сказал он. — Но обычно ненадолго. — А что надолго? Он не ответил сразу. Только поднял взгляд на дорогу, уходившую между деревьями. — Новая усталость. Сакура улыбнулась. — Иногда мне кажется, вы специально портите хорошие мысли. — Просто стараюсь не доверять красивым обещаниям. Она закрыла путеводитель и несколько раз легко хлопнула им по ладони. — Тогда остаётся проверить. Они свернули с дороги на лесную тропу. Лес быстро проглотил остатки человеческого шума. Стало слышно, как под ногами ломаются сухие ветви, как ветер перебирает зелёные верхушки. Сакура шла первой. Ей было восемнадцать. Её шаги, хоть и уверенные, всё ещё сохраняли едва заметную неловкость, словно тело только начинало привыкать к изменениям.  Её розовые волосы — неестественные, почти театральные — выглядели странно уместными среди тёмных стволов и сырого мха. Будто лес, уставший от собственных оттенков зелёного, решил сохранить в себе единственное пятно весны. В её походке сквозила свобода, свойственная тем, кто ещё не успел связать себя тяжестью обязательств. Движение бёдер, упругое напряжение икр, спокойный ритм дыхания. Ещё недавно в её движениях угадывалась девчонка, слишком шумная, слишком поспешная, слишком уверенная в собственной правоте. Теперь эта поспешность почти исчезла. На её месте возникала какая-то новая плавность, ещё неосознанная ею. Эти перемены, пугающе естественные, заставляли его ощущать собственное место где-то на другом конце этой улицы. Она вдруг остановилась и, не оборачиваясь, спросила: — Вы снова о чём-то думаете? — Это заметно? — Когда молчите — нет. Она всё-таки оглянулась через плечо. — А когда слишком долго смотрите вперёд — да. — Значит, планирую миссию. — Нет, — сказала она с неожиданной мягкостью. — Просто всё время пытаешься увидеть дорогу дальше, чем она есть. Он ничего не ответил. Днём эта дорога казалась быстрой.  Быстрые деревья, ленивые изгибы ветвей, провинциальная, почти трогательная обнажённость. Они добрались уже затемно. Онсен стоял чуть в стороне от дороги, среди тёмных сосен, словно существовал здесь задолго до того, как появилась сама тропа. Он не скрывался, но и не пытался привлечь к себе взгляд. Низкие деревянные стены, тёплый свет за бумажными перегородками, запах влажной древесины, минеральной воды и старого дерева — всё казалось настолько спокойным, что после целого дня пути это спокойствие почти оглушало. Внутри было тихо. Хозяйка молча провела их через длинный коридор, затем по узкой деревянной лестнице на второй этаж. Ступени мягко поскрипывали под ногами. Наверху половицы уже едва слышно отзывались под шагами. Татами ещё хранили дневное тепло. У стены уже лежали аккуратно сложенные футон и тонкие одеяла, в нише темнела простая икебана, а распахнутое окно впускало прохладный вечерний воздух и далёкий, ровный шум воды. Сакура переступила порог, остановилась всего на секунду, словно только сейчас позволила себе почувствовать собственное тело, потом медленно стянула обувь и сделала несколько шагов по татами. Плечи опустились. Напряжение, державшее её весь день, рассыпалось почти незаметно. Она опустилась на колени. Посидела несколько мгновений, бессмысленно глядя перед собой. А потом, коротко выдохнув, просто повалилась вперёд, растянувшись на животе и раскинув руки так, будто пыталась обнять весь прохладный пол сразу. — Я больше не могу, — сказала она прямо в татами. Голос глухо утонул в плотной ткани. Какаши, задержавшийся у входа, молча закрыл за собой дверь и только тогда посмотрел на неё. Та же Сакура.  Те же светлого оттенка плечи, та же гибкая, узкая спина, та же двойственность, как и у многих должно быть куноичи, смесь детской мечтательности и вульгарности. — Ты говорила это утром, — сказал он. — Утром я могла идти, — пробормотала она. — Сейчас — нет. Она даже не попыталась поднять голову. Щека прижималась к татами, розовые волосы рассыпались по соломенным циновкам, а дыхание постепенно становилось ровнее, будто само помещение снимало с неё напряжение последних часов. Какаши молча стянул жилет. Ткань мягко скользнула по плечам. Он привычным движением расправил её и оставил у стены. Следом легли наручи, перчатки. Освободив запястья, он медленно сжал пальцы в кулак, потом разжал их, чувствуя, как кровь постепенно возвращает рукам привычную лёгкость, словно только теперь позволял телу признать усталость. Комната была слишком тихой. За тонкой перегородкой плескалась вода, где-то в глубине дома негромко скрипнули половицы, и всё снова утонуло в покое. Он опустился у стены. Одно колено подтянул к груди. Поза выглядела расслабленной, но в ней всё ещё оставалась та внутренняя собранность. — Встань. — Нет. Молчание. — Сакура. Она не ответила. Только вытянула ногу, почти демонстративно, задевая воздух.  