Папа знает лучше

— Пап…? Сонмин разглядывает родителей круглыми удивлёнными глазками, то и дело пытаясь разбудить папу, тыкая ему в нос. — Пааапа! — Маленький негодует уже громче, активнее тыча папе пальцем в нос. — Дай ему поспать… — сонно бормочет Чонгук, ловко перетягивая сына к себе на руки. — Ты чего вскочил? Альфа целует младшего в мягкую щёчку, даже зубами клацает, на что ребёнок ещё забавнее расширяет глаза. — Я проснулся, потому что почувствовал утро! — Выспался, поэтому проснулся? — Да! А почему ты спишь с папой?.. Когда я ложился спать, тебя не было! — Потому что я соскучился по папе и приехал к нему ночью. — И папа тебя не ругал? Чонгук усмехается, глаза переводит на ещё спящего омегу, что едва слышно сопит, руку тянет к нему поближе, запуская пальцы в любимые мягкие волосы. — Не ругал. Только немного. Сонмин с важным видом смотрит на спящего папу, руку к нему тянет, как и Чонгук, снова тыкая в нос. — Смотри, он смешной! — Омежек нельзя дразнить, тыкая пальцем в нос, Сонмин-а… — Чонгук сына укладывает на груди, животик ему щекочет. — Почему? — Потому что их надо любить, а не дразнить. Альфа глаза прикрывает, делая глубокий вдох. Его феромон громко ложится на свежий воздух в спальне, и Тэ, чувствуя запах своего альфы, невольно жмётся к нему поближе, носом тыкаясь в плечо. — Смотри, папа уже нос от тебя спрятал, — подмечает альфа, на что Сонмин негромко хихикает и игриво с Чонгуком нежится, макушкой его бодая. Ему тоже нравится запах отца. — А как мы накормим животик, если папа спит?.. — вдруг вполне серьёзно спрашивает малыш, на что Чон начинает лениво подниматься с кровати, стараясь Тэ не разбудить. — Приготовим завтрак и тебе, и папе, будешь помогать? — Буду!

***

Красное вино почти не оставляет похмелья, но на следующее утро тебя мутит настолько сильно, словно ты всю прошлую ночь провёл в планке, боль слегка оседает в мышцах, и единственное, чего хочется, — просто спать. Спать не выходит, потому что на кухне слышны приглушённые голоса, соседняя подушка смята, и в доме пахнет кедром, значит, не приснилось. Тэ отчётливо помнит весь вечер, слова Чонгука тоже помнит, помнит, что альфа его поцеловал и извинялся, а потом уснул рядом. Тэхён выдыхает устало, словно не выспался совсем, переводит взгляд на экран телефона и, осознав, что время близится почти что к обеду, поднимается более спешно, натягивая на ножки первые попавшиеся домашние штаны. Он проходит в гостиную, оттуда заглядывает в кухню одной макушкой. — Почему?! — Сонмин совсем негодует, сидя на столешнице и внимательно разглядывая Чонгука, который ему кашу мешает на плите. — Потому что будут болеть зубы и плакать животик. Хлопья на завтрак — это вредно, можно только иногда. — Ты говоришь как папа! — Мы с папой любим тебя, поэтому не хотим, чтобы животик болел. — Но мой животик сам просит хлопья! — Сонмин губы дует и переводит взгляд на проснувшегося Тэ. — Папа! Чонгук оборачивается через плечо, взглядом его окидывает и негромко, неловко хмыкает: — Доброе утро, как ты? Извини за самоуправство, мы проголодались… Тэ молча касается Чонгука взглядом, ближе к сыну подходит и мягко целует его в лоб. — Доброе утро… — отвечает омега то ли только сыну, то ли им обоим. Как же неловко это всё, надо было Чимина не слушать и Чонгуку вчера вообще не звонить. Тело слегка ломит, чувствительный носик чешется совсем, да и в целом самочувствие ослабшее, шатен вновь переводит глаза на Чонгука. — Нормально. Я… в душ пойду, вы поешьте и можете ехать… — Сегодня зоопарк? Ты обещал! — канючит Сонмин, поворачивая макушку к Чонгуку, что спокойно ему кивает. — Поедем. Тут каша и на тебя, — вновь говорит альфа шатену, на что тот медленно кивает. — Спасибо. Сонмин, конечно, ещё минут двадцать не даёт никому жить спокойно, пока Чонгук собирает ему маленький рюкзачок с водой, салфетками, запасной футболкой и каким-то динозавром, без которого, как