ЛУННАЯ РЕКА | MOON RIVER

      Ненависть — слишком громкое слово для того, что Драко Малфой чувствовал к Гермионе Грейнджер. Хотя оно и граничило с правдой. После всего пережитого называть это ненавистью казалось неуместным. И всё же в груди неизменно вспыхивало глухое раздражение, стоило ей подойти ближе. От каждого слова, слетавшего с её губ, мышцы шеи сводило неприятной болью. Каждый её взгляд прошивал его насквозь, вызывая глубокое отвращение, и — видит Мерлин — как же чертовски сильно ему это нравилось.       Возвращение в Хогвартс на восьмой, выпускной год не было его добровольным решением. Таково было предписание Визенгамота до вынесения окончательного приговора. Лишь сочетание малфоевских денег, влияния и шокирующих показаний самого Гарри Поттера вырвало Драко из когтей Азкабана в самый последний момент.       Ему оставалось лишь закончить обучение и не ввязываться в неприятности в течение следующих пяти лет, и тогда, как пафосно выразился его барристер, вся эта «история с Тёмным Лордом» останется в прошлом       Он фыркнул, поражённый идиотизмом этого заявления — будто годы его службы и вынужденного подчинения кровавому режиму были лишь досадным недоразумением.       Для Драко это не было просто «вознёй». Это было сущим кошмаром.       Его растоптали, лишили воли и чистоты ради амбиций безумца, который не щадил никого. Чем больше он размышлял об этом — а размышлял он постоянно, — тем яснее видел: всё это было до нелепости глупо. Бессмысленно. Магглорождённые? Чистокровные? Да какая к чёрту была разница?       И потому сейчас, сидя на Ж.А.Б.А. по зельям и подавляя кипящее презрение к Гермионе Грейнджер, он руководствовался вовсе не её происхождением. Это не имело отношения к войне, выбору сторон или борьбе добра со злом. Это была чистая ярость. И та тошнотворная, щекочущая нервы дрожь, которую он ощущал, собирая воедино свою злость и ненависть к самому себе, чтобы выплеснуть всё это на неё.       Возможно, всё это было так упоительно именно потому, что это была она. Довольно простое объяснение, но в глубине души Драко знал: прелесть заключалась не в его язвительных выпадах и не в возможности зажать её в тёмном коридоре, чтобы прошипеть оскорбления.       Всё дело было в том, как Грейнджер отвечала. В том, как её собственная ярость просачивалась сквозь трещины самообладания, когда она задевала его острым локтем, проходя мимо, и бросала через плечо колкости, понятные лишь им двоим и пропитанные взаимным презрением.       Ничто так не заставляло его сердце биться чаще, как её близость: когда она шла прямо на него с тем самым блеском в глазах, обещающим скорую войну умов, которую могли вести только они. Это стало смыслом его жизни.       Желваки заходили ходуном, когда он поднял взгляд от котла и стал наблюдать, как Грейнджер помешивает зелье, тщательно отсчитывая каждый круг.       Мозг уже выстраивал план следующей словесной атаки, пока она переливала состав во флакон и, покачивая бёдрами, направлялась к столу профессора, чтобы поставить его рядом с его собственным. Предвкушение пульсировало в венах, пока они собирали сумки, дожидаясь, когда Слизнорт отпустит их.       Подземелья были их любимым местом для стычек. Приглушённый свет, холод каменных стен — всё это делало их чувства острее, слова — язвительнее, а главное, заставляло чувствовать себя восхитительно живыми.       Гермиона прибавила шагу, чуть опередив его, и у Драко ёкнуло сердце.       Это было не по сценарию.       Обычно она притормаживала, позволяя ему нависать над ней, пока он придирчиво комментировал цвет её зелья или проходился по её волосам, взъерошенным и непослушным от пара над котлом. Но не сегодня.       — Куда так спешим, Грейнджер? — бросил он, ускоряясь, чтобы не отстать. — Уизли соизволил явиться в замок на вашу ежемесячную брачную церемонию?       Она лишь усмехнулась, игнорируя его, и прижала учебник по зельеварению к груди.       — Оу, неужели ты не хочешь со мной поиграть? — Он иронично надул губы, пока они поднимались по лестнице на главный этаж. — Я ждал этого весь урок.       — Я заметила. Последние полчаса у тебя было то самое глупое выражение лица, пока ты отчаянно пытался выдать что-нибудь остроумное, — Гермиона обернулась и с усмешкой окинула его оценивающим взглядом. — Тебе это не идёт.       — Сомневаюсь, Грейнджер, что я в принципе способен выглядеть плохо, — надменно фыркнул Малфой, наслаждаясь тем, как её щёки слегка порозовели.       — Ну и? Придумал что-нибудь? Или намерен и дальше вторгаться в моё личное пространство своим скрежещущим голосом?       — Я был уже близок, но потом отвлёкся, — он пошёл на попятную, надеясь, что она заглотит наживку и они перейдут к их любимому извращённому развлечению: пропитанному ядом флирту.       — Рядом с тобой в этот момент, случаем, оказалось не зеркало?       Уголок губ Драко дрогнул в усмешке.       — Почти, но нет. Это была очень короткая юбка.       — О, неужели?       — Твоя, если быть точным. Скажи, Грейнджер, чем Уизли заслужил такую награду?       Она фыркнула.       — Да ты просто одержим им.       — О, нет. Не думаю, что я одержим им.       Гермиона бросила на него косой взгляд, когда они дошли до площадки, где их пути расходились.       — Ну, что бы это ни было, не мог бы ты отвалить и разобраться с этим в одиночестве? — Она холодно улыбнулась. — С меня на сегодня хватит твоего общества.       Он ответил ей такой же улыбкой, прищурив глаза.       — Всегда рад доставить удовольствие, Грейнджер.

