Fammi tacere

Да обретут мои уста

Первоначальную немоту,

Как кристаллическую ноту,

Что от рождения чиста!

О. Э. Мандельштам

      Первое испытание — это всегда страшно. Чувствуешь себя подвешенно, будто еще шаг один и ты в необъятности космоса витаешь, вдоха сделать не в силах, а звезды болтливые лишь смеются и перехихикиваются, беспомощностью твоей упиваясь.       Дженнифер не спала всю ночь — просто не могла. Вначале она переживала сильно, затем сон сам к ней не шел. Голова начала гудеть в конечном итоге, а таблетки помогать отказывались напрочь.       Эта не первая бессонная ночь.       Она же вряд ли будет последней.       Бьянки понимала отчетливо, что на Битве есть участники сильнее, понимала, что выиграет она вряд ли, но когда живешь по принципу «будь что будет», а «опыт есть опыт» лозунгом своим делаешь безбожно и порой слишком откровенно, становится как-то не до победы. Новые знакомства, практики, люди — все это есть суть ее участия.       На отборочных она успела познакомиться с несколькими конкурентами.       Точнее, конкурентами в прямом смысле слова из всех она считала, пожалуй, Варю, разговаривающую со своим Кехно, Анжелу, которая взгляд ее зацепила сразу строгостью лица своего, и Анзора. Он ей больше всех приглянулся. Акцент его приятный и глаза невообразимо добрые — что еще нужно, чтобы множеством фанатов обзавестись? Остальных она либо игнорировала — быть может, даже нарочно, — либо не замечала действительно: этой тройки было достаточно, чтобы скуку убить и скоротать время.       Но даже на такой настрой не глядя, она переживала.       Ей казалось неожиданным то, что творилось внутри — она давно не фантазировала о людях, о событиях и о том, что бы ей хотелось с кем и как сделать.       А ночью этой мысли завели ее в такой лес кошмарный, что выпутаться из нитей этих она не могла. Одно только поняла точно: тянет ее не к Анжеле, — почему-то она думала именно так изначально — а к совсем еще юной шаманке.       Объяснить или, как она сама это называла, оправдаться не могла. Просто внутри щелкнуло, просто трепет по жилкам с кровью вместе слова чужие гонял, просто в фантазиях являлась.       Все очень просто.       Но Дженнифер не понимала.       Она не та, кто в объятия распростертые к тому кидается, кто хоть каплю внимания к ней проявит; она не та, кто на слова реагирует колкие колкостью такой же — лишь иногда; тем более, она не приверженка мнения о любви с первого взгляда: ей время нужно, чтобы человека узнать, процент совместимости — или в некоторых случаях несовместимости — почувствовать, узнать о нем больше, чем, условно, его жанр в музыке обожаемый или любимую еду.       А тут что-то другое в груди поселилось тяжестью невообразимой после какой… Второй встречи?       «Ну абсурд ведь… — думала она, накрываясь одеялом с головой, от мыслей неловких и бьющих сгоряча сбежать пытаясь. — Варя? Серьезно? — и внутри что-то замирает, дыхание перехватывает. — Бред, ты, Дженни, бредишь… — губу кусает, выдыхая тяжело. — Черт бы тебя побрал, Варвара Петрович».       Она одеяло откидывает и поднимается.       Не может.       Чем больше она старается в сон провалиться, тем меньше адекватного в мыслях ее остается, если оно изначально вообще там было.       — Главное чертом самой не стать… — в окно смотрит на небо серое, почти уже предрассветное. — Ну твою мать, Дженнифер! Почему она?       И вопрос этот вставал ребром, прочно цепляясь за легкие при выдохе и при вздохе в глотке застревая чем-то подозрительным.       Почему?       Из-за глаз голубых-голубых, из-за детской задорности, которую в себе Дженнифер давно погасить пыталась, но тянуло ее к этому неизбежно? Может, ее манера речи, голос… Он как музыка — как ноты настоящие, почти физически ощутимые, будто это не метафизическое наслаждение — реальное и как будто естественное даже. А может метод работы интересный? Эту мысль Бьянки более других пригреть пыталась, потому влечение как к человеку она отрицала напрочь.       Дженни сидит на кухне и уже не знает, сон ли это. Может, с ума сошла?       