Носок её ступни легко коснулся его колена. Совсем невесомо. И задержался там. Какаши медленно наклонился вперёд. Пальцы сцепились вокруг её щиколотки — коротко, почти деловито. — Ты переутомилась. Она вздрогнула. — Я сама знаю, — сказала она тише. Он отпустил её щиколотку. И почти сразу пожалел, что поднялся так быстро. Сакура уже смотрела на него. Не прямо — снизу вверх, из неудобного положения, со смесью усталости и упрямства, которая иногда появлялась у неё. — Ты странный сегодня, — сказала она. Он пожал плечами. — Миссия. — Нет. Она перевернулась на спину одним движением. Теперь между ними не осталось ничего, кроме нескольких шагов татами и тёплого вечернего воздуха. Комната вдруг показалась меньше, чем была на самом деле. — Ты странный сегодня, — сказала она. — Как? Сакура нахмурилась, будто сама пыталась понять. Потом отвела взгляд к потолку. — Как будто находишься где-то ещё. Несколько секунд он молчал. Где-то в глубине дома скрипнула половица. — Отдыхай. Он отвернулся и направился к двери. За спиной было тихо. Слишком тихо. Он уже взялся за ручку, когда услышал: — Какаши. Он остановился. — Что? Пауза. Такая длинная, что за это время можно было передумать задавать вопрос. Или наоборот. — Ничего. Он понял, что не может оставаться здесь. И не может уйти сразу. Это было ново. Раньше всё было проще: дистанция, наблюдение, тренировки. Теперь — нет. — Завтра выходим рано. — Угу. Он вышел. И впервые за долгое время не смог найти себе оправдание. Это само по себе раздражало его почти физически, как сбой в привычной системе. Потому что оправдывать было нечего. Его тело не спрашивало разрешения. Он не был готов к тому, как она заполняла собой пространство: не словами или движением, а рассеянным присутствием. К её внезапным вспышкам — к этой безалаберной хандре, к нытью, когда она, вся расслабленная, с мутным, расплывающимся взглядом, пробовала на прочность его терпение. Сакура, когда хотела, становилась невыносимой. Он хотел защитить её от мира — и это желание всегда приходило позже, чем следовало, уже после раздражения, после того короткого, почти злого притяжения, которое он не называл даже мысленно. От мира, который не различает оттенков намерений. От всех тех вещей, что случаются с маленькими девочками в угольных складах и глухих переулках. Дверь оказалась там, где и должна была быть. Он открыл её бесшумно. Некоторое время стоял, не двигаясь. Не усталость. Скорее — попытка догнать мысль, которая, казалось, ещё не догнала его и где-то за спиной продолжала идти по коридору, невысоким силуэтом. Душевая с неровностью воды и разнообразием прядущих струй, с общей склонностью: они могли обдать либо зверским кипятком, либо оглушительным холодом — в зависимости от того, какой вентиль повернули в соседнем помещении. Какаши закрыл глаза. Маска. Он снял её не сразу, будто это было согласие.  Будто он был не один.  Без дистанции.  Без привычной защиты. Ткань мягко скользнула, освобождая лицо, к которому воздух здесь оказался не равнодушен. Он включил воду. Вода хлынула по плечам, широким, но не демонстративным, скорее выносливым, чем внушительным.  Вода собиралась во впадинах ключиц, задерживалась на мгновение, прежде чем продолжить путь — ниже, по груди, по животу, по той сдержанной линии, в которой не было случайности. Волосы быстро намокли, потемнели, потеряли свою обычную лёгкость. Пальцы медленно скользнули по запястью, словно проверяя, осталось ли тело прежним. Нет. Что-то изменилось. Он раздражённо прикрыл глаза. Это должно было пройти ещё там, в комнате. После нескольких глубоких вдохов. После холодной воды. После расстояния. Мысли текли, как вода: отдельные фразы, отдельные движения, неясный блуждающий силуэт. Он двинул рукой, оживляя воспоминания. Теперь они не были просто плотью и временем. Тело откликалось с унизительной готовностью. Он стиснул челюсть. Глупость. Обыкновенная физиология. Ничего больше. Его дыхание не совпадало с ритмом, и кажется, если бы он замедлил его, прошлое успело бы догнать настоящее. Вода шумела слишком громко. Она смывала пот, дорожную пыль, усталость. Но не могла смыть память. Память оказалась упрямее. Она возвращала не лицо. Не голос. Отдельные мелочи. Походку. Усталый выдох в татами. Растрёпанные волосы. Ступню, задержавшуюся на его колене чуть дольше. Этого оказалось достаточно. Он резко опёрся ладонью о влажную стену. Холод камня на мгновение вернул ощущение настоящего. Ненадолго. Всё остальное происходило почти механически, без желания, без фантазии, без того сладостного самозабвения, которое обещают подобным мгновениям. Стены глотали шум. Его ладонь на розовой макушке. Снизу доносились шаги, негромкие голоса, смех, вспыхивавший и затихавший где-то под потолочными балками. Он вновь услышал её — живую, неизнасилованную — с грохотом сбегавшую вниз.