выясняется, в зоопарк ехать категорически нельзя. Ребёнок успевает трижды передумать насчёт кепки, дважды прибежать к Тэхёну за поцелуем и один раз совершенно серьёзно спросить, не хочет ли папа тоже поехать смотреть на тигров. На это Тэ только слабо улыбается, гладит его по макушке и врёт, что сегодня ему просто хочется тишины. На самом деле хочется вовсе не тишины, хочется, чтобы в теле перестало быть так странно. Пока Сонмин крутится у двери, Чонгук уже обут, собран, привычно спокойный. Он поправляет на сыне кепку, застёгивает на нём лёгкую ветровку, терпеливо выслушивает очередное: «А если лев будет злой?» И от всего этого Тэхёну делается ещё хуже. Чонгук, который стоит у его входной двери с ключами в руке, говорит Сонмину: «Не беги», а потом автоматически оглядывается на кухню, будто проверяя, выключена ли плита, слишком знаком в своём спокойствии. Чонгук, который пахнет кедром до боли родным, от которого с самого утра слишком сильно веет прошлым, и тело Тэхёна это прошлое, кажется, вспоминает быстрее головы. — Ты точно в порядке? — спрашивает альфа уже тише, когда Сонмин наконец отвлекается на свои кроссовки и начинает очень серьёзно завязывать шнурки, хотя завязывать их ещё толком не умеет. Тэхён стоит, прислонившись бедром к краю стола, и на секунду прикрывает глаза. От резкого движения в висках будто лёгкая тупая волна проходит, а низ живота неприятно, почти незаметно, тянет. Он не хочет на этом зацикливаться, точно не при альфе. — Да, — отвечает он слишком быстро. — Просто не выспался. Чонгук смотрит внимательнее, взгляд скользит по лицу Тэхёна, задерживается на припухших после сна веках, на припухших губах и слишком вялой позе. Альфа будто хочет что-то ещё сказать, но Сонмин в этот момент радостно вскрикивает, что готов. — Папа! Мы поехали! — малыш подлетает к Тэхёну, обнимает его за бёдра, потом, задрав голову, требовательно подставляет щёку для поцелуя. Тэ мягко целует его, потом вторую щёку тоже, потому что иначе будет обида. — Веди себя хорошо. — Я всегда хорошо себя веду! — Не всегда, — тут же вставляет Чонгук. — Всегда! — возмущается ребёнок, хватаясь за руку отца. Чонгук усмехается, Тэхён тоже, совсем слабо, краем губ. — Напиши, как доедете, — говорит он, сам не зная зачем. Просто чтобы что-то сказать. Чонгук на секунду замирает, и во взгляде у него мелькает что-то очень тихое, почти удивлённое. — Напишу, — отвечает он. Дверь закрывается. Тишина наваливается как что-то вязкое и неправильное. Вместе с Чонгуком и Сонмином из дома ушёл не шум, а единственное, что удерживало Тэхёна в более-менее собранном состоянии. Он ещё с минуту стоит на месте, глядя в закрытую дверь, а потом медленно выдыхает и проводит ладонью по лицу. Пальцы холодные, а щёки почему-то горячие. Странное сочетание. — Господи, — шепчет он себе под нос и идёт обратно на кухню. На столе так и стоит его остывшая каша. Рядом чашка, из которой он толком даже не пил. На плите всё ещё чувствуется недавнее тепло, на краю столешницы лежит ложка Сонмина, а в воздухе — кедр. Слишком много кедра. Он здесь буквально везде: на кухне, в коридоре, в спальне, на смятой подушке. Даже на собственной коже Тэхёна он есть невесомо, тонко, но есть, и это раздражает сильнее. Тэ машинально берёт чашку, делает глоток уже холодного чая и тут же морщится. Желудок ведёт себя так, будто вот-вот обидится окончательно. Он ставит чашку обратно, упирается ладонями в столешницу и несколько секунд просто дышит. Наверное, правда не выспался, перенервничал. Наверное, всё вместе: вино, бессонная ночь, вчерашние танцы, разговор с Чонгуком, это неловкое утро, их слишком спокойный завтрак, его запах, его руки, его голос. На мысли «голос» внутри что-то болезненно откликается, и Тэхён резко выпрямляется. Он идёт в спальню почти решительно, как будто цель ясная и конкретная: просто привести себя в порядок, умыться, открыть окно, сменить