Ибо кто, как не сумасшедший, может несколько дней подряд думать об улыбке этой, почти дикой, но привлекательной до рваных и неровных вздохов, прокручивать мыслей много — даже без фильтра — и курить — много курить — от чувств каких-то ебанутых и странных совершенно? Она не знала, что делать, более того, нужно ли это? Можно ли на то положиться, что все закончится, не начавшись? Не глупо ли рассчитывать, что она, вся такая серьезная и невозмутимая, сможет отпустить?       Глупо.       Знала точно, а потому не верила.       Дженнифер еще в том убеждена была, что чувства с пустого места не появляются. Как минимум, у нее никогда не было так. Если ее тянет, — а ее тянуло однозначно — значит человека тоже к ней в той или иной степени влечет. Как магнитом. Неужели эта девочка тоже это ощущает?       В ту ночь Бьянки так и не уснула.       — Ну что, готовы покорять экраны? — спрашивает кто-то, слева от Дженнифер сидящий. Она не видела лиц, но отчетливо голос Вари среди всех остальных слышала.       Он молоточком то и дело звенел в ушах, а где-то внутри клавиши отбивали самое быстрое скерцо.       В салоне половину дороги тихо было. Даже слишком. Кто-то спереди перешептывался иногда, сзади дискуссии велись чуть ли не всю дорогу, в какой-то момент Анзор, изначально к ней подсевший, исчез, в салоне растворяясь. Дженнифер не видела — чувствовала, как один парфюм другим, более терпким, запоминающимся, сменился.       Глаза она открывать не стала — незачем. Кто бы то ни был, ей по большому счету все равно было. Просто потому, что на разговоры она не настроена была совершенно.       Дженнифер от окна отворачивается, глаза все еще закрытыми держа.       — Причем тут экраны? — что-то внутри замирает, и Бьянки как жаром обдало — вопрос ответный голосом, на больное нажавшим, где-то рядом раздался. — Мы ж помогать едем.       Женщина глаза приоткрывает, перед собой наблюдая ту, которая ее с ума сводила несколько дней подряд — неужто притянуло?       Но вида не подает.       Наблюдает.       — А вас разве не интересует популярность? — продолжает настойчиво мужской голос сиплый. — Или тут только я один честный? — он оглядывается, очевидно, ища поддержки от остальных, пока еще немых, наблюдателей.       С Сергеем в дискуссии почти никто не вступал — всем и так понятно, что пустословил он достаточно для человека слабого. Терпеть бы никто не стал.       Да и не терпел.       Но Варе, видимо, хотелось поспорить.       Дженнифер голову поднимает, хмурясь и явно недовольно что-то на итальянском бормоча. Вообще она поспать пыталась, потому что вероятность того, что она не первой будет, высока достаточно, чтобы хотя бы подремать час-другой. Но, судя по всему, ее сопернички иначе считали.       Она взглядом всех обводит, лениво голову из стороны в сторону наклоняя, разминая тем самым шею.       — Если ты пришел за этим, то, вероятно, даже до финала не дойдешь, — Варя — все-таки она, и все-таки не видение — сидела рядом, ногу на ногу закинув вальяжно и на Сергея даже не глядя. — Нужно же иметь иные мотивы, кроме как распиариться, вот, — Варя слышит прекрасно, как рядом с ней женщина вздыхает устало. — Дженнифер, скажи? — девушка к Бьянки обращается, голову в ее сторону поворачивая резко.       Пожалела.       Разговаривать, касаться невзначай, зрительный контакт издалека держать — это не в упор смотреть.       Не так близко.       Дженнифер с прищуром прежним смотрит на лицо Вари аккуратное, ее растрепанные волосы, пытается взгляд сконцентрировать на одном чем-то, а затем движение вперед делает резкое, чем девушку смущает моментально.       Но двинуться она не смеет.       — Вы о чем? — шепотом касается уха девушки, рукой по ноге своей ведет. В нос запах духов терпких, которые женщина, очевидно, никогда больше забыть не сможет, ударяет, и сознание явно не на стороне Дженнифер оказывается.       Кошмар.       Самый настоящий.       — Варвара, ваше мнение зависит как-то от того, что какая-то актриса, рядом сидящая, скажет? — с ехидством стопроцентным и частью злорадства, видимо, предвкушающий победу в перепалке словесной, ухмыляется Руфлядко.              Взгляд Петрович по лицу Дженни бегает, возможности на чем-то задержаться не находит, и девушка отворачивается к самодовольно улыбающемуся оппоненту.       Не выдерживает.       Не при всех.       — Не зависит, — отрезает она. — И она посильнее тебя будет, какая из нее актриса?       Дженнифер слушает их перепалку еще минуты две, пока ей это надоедать не начинает. В конце концов, они же не дети малые, чтобы спорить о вещах таких, весьма неоднозначных. Тем более ее вплетать туда не нужно было явно.       — Послушайте, Сергей, мне кажется, что вы слишком резки в своих высказываниях, — Варя хмурится и устало откидывается на спинку сиденья.       — Маленькая ты еще, Варя, — он ухмыляется. — Неопытная, вот и споришь.       — Мне девятнадцать, не такая уже и маленькая…       — Вы всегда болтливые такие? — спрашивает резко Дженнифер и пальцами переносицу трет. — И спорят, и спорят, вы чего?       — Да его не заткнуть! — возможности мужа бывшего поддеть Полина не теряет. — Лишь бы языком трепаться, ей-богу.       — Тебя вообще не спрашивали, — он отмахивается.       — Ты еще руками помаши! — возмущается она.       Дженнифер вздыхает шумно.       — Что, блять, вообще происходит? — шепотом Варя спрашивает, ни к кому конкретно не обращаясь. — Ты хоть что-нибудь понимаешь? — она голову в сторону Дженнифер, которая взгляда своего с Вари не спускает, поворачивает.       Внутри что-то тревогу бьет, руки дрожь противная пробирает, а в горле сухо становится от жара, по телу распространяющегося.       — Что? — спрашивает вполголоса. — Прости, вопрос не расслышала, — в самом же деле внимание ее к глазам приковано было.       — Забей, — Варя улыбается, слыша, как некоторые к спору, возникшему между супругами бывшими, подключаются. — Видела, как умею? — смеется она. — Пять минут назад тихо было, а теперь все на нервяке.       Дженнифер усмехается.       — А кто начал-то вашу эту… — она пальцем участников обводит. — Ты поняла.       Варя кивает.       Конечно, она поняла все прекрасно.       И это необязательно к случившемуся относилось.       — Ну Сергей и до этого что-то нес похожее, — она плечами пожимает и взглядом ниже пробирается. — Ты выглядишь нехорошо как-то, — произносит она, тень сомнения на лице Дженнифер улавливая.       — Ну конечно, — глаза закатывает, на деле — еще секунда до взрыва настоящего остается. — Злая ведьма прямиком из Италии, куда еще хуже? — наклоняется ближе. — Мы скоро приедем, не знаешь? — уточнить решает.       — Думаю, что да.       После этого Варя Дженнифер в череду разговоров затянула хитро. Все-таки, Бьянки права была насчет того, что если тянет ее — тянутся и к ней. Варе самой хотелось ни о чем разговаривать, пару раз она даже позволила себе руки — горячей и нежной — коснуться. Так, мимолетно, случайно, невесомо практически.       Она играла, заигрывала, границы дозволенного проверяя неосторожно — Дженнифер велась, будто Варя спасением единственным была, за руку схвативши резко и бескомпромиссно. Вела вслед за собой, на расстоянии выстрела держала, а затем снова примагничивалась с силой бешеной и на пути сносящей все препятствия.       — Ну так во-от, — Петрович улыбается, от резкого торможения машины чуть ли не улетая и еле как руки вытянуть успевая. Дженнифер глаза закрывает мгновенно — вдруг произойдет что-то неприятное. — Ебаный рот… — хихикает нервно и неловко. — Ладно, неважно, на чем я остановилась? — в волосы руку запускает, вспомнить, о чем говорила, пытаясь.       — О том, что вы по кладбищам еще маленькими лазили, — напоминает Дженнифер, заранее прикидывая конец истории не очень-то и веселой, если с точки зрения взрослого человека судить. — Хотя ты и сейчас не особо выросла, — улыбается лучезарно, чувствуя, что Варя смотрит на нее, не отлипая и почти зло. — Что?       Тишина в паузе секундной растворяется.       Дженнифер думает, что в тишине Варя другая.       Сбитая.       — Ничего, — отмахивается. — Ты знала, что стервой быть хуже, чем алкоголиком? — как-то серьезно подозрительно спрашивает, а Дженнифер хмурится забавно. — Это так, к слову пришлось, к тебе не относится, — смеется, понимая, что та лжет нагло.       «И даже не краснеет! — про себя замечает.»       — Мне кажется, что ты на что-то намекаешь, — она смотрит с подозрением, понять не в силах, подводят ли ее мысли собственные.       — Когда кажется — креститься надо, — язвит. — Знала?       — Тебе ли об этом говорить? — с наигранным удивлением переспрашивает.       — Мне, почему бы и нет? — улыбается нахально, видя, как Дженнифер морщится от негодования абсолютного. — Разговоры — это ведь всего лишь слова, не так ли?       Бьянки злится.       Вначале она злилась от того, что чувства комом нарастающим, ее душить начинали уже откровенно и по-злобному, очевидно, демонами выплясывая. В глазах ее сверкает что-то недоброе, наперекор образу ее светлому шедшее в марше праведном, а руки сжимаются на подлокотнике непроизвольно. И не будь они так далеки друг от друга, сжимался бы не подлокотник — в этом была уверена уже Варя.       Она ведь тоже чувствует это.       Она ведь тоже знает, чего в самом деле хочется Дженнифер.       Но признавать это равносильно самоубийству — далеко зашла, о последствиях не думая, назад дороги нет.       А Дженнифер не понимает, что ее начинает напрягать. Голос мелодичный медом в уши льется — нравится, тон голоса ровный… Спокойный и, черт, такой привлекательный, как будто это было ощутимо, как будто на этот голос смотреть можно — любоваться им и боготворить отдельно от тела физического. А потом в голове щелкает: Варя собой — своим голосом — пространство заполняет, тишины не оставляя совершенно. Она комментирует, она язвит, она без остановки делится чем-то.       А Дженнифер, которая и без того не спала ночью минувшей, просто не успевала.       Ей бы хотелось паузу. Небольшую, незначительную практически в этом потоке слов, в этом потоке букв. Любоваться и без слов можно ровно так же. Возможно, эти переглядки даже интимнее будут, чем самые грязные слова или действия.       Дженнифер вглядывается в спокойное лицо.       Замирает на секунду, себя собирая по кусочкам здравого смысла, давно треснувшего.       — А ты вообще молчишь когда-нибудь? — спрашивает, а замешательство на лице ее сменяется мгновенно на нечто лукаво-игривое. Спрашивает она, безусловно с вызовом. У Вари от такого мурашки по спине, с холодом перемешиваясь нечеловеческим, бегут. — Или разговариваешь со всеми и всегда абсолютно?       И Варя вызов этот принимает гордо.       Ведомой становится.       Пожалеть не боится — плевать.       Ей хочется.       — Когда-нибудь молчу, — кивает, а губы ее в ухмылке странной искривляются. — А что?       Дженнифер молча в глаза смотрит, гипнотизирует, завораживая. Варя пока еще держится. Пока еще слушает сама себя и сердца чужого биение — его она не ощущает однозначно, но уверена была в том, что бьется с ее сердцем оно в унисон.       Вдруг машина останавливается, и Дженнифер брови вскидывает, отворачиваясь, и, шторку с окошка убирает, смотрит на местность, где они оказались.       Впрочем, ничего нового или отличного от предыдущих сезонов она не увидела — они в деревне или поселке. В крайнем случае — на окраине города какого-нибудь провинциально-подмосковного. От количества крыш разноцветных у нее аж в глазах зарябило.       — Приехали! — с некоторым задором Анзор произносит, первый из машины выходя и в наслаждении проходясь туда-обратно, ноги разминая.       — И слава богу живые все, — комментирует Анна.       В машине их все меньше и меньше становилось.       Варя не двигалась.       Хотела наедине минуту, может даже меньше провести.       До дрожи в колянях хотела. До мыслей спутанных хотела. До нехватки воздуха. Она к Дженнифер приближается боязливо — все еще аккуратно и спешить не желая.       — У меня идея есть, — Бьянки расплывается в улыбке, осознавая, что у Вари намерения те же в голове крутились — сама-то она тоже с места не сдвинулась.       — Расскажешь? — в непонятной тяге она руку кладёт на плечо Дженни аккуратно и так ненавязчиво, что ей все это кажется нереальным совсем. — Что за идеи твою голову светлую посещают? — без подтекста — потому что прямо. И Бьянки улыбается, ощущая, как внутри что-то в районе ребер пульсирует навязчиво.       — Расскажу обязательно, но нам нужно выйти для начала, — обламывает безбожно все Варины варианты развития событий.              Увы, сидеть долго они бы не смогли.       Да и Дженнифер не хочет.       Есть поинтереснее задумка.       — А я думала, ты ждала, чтобы наедине остаться…       — Варвара и Дженнифер, может, вы свои брачные игры оставите на потом? — язвительный голос Руфлядко доносится во все ещё открытую дверь, и голова его мелькает в ней же.       Варя, будто огнем обожженная, руку с плеча Дженнифер отрывает резко, румянцем покрываясь до самой шеи, а Бьянки улыбается и кончиками пальцев касается щеки Петрович.       Какого хуя?             Дженнифер не была зла, она была в недоумении от того, что их обычные, как ей казалось, диалоги и дружескую — разумеется, исключительно дружескую — близость он воспринимает за нечто большее.       Даже если оно и было так.       Даже если и хотелось друг друга неистово.       Зачем это озвучивать?       — Идем, болтливая ты бестия, — Бьянки роняет, касаясь рукой ноги Вариной — просто чтобы успокоить.       Потому что объявления войны настоящей, пусть и словесной все еще, она не выдержит.       Варя бросает на Дженнифер взгляд многозначительный, но все же послушно следует за ней.       А на улице хорошо.       Солнце, из-за туч одним глазком поглядывая, лучами своими лица людей целует вкрадчиво, ветер едва ли в порыве танца бешеного снег подтаявший кружит, леденящими лапками касаясь поцелованной кожи. Утро, по мнению Вари, было чудесным в такой же степени, что и все вокруг.       Волнение перед испытанием улетучилось так же быстро, как и злость на Руфлядко за его язык длинный и насмешки язвительные. Впрочем, дело оставалось за малым — распределение порядка участников и само прохождение непосредственно.       Как принято было давно, все тянули жребий. Конечно, многим первым идти не хотелось, так как время, чтобы настроиться, все же было нужно. Оно появлялось, конечно, когда операторы свою аппаратуру готовили, а ведущие с нуждающимися в помощи знакомились, но не факт, что его достаточно было.       Варе после близости такой желанной недостаточной казалась вся жизнь ее, пусть еще непрожитая.       Это попробуй переживи.       Лавиной засыпет, омутом засосет и не выплюнет.       Давно хотелось ей чего-то такого.       В виде Дженнифер.       Местами взволнованно-вспыльчивой, местами — нежной и молчаливой. На неё даже просто смотреть приятно было, что уж говорить о касаниях, о переглядках, о словах?       Варя недалеко от Бьянки стоит, с Семёном разговаривая. Чуть поодаль стояли Анна вместе с Полиной, а возле автомобиля Анзор с Виталием крутились. Остальные в поле зрения Дженнифер не попадали — может, оно и к лучшему.       — Я написал, — к ним один из операторов выходит. — Порядок менять нельзя, бумажками меняться — тоже, — он протягивает им свернутые в несколько раз номерки в контейнере. — Но если вдруг вам куда-то нужно и это неотложно — говорите сразу, будем переставлять.       Возражений, касаемо порядка не было — напротив, он всех устраивал вполне.       — Кто первый из вас? — спрашивает вдруг Бесов, оглядывая людей, его окружавших.       — Полагаю, что я, — Анзор свою бумажку в карман пальто прячет. — А последний кто?       — Я, — отзывается на это Артем. — Супер, а что делать, собственно, все то время, пока другие испытания проходят?       — Что хочешь, — кидает, оборачиваясь, оператор, камеру на ходу проверяя. — Хочешь, в машине поспи, хочешь — прогуляйся, настройся, только это, — как будто что-то вспомнив. — В лес далеко не уходите, чтобы докричаться до вас возможность была.       — Принято, — смеется Варя.       — Что ж… — Кивает Лариса. — Придумали неплохо.       Дженнифер, не теряя времени на болтовню, в лес направляется по дорожке вытоптанной. Она была на работу настроена серьезно, но, понимая, что отдых ей в том или ином виде нужен будет все равно, ведь она, на секундочку, чуть ли не последней испытание проходить должна была, решила совету оператора последовать. Провести ритуал, насытиться красотами леса, наедине с природой побыть — и чем не отдых?       Тем более от людей.       — Убегаешь? — ее вдруг кто-то за рукав пальто хватает.       Разумеется, она понимала прекрасно, кто ее нагнал и руки свои — пусть и красивые — распустил.       — Ты мне кое-что должна, помнишь? — не отстает, за Дженнифер следуя.       — Помню, — кивает. — Ты какая идешь?       — Ой бля… — Варя хихикает неловко. — Если каждый из вас там будет не меньше, чем полчаса, то, думаю, к ночи ближе и я испытание пройти успею, а ты?       — Тоже ближе к концу, — пожимает плечами и останавливается, оглядываясь. — Не хочешь со мной прогуляться?       Варя хмыкает.       Конечно же хочет.       Разве могло быть по-другому?       — Так что насчет молчания? — вдруг начинает Варя, когда они, развернувшись, обратно к машине вернулись, не застав там и половины экстрасенсов — те разбрелись кто куда, в машине лишь Лариса и Полина остались, они о чем-то разговаривали. — Все еще хочешь заткнуть меня, м?       Дженнифер взгляд бросает строгий на фигурку почти детскую.       Внутри нее с каждым новым блядским словом что-то закипало постепенно, заставляя ее контроль вылизанный до идеала, биться наглухо, как стекло не самое прочное. Она понимала, на что намекала Варя, но с действиями не торопилась — сломать не хочется. Ни себя, ни эту бестию.       Бестию.       Именно так.       — В карты играть умеешь? — вдруг вопрос задает неожиданно резкий, выуживая из пальто пачку Мальборо красного — ее любимые, почти единственные, которые вынести может. Варе пачку протягивает, но та отмахивается.       — На раздевание?       Эта маленькая чертовка перед ней стоит, почти вплотную — прямо в лицо издевается. Язвит и не краснеет даже! Ее руки под пальто незастегнутое пробираются — как змеи ловкие и изворотливые талию обвивают властно. А Дженнифер начинает откровенно поколачивать от переизбытка эмоций, которые она все еще пытается сдерживать. Варя, видимо, делает все, чтобы та сорвалась-таки.       — На желание, — Бьянки закуривает, зажигалку в кармане пряча. — Раздевание в такую погоду — это смело, ничего не говорю, но я не готова.       Ее рука свободная как-то интуитивно в волосах девушки запутывается, сжимая их слегка, отчего та выдыхает сдавленно. Она затяжку делает под взглядом пристальным глаз холодных и полных наивности почти что детской.       — А затянуться дашь? — улыбается и щурится забавно.       Бьянки хмурится.       — Я же предлагала новую? — Дженнифер спрашивает с толикой недоумения. Куда ж она ввязывается?       Но это, по крайней мере, лучше и, более того, спокойнее, чем неопределенность ебанутая, когда ты не знаешь совершенно намерений чужих, мыслей о тебе же. Когда ночью Дженнифер лихорадило нихуево так, она думала лишь о том, что скажет Варя, если вдруг все же почувствует на себе странный — почти что влюбленный — взгляд Бьянки. Что она скажет, если Дженнифер признается? А на чувства что ответит?       Губительные — губящие чувства.       Такие как будто чересчур наивные.       Неправильные.       Но сейчас, когда она, живая и язвительная, красивая и чересчур хитростью переполненная рядом стоит, было спокойно. Разумеется, Варя чувствует если не то же самое, то что-то, очевидно, схожее, потому, собственно, и остаётся — хочет остаться, пленится в неге как будто облачной и упивается вниманием — чувствами упивается. От близости такой было хорошо, почти пьяняще хорошо.       — Предлагала, — немного помедлив, все же отвечает. — А может я именно твою хочу?       Дженнифер выдыхает и разворачивает руку так, чтобы Варя затяжку сделать могла.       — Довольная такая, — иронично подмечает. — Ну так что, как тебе идея в карты на желание?       Варя дым выпускает чуть ли не в лицо чужое, улыбается.       — Давай, — утыкается в шею Бьянки. — Проиграть не боишься? — слова ее в шуршание превращаются, жаром опаляя кожу бледную. Дженнифер кусает губу, делает затяжку, поднимает голову.       — Я? — усмехается. — Не боюсь.       — Без шулерства только, договорились?       — Обижаешь.       Впрочем, с шулерством или без, Варя триумфально провалилась четыре раза из пяти. Сколько бы она ни пыталась понять, как именно Дженнифер это делает — с каждым разом она в себе разочаровывалась все больше. Может, нужно было меньше отвлекаться на серые глаза, которые то и дело в хитром прищуре на нее саму поглядывали, а может, Дженнифер все же жульничала.       Но желание она свое отбила.       Блестяще.       — Знаешь, моим желанием будет тишина, — все-таки своего добивается. — Интересно будет на тебя без твоего орудия главного посмотреть, будешь такая же смиренно тихая? — эту фразу она почти шепотом выдает, чтобы спящая Шеина или Полина вместе с вернувшейся Аней ни в коем случае ее не услышали.       Варя смотрит удивленно.       — Это… Несправедливо… — её прерывает мягкое прикосновение пальца к губам.       — Тишина, помнишь? — Бьянки наклоняется к её уху. — Я хочу ритуал на работу успешную сделать, ты со мной, Варенька? — теперь язвительность в её голосе появилась.       Та обиженно закатывает глаза.       Кивает быстро-быстро, соглашаясь, пока и это у неё не отобрали беспощадно.       — Вот и славно.       Они в лес далеко не уходили — почти на окраине, как и просил оператор. Докричатся поди, если нужно будет. В этих местах, по скромным заключениям Вари, кто-то бывал частенько — типичная полянка неплохая, чтобы посидеть на бревне дерева поваленного. То, что от костра осталось, пара бумажек, которые Дженнифер по доброте душевной в пакет, взявшийся откуда-то в сумке, пихает — да и все в общем-то.       Бьянки с себя пальто скидывает, укладывая его рядом с Варей, достает масло, из Италии привезенное, а Петрович интересно так, что аж спросить тянет, из чего оно, зачем, и что итальяночка эта, приковывающая все внимание к движениям своим плавным, с ним делать собирается.       А итальяночка, между прочим, в свою пиалу воду льет, затем останавливается, на Варю смотрит пристально.       — Как славно, что ты молчишь, настроиться можно спокойно.       А Варя готова была задохнуться от возмущения, поднимающегося откуда-то из легких.       Она улыбается.       Но молчит покорно.       — В трансе я могу вести себя… Странно, — сразу предупреждает ведьма, пальцами красивыми и аккуратными крышку откупоривая медленно.       И Варя готова была вдребезги разбиться, лишь бы еще хоть один раз это увидеть в будущем.       — Ты хочешь стать соучастницей ритуала? — Дженнифер уже за действиями своими наблюдает, чтобы не перелить масла, которого ей должно было хватить еще и на испытание. Варя кивает. — Хорошо, а твой этот… Помощничек, против не будет? — мотает головой уже отрицательно. — Прекрасная пантомима, Варвара!       Бьянки палец колет — Варе становится дурно, она морщится, но не отводит взгляда, будто именно это останется между ними чем-то более интимным, чем любые другие всевозможные близости.       Варя наклоняется ближе, когда Дженнифер в воду с маслом капает воск подожженной свечи. Она неразборчиво наговаривает что-то на итальянском, и Варя это находит ахуеть каким привлекательным. Хотя бы потому, что тон голоса, прежде уже и так достаточно глубокого, становится ниже, соблазнительнее. Петрович наблюдает внимательно, пытается вслушиваться в слова, смотрит, как Дженнифер поднимает взгляд потемневших — но всё ещё таких же хитрых и манящих — глаз на неё.       — Ты уверена в своем участии, Варя? — почти впервые по имени — впервые открыто. Варя кивает снова — а что ей еще оставалось? — Хорошо… — усмехается, втыкает свечу в снег заледенелый так, чтобы держалась, подходит ближе. — Разденься.       На лице девушки эмоции пляшут невообразимо разные: от удивления до соблазна яркого и красивого.       — В смысле куртку… Или что это у тебя, шубу, Варя, не думай ничего лишнего, — спешит объясниться. — Сними, — просит шёпотом, подходя почти вплотную.       Все, что остается шаманке — смиренность и повиновение. Шубу свою она, не боясь совершенно, кладет рядом с пальто Дженни, на то же бревно. Становится перед ней, такой властно-горячей, почти без защиты. Кехно, который обычно с ней разговаривал, замолк подозрительно — оно и к лучшему, нечего наблюдать за столь откровенными сценами.       Дженнифер бутылку масла ставит в снег, палец смочив в нем предварительно, второй — касается шеи кончиками пальцев, щекоча и вниз скатываясь — к ключицам. Варя дрожит. Не от холода вовсе, от желания большего, от понимания, что эта женщина её с ума сводит.       Вот прямо сейчас.       И в глаза смотрит своими пронзительными.       — В итальянской магии часто маслом защищались, — звучит это, конечно, комично, и Варя улыбается непроизвольно. — В смысле, вот как у вас… Обереги носят, а у нас благословляли им.       Дженнифер носом касается щеки чужой.       Варя вздрагивает под таким напором, вытягивает руки, чтобы ведьму заключить в объятия слабые. Чтобы касаться.       Много касаться.       Там, где прежде нельзя было.       — Там много разных символов есть, но что-то сложное обычно не вырисовывали, и маслом я тебя обливать не собираюсь тоже, — поясняет она. — Точно уверена в том, что хочешь?       Бьянки смотрит прямо в глаза, без ехидства, подтекстов и двусмысленности — спрашивает прямо, ответа ожидая, непременно, искреннего. Слова ей не нужны. Ей было достаточно кивка, а лучше — взгляда откровенно-нежного. А у Вари в голове крутится мысль о том, как сильно она поцеловать эту несносную итальяночку хочет.       Они молчат.       Буквально несколько секунд.       Но одного лишь взгляда сомнительного хватило, чтобы непонимание Варечкино уловить.       — Lo vuoi? — так, будто Варя вообще могла бы даже чисто теоретически на вопрос ответить. — Хочешь? — тут же исправляется.       Варя не отвечает — она приподнимается на носочки, касаясь все-таки нежных и пиздец каких желанных губ. Дженнифер смотрит удивленно, но поцелуй за согласие принимает — все же что еще можно сделать Варе, когда говорить ей запретили?       И проигрывать она умеет.       Достойно проигрывать — тоже.       Бьянки притягивает Варю к себе, рукой, на пальцах которой масло оставалось, она касается ключиц — Варя углубляет поцелуй, языком ведя по нижней губе Дженнифер, которая тем временем что-то уже выписывает на ключицах, едва ли заходя на шею. Масло ложится тяжело, вначале леденит своей текстурой, затем, словно отпечатывается, скрепляется с ней.       — Чувствуешь? — между поцелуями, между горячим дыханием, будто все сейчас на паузу поставлено и без нажатия кнопки не включится никогда.       Варя руку в кудрявые волосы запускает, оттягивая голову Дженнифер назад, она целует шею, проводит языком — на большее не решается, потому что слишком уж нежен этот бархат, а оставлять на нем следы свои непозволительным казалось.       Дженнифер отрывает руку от Вари, не касается ею, маслом заляпанной, боится, что останутся следы.       Так же, как и Петрович боится собой заляпать свет этот солнечный, в человеке одном заключенный.       Вдруг кожа под символом жечь начинает — гореть, будто еще чуть-чуть и воспламенится. Жар медленно-медленно расползается, кожу, холодом напоенную раннее, пощипывать начинает. Варя вначале воздух носом втягивает, от губ сладко-приторных не отлипая, а затем слово все же срывается с губ её, прежде немых практически.       — Блять… — она, будто сама этому удивившись, утыкается в шею Дженнифер. Она чуть ли не впивается в тело Бьянки от обиды. Нет, от обиды не на боль, а потому, что проебалась. — Ты специально, да? — и не сдерживается, ощущая, как пальцы чужие — тонкие, властные — спускаются ниже талии.       — Ты заговорила, — она улыбается, целуя Варю в щеку.       — Ну конечно… Я заговорила! — возмущенно, но свободно, как никогда прежде. — Ты мне кожу чуть не спалила своим маслом! — она касается места, где недавно еще существовал символ.       Сейчас он исчез бесследно.       — Прости, я не предупредила, что такое может быть, — с ноткой вины произносит Дженнифер. — Зато ты теперь точно не в пролете…       — Заткнись, — перебивает нагло. — И целуй меня… — почти приказывает, но сдается: — Пожалуйста.       И Дженнифер повинуется беспрекословно.