***

      Гермиона усмехнулась про себя, сворачивая к кабинету Трансфигурации. Они с Роном расстались целую вечность назад, но она не считала нужным просвещать Малфоя относительно своей личной жизни.       Она вернулась в Хогвартс на восьмой курс, неся в себе мрачный коктейль из тревоги и горечи. Когда война закончилась, а поминальные службы и судебные заседания остались позади, она внезапно очутилась в звенящей тишине, где смогла наконец осознать, насколько странным стал окружающий мир.       Гермиона летала в Австралию, чтобы снять с родителей последствия Обливиэйта и вернуть им воспоминания о себе. Весь год, прошедший между Битвой за Хогвартс и началом восьмого курса, она прожила с ними, пытаясь осмыслить и переварить всё случившееся.       Год вдали от Англии принёс облегчение — от того, что всё кончено, и что они с Гарри и Роном выжили. Но она не могла отрицать: внутри неё пустило корни глухое, неискоренимое чувство обиды. Она злилась на Дамблдора, и эта ярость тлела в ней с самой его смерти. Но тогда, сидя на пляже в Перте и погружаясь в свои мысли, Гермиона осознала: она зла на каждого взрослого, который переложил на неё, Гарри и Рона те сражения, что должен был вести сам.       Но еще сильнее Гермиона презирала каждую ведьму и каждого волшебника, которые теперь заваливали её письмами и публиковали в «Пророке» восторженные статьи, смакуя детали охоты за крестражами. Теперь они осыпали её похвалами. Но где они были год назад, когда она, испуганная и голодная, вынуждена была скрываться, а на Косой Аллее висели плакаты «Разыскивается» с её лицом?       Где они были раньше, когда Рита Скитер безнаказанно травила её в прессе? Тогда они слали ей письма, полные ненависти, и пытались причинить ей боль: присылали конверты с гноем бубонтюбера и громовещатели, выкрикивающие оскорбления. А теперь они называют её героиней? Гермиона ненавидела их за это лицемерие.       И этой ненависти было так много, что она буквально выжигала её изнутри.       В первый вечер, на пиру в честь начала учебного года, когда она встретилась взглядом с Малфоем через весь Большой зал, сердце её сжалось от одного лишь его вида. Гермиона бы не вынесла, если бы и он тоже — из всех людей — примкнул к этой стае подхалимов. Она бы не вынесла, если бы он тоже попытался переписать их историю, затушевать все свои прошлые проступки или хоть как-то перемениться с ней после всего, что между ними было.       Малфой был там. Он видел, как Гермиона корчилась на полу его гостиной, билась в крике и колотила ногами по паркету в нестерпимой боли, пока его тётка сидела на ней верхом, торжествующе хохотала и, рассекая ей руку, брызгала в лицо вонючей слюной.       Гермиона знала: даже захоти он, то не смог бы остановить Беллатрису. Но будь он проклят, если сейчас попытается загладить свою вину или принести извинения. Ей не нужны были его извинения. Ей нужно было его молчаливое согласие на игру. Она хотела, чтобы Малфой позволил ей бесноваться, позволял бы ненавидеть себя так же, как она ненавидела всех прочих. Она хотела скалиться на него, плеваться язвительными словами и слышать в ответ такую же жестокую брань.       Поэтому, когда их взгляды встретились — серый с карим, — она с удовлетворением заметила в глазах Малфоя ту же ярость, что пылала в её собственных. Когда она поднялась из-за стола, он подошёл к ней почти вплотную. Её бросило в жар, когда он, склонившись к самому уху, прошипел:       — На что уставилась, Грейнджер?       Ей до безумия хотелось обрушить на него весь свой праведный гнев, уничтожить его за одну только наглость так разговаривать с ней после всего, что он совершил. Но вместо этого Гермиона прикусила язык, позволяя предвкушающей, зловещей улыбке расцвести на лице.       — Я смотрела на тебя, Малфой, — ответила она, резко разворачиваясь к нему. — Это поистине прекрасное зрелище: видеть тебя таким — раздавленным собственным поражением, без друзей и без твоих мелких прихвостней, которые могли бы тебя прикрыть.       В ответ на её выпад Драко презрительно хмыкнул. Насыщенный аромат цитруса и кедра окутал её, смешиваясь с мощным приливом адреналина в крови.       — Не сомневаюсь, — он картинно закатил глаза. — Наслаждайся, пока можешь, «Золотая девочка». Ты и сама изрядно потускнела. Он исчез прежде, чем она успела ответить, но этого было достаточно. Внутри неё вспыхнул крошечный огонёк, и она поняла так же ясно, как и он: это были лишь первые выстрелы. Впереди их ждало ещё немало шпилек, которые они всадят друг в друга в этом году — словно глотки кислорода в душной комнате, раздувающие пламя до полыхающего пожара.       Теперь, устроившись на уроке Трансфигурации и спокойно наблюдая за МакГонагалл у доски, Гермиона не могла не наслаждаться щекочущим волнением в животе. Она вновь и вновь прокручивала в голове их разговор, посмеиваясь про себя над тем, как Малфой намекнул на свою одержимость ею. Он был таким придурком, вечно пытающимся вывести её из себя.       Вздохнув, она потянулась к сумке и достала обычную шариковую ручку, чтобы начать перерисовывать схемы, которые Макгонагалл выводила на доске заклинанием. Делая записи, Гермиона заерзала на стуле и свободной рукой поправила край юбки, натягивая подол до приличной длины.       Теперь, когда Малфоя не было рядом.