футболку, собрать постель, чтобы всё перестало напоминать, и квартира снова стала его, а не какой-то ловушкой, пропитанной чужим присутствием. Но в спальне становится только хуже: здесь Чонгук был всю ночь. Подушка на его стороне до сих пор чуть примята, одеяло скомкано так, будто альфа утром вставал тихо и осторожно, стараясь никого не разбудить. Любимый когда-то феромон, тепло чужого тела, что-то безопасное и старое, по чему он скучал сильнее, чем хотел признавать. Он отшатывается от кровати почти зло. — Да что за бред, — выдыхает раздражённо. Внутри становится жарче, ткань домашней футболки начинает мешать, резинка штанов на животе тоже. Он дёргает её ниже, проводит ладонью по затылку и с раздражением понимает, что кончики волос у шеи влажные. Ему жарко, окно открыто, на улице не лето, и ещё полчаса назад всё было более-менее терпимо. Тэхён идёт в ванную и включает воду почти на автомате. Он долго стоит под прохладными струями, запрокинув голову, позволяя воде стекать по шее, по плечам, по груди. Пальцы машинально проходятся по коже, как будто вместе с липким ощущением слабости можно смыть и всё остальное: вчерашнее вино, запах чужих рук, остатки сна, раздражение, неловкость, эту странную ломоту в мышцах, которая будто бы не от танцев вовсе, а от внутреннего напряжения, накопившегося за несколько дней, а то и недель. Он тщательно намыливает волосы, шею, запястья, особенно запястья, будто именно там Чонгук оставил больше всего своего присутствия, долго стоит неподвижно, слушая шум воды, и упрямо убеждает себя, что всё нормально, просто сбился режим. Просто перегрузка, организм дурит после стресса. Когда он выходит, становится легче ровно минуты на две, после чего снова накрывает. Пока он вытирает волосы полотенцем и собирает разбросанные по дивану игрушки Сонмина, становится трудно сосредоточиться. Мысли вязнут, и в теле появляется какая-то неприятная ватность, но при этом кожа, наоборот, становится слишком чувствительной, будто под ней проходит тонкий жар, внизу живота копится тяжёлая тупая пульсация, ещё не болезненная, но уже достаточная, чтобы раздражать каждым движением. Тэхён зло хватает телефон и набирает Чимина, сам толком не решив зачем. Тот отвечает почти сразу. — Если ты звонишь сказать, что у тебя похмелье, ты сам просил третий коктейль. — Да иди ты, — вяло отвечает Тэхён, опускаясь на диван. — О, — тут же меняется интонация Пака. — А что с голосом? Ты живой вообще? — Нормально всё. — Врёшь. Тэхён прикрывает глаза и ведёт пальцами по лбу, голова не болит по-настоящему, но в висках всё равно неприятно пульсирует, как перед температурой. — Да не вру я. Просто… странно как-то. — После алкоголя? — Не знаю. Может быть. На том конце слышится какой-то шорох, будто Чимин куда-то садится поудобнее и уже окончательно переключает всё внимание на него. — Так. Подожди. Что значит «странно»? — Ну… мутит слегка. Слабость какая-то. И бесит всё. — Тебя всегда всё бесит. — Сейчас особенно. Чимин молчит секунду, потом уже осторожнее спрашивает: — А Чонгук уехал? Вопрос бьёт слишком точно. Тэ сильнее стискивает телефон в ладони и смотрит в пустоту перед собой. — Уехал, — говорит наконец. — Они с Сонмином в зоопарк поехали. — И тебе стало хуже без него? — Я не сказал, что мне хуже. — Тэхён. — Да откуда я знаю! — раздражённо срывается тот, тут же морщась от собственного слишком резкого голоса. — Просто… не по себе мне, ясно? Как будто тело не моё вообще. И дома душно, и в душ я уже ходил, и ни черта не помогает. На том конце повисает пауза. — Тэ, — зовёт Чимин совсем другим тоном. — А ну-ка скажи честно… у тебя феромон не меняется? — Вот только не начинай. — Я серьёзно. — И я серьёзно. Не выдумывай. — Тэ. — Чимин. — Я тебя знаю. — А я себя нет, что ли? — огрызается он уже тише. — Просто стресс. Подумаешь. После вчерашнего ещё и не так расклеишься. Его «стресс» не объясняет, почему так мучительно хочется обратно в спальню, где подушка всё ещё пахнет Чонгуком. Не объясняет, почему от одной мысли о том, как альфа утром стоял у плиты и мешал кашу, низ живота сводит ещё сильнее. — Тэ, — повторяет Пак мягче. — Когда у тебя в последний раз течка была? — Не сейчас. — Когда? Тэхён молчит красноречивее любого ответа. Полтора года — это очень много для тела, которое жило не просто в стрессе, а в постоянном разрыве. Слишком много подавления, слишком много таблеток вначале, слишком много бессонных ночей, слишком много «не до этого», «не сейчас», «потом». Слишком много боли, чтобы организм вообще работал ровно. Чимин на том конце тяжело выдыхает. — Господи… Тэ. — Не надо на меня так реагировать, будто я умираю. — А как ты себя чувствуешь? — Как будто хочу всех убить, запереться в холодильнике и одновременно… — Он резко замолкает. — И одновременно что? Тэхён стискивает зубы, тяжёлая волна проходит по телу ещё раз. — Ничего, — выдыхает он сдавленно. — Просто раздражает всё. Чимин молчит, а потом говорит совсем прямо: — У тебя течка, похоже, на подходе. Потому что ты по Чонгуку скучаешь, и тело отреагировало. — Нет. — Тэ. — Нет, — уже жёстче повторяет Тэхён, поднимаясь с дивана. — Не неси херню. Я бы понял. — Не всегда сразу понимаешь, особенно если тебя триггернуло. — Меня не триггернуло. — Правда? Тогда почему ты звонишь мне с таким голосом через полчаса после того, как Чонгук уехал? Тэхён резко сбрасывает вызов и тут же швыряет телефон на диван. Сердце колотится слишком быстро. Он пытается отвлечься, собирает со стола тарелки, к еде так и не прикоснувшись, моет чашку. Вытирает столешницу, понимает, что уже минуты две стоит, уставившись в одну точку, и даже не помнит, что собирался сделать дальше. В голове отчётливо рисовалось, как Чонгук обнимал его полусонного через одеяло так естественно, будто ничего не сломано. Холод скользит по коже, а внутри всё равно горячо, тяжело и тесно. Низ живота скручивает уже отчётливее, мышцы в бёдрах становятся ватными. И хуже всего то, что мозг вместо того, чтобы успокоиться, только яснее начинает складывать картину. Чонгук был рядом всю ночь, смотрел, как раньше, и трогал его волосы, от чего тело, что полтора года жило в голоде, стрессе и постоянном внутреннем запрете, слишком хорошо вспомнило, каково это — быть рядом со своим альфой. У Тэхёна перехватывает дыхание, телефон на кровати тут же начинает вибрировать — Пак, разумеется, перезванивает. — Что. — Не ори и не кидай трубки. — Я не ору. — Ага. Как самочувствие? Хочешь, я привезу блокаторы? — Никак. — Это не ответ. — А у меня и нет ответа! — Тэ срывается слишком резко, в голосе уже явная трещина. — Мне жарко, меня трясёт, меня бесит этот дом, и, если ты сейчас скажешь что-нибудь ещё про течку, я тебя убью. На том конце ненадолго становится тихо. — Мне кажется, — продолжает Тэхён уже совсем тише, глядя в пол, — что я сейчас с ума сойду, если ещё хоть раз о нём подумаю. И я только о нём и думаю. Как идиот какой-то, будто мозги выжгло. — Это не мозги, Тэ. — Заткнись. — Это реакция на своего альфу. Тэхён резко закрывает глаза. Самая отвратительная часть происходящего — то, что тело совершенно однозначно, без права на спор, без уважения к его гордости, обиде, логике, всем его «нет» и «никогда больше», выбирает одного-единственного человека. Запах, руки, голос и присутствие Чонгука — организм реагирует на это так, будто не было сломанного доверия, слёз, пустой кровати, одиночества, злости и бессонницы. Будто существует только одно: альфа был рядом, альфа ушёл, альфа нужен. — Я ненавижу это, — шепчет Тэхён. — Я знаю. — Нет, не знаешь. Потому что это… это не просто плохо, Чимин. Это унизительно. Я злюсь на него, я не простил его, я вообще не понимаю, что между нами творится, а моё тело ведёт себя так, будто стоит ему только зайти обратно, и я… Он обрывает сам себя, стиснув зубы. Чимин тоже молчит пару секунд. — И что ты? Тэхён не отвечает, ответ очевиден: если Чонгук сейчас войдёт в эту квартиру, заговорит низко и спокойно, просто подойдёт ближе, тронет его за запястье, за талию, за шею — Тэхён уже не будет уверен, что сможет удержать хотя бы лицо, не то что дистанцию. — Мне нужно, чтобы это прекратилось, — говорит он наконец, почти беззвучно. — Тогда надо не геройствовать. — Даже не смей. — Я ничего ещё не сказал. — Ты подумал. — Конечно подумал, — срывается Чимин тоже. — Потому что ты там один, тебя, похоже, реально накрывает, а человек, из-за которого тебя триггернуло, вообще-то не левый мужик с улицы, а твой альфа и отец твоего ребёнка! — Не надо. — Надо! Потому что ты сейчас опять начнёшь терпеть до последнего, пока тебе совсем не станет плохо. Тэхён тяжело дышит, уставившись в одну точку. — Я не буду ему звонить, — произносит Тэхён тихо, но жёстко. — Хорошо, — неожиданно спокойно отвечает Чимин. Тот даже замирает. — Что? — Хорошо. Не будешь так не будешь. Тогда я приеду сам. — Нет. — Тогда Джуна отправлю. — Ты издеваешься? — А ты? Тэхён поднимается с кровати слишком резко, и комнату тут же слегка ведёт в сторону. Он хватается за спинку стула, дышит сквозь зубы. — Не надо никого. — Тогда скажи, что будешь делать. Тэхён проводит свободной рукой по лицу, по мокрым волосам, по шее. Там кожа чувствительная настолько, будто от одного прикосновения уже искрит. Феромон он почти физически ощущает вокруг себя, тот сладкий, густеющий, слишком живой. — Чимин… что я могу делать в течку один дома?.. — выдыхает он.

***

Уже в машине Сонмин спросил, можно ли будет купить папе игрушечного тигра, если попадётся красивый. Чонгук тогда коротко усмехнулся, отправил сообщение Тэхёну — сухое, простое: «Доехали. Сонмин уже требует львов и сладкое», — и больше в телефон не лез. Ответа не было. Но он и не ждал: Тэ вполне мог снова уснуть после душа или просто не захотеть вступать с ним в утренние переписки. — Отец! — Сонмин дёргает его за руку уже у вольера с сурикатами. — Они как Чими-хён! — Только не говори ему это в лицо. Он обидится и потом будет мстить. — А как? — Купит тебе омежий свитер с блёстками и заставит надеть. Сонмин распахивает глаза. — Правда?! — Конечно. Ребёнок задумывается очень серьёзно, потом деловито кивает, словно только что получил ценнейшую взрослую информацию, и опять переключается на сурикатов. Они обходят почти весь зоопарк медленно, с остановками, с обязательным мороженым после слонов, с бутылкой воды, которую Сонмин сам гордо носит в рюкзаке и всё равно каждые полчаса забывает, что она у него есть. У обезьян тот смеётся так звонко, что сам начинает подпрыгивать, повторяя за одной особенно крикливой мартышкой её смешное движение лапами. У жирафов, наоборот, вдруг становится задумчивым и спрашивает, не болит ли у них шея. У тигров замирает почти благоговейно. — Он красивый, — шепчет Сонмин, вцепившись пальчиками в перила. Тигр как раз проходит вдоль стекла медленно, текуче, мощно. Солнечные пятна скользят по рыжей шерсти, чёрные полосы двигаются вместе с мускулами, он выглядит роскошно. — Очень, — соглашается Чонгук. К обеду от ребёнка остаётся половина прежней неукротимой энергии, но даже эта половина всё равно шумная, живая и деятельная. Они едят в небольшом кафе у парка: Сонмин выковыривает из риса кусочки омлета, спрашивает, умеют ли слоны любить своих детей так же сильно, как люди, а потом гордо заявляет, что, если бы был животным, то точно был бы либо тигром, либо капибарой, потому что они смешные. — Почему именно капибара? — Чонгук приподнимает стакан с кофе, с интересом глядя на него. — Потому что она спокойная, — тут же отвечает Сонмин. — А папа был бы котиком! — Котиком? — Чонгук усмехается, подбородок кулаком подпирает и наблюдает за сыном. В этом альфа с младшим согласен, их папа похож на котика. — Котиком! А ты кто? — Я? — Да. Ты какой зверь? Чонгук делает вид, что очень серьёзно обдумывает вопрос. — Волк, наверное. — Нет, — Сонмин мотает головой так уверенно, будто у него на этот счёт уже есть научное заключение. — Ты большой мишка! — Ну спасибо! После обеда они ещё долго гуляют. К вечеру свет становится мягче, золотистее; тени вытягиваются по дорожкам, воздух остывает, людей вокруг постепенно становится меньше. Сонмин уже меньше бегает и больше просится то на руки, то «просто за ручку». В сувенирной лавке он минут пятнадцать выбирает между мягким пингвином и небольшим плюшевым тигром и в итоге, конечно, выносит из магазина обоих, потому что папе тоже нужен подарок. Чонгук не спорит, тигра он берёт молча и убирает в пакет сам. К пяти часам вечера они сидят на лавке у небольшого пруда, где лениво двигаются утки. Сонмин жуёт сладкую вату, липкими пальцами пытается кормить игрушечного пингвина и уже заметно клюёт носом, хоть сам, разумеется, этого не признаёт. — Ты устал, — замечает Чонгук. — Нет. — Конечно. — Совсем нет, — упрямо повторяет ребёнок и тут же зевает так широко, что едва не роняет вату. Чонгук смеётся и притягивает его к себе ближе. — Поехали потихоньку обратно? Сонмин некоторое время думает, потом важно кивает. — Только сначала покажем папе фото тигра. И пингвинов. И жирафа. И вот ту мартышку тоже, которая была как Чимини! — Это обязательно, — спокойно соглашается Чонгук, уже доставая телефон. Он открывает чат с Тэхёном, быстро пролистывает несколько фотографий. Пальцем зависает над экраном, как-то непонятно медлит, потом всё-таки отправляет сразу несколько кадров: Сонмин у жирафов, Сонмин с мороженым, смазанный, но очень довольный Сонмин у стекла с тигром. Ответа снова нет, на этот раз внутри что-то уже слегка царапает. Тэ всё-таки обычно, если дело касается Сонмина, хотя бы коротко отвечает. Сердцем. Стикером. Одним словом. Даже когда злится. А тут — тишина весь день. Чонгук смотрит на экран ещё несколько секунд, потом убирает телефон обратно в карман. Может, уснул? Плохо себя чувствует после вина? Они возвращаются к машине уже в сумерках. Уставший ребёнок сначала болтает ещё без остановки, пристёгнутый на заднем сиденье, потом начинает отвечать через раз, потом притихает совсем, а минут через пятнадцать уже почти спит, уткнувшись щекой в мягкую голову пингвина. Чонгук поглядывает в зеркало заднего вида и невольно сбрасывает скорость. В машине уютно, негромко играет что-то спокойное с радио, за окнами медленно течёт вечерний город. Имя на экране гудящего телефона заставляет Чонгука нахмуриться заранее. Он принимает вызов через гарнитуру, не спуская глаз с дороги. — Да? — Ты где? — голос у Пака подозрительно бодрый, будто тот с самого начала разговора уже что-то задумал. — Везу Сонмина к Тэ. А что? — А, отлично. Тогда слушай, — начинает Чимин слишком деловито, слишком быстро. — Заедешь сначала ко мне? Чонгук чуть сильнее сжимает руль. — Зачем? — Мы с Тэхёном договорились, что Сонмин пока побудет у меня. Джун как раз дома, закажем еду, поиграем с ним, всё нормально. Чонгук на секунду молчит. — С каких пор вы с Тэхёном договариваетесь о Сонмине, не ставя меня в известность? — Ой, ну не драматизируй, — тут же фыркает Чимин. — Он просто написал, что у него голова раскалывается и он хочет полежать в тишине. Я и предложил забрать маленького, чтобы дома было спокойно. Это звучит… вроде бы логично. — Он мне ничего не писал. — Потому что, наверное, ты за рулём и вообще с ребёнком, — невозмутимо отвечает Чимин. — Господи, Чонгук, не ищи мировой заговор там, где у человека просто болит голова! Чонгук кидает быстрый взгляд в зеркало. Сонмин спит. Пальцы одной руки всё ещё сжимают пингвина, вторая свесилась вдоль кресла. Малыш выглядит таким уставшим и тёплым, что будить его ради выяснения странностей со взрослыми вообще не хочется. — Он точно сказал, что хочет, чтобы ты забрал Сонмина? — спрашивает Чонгук уже спокойнее, но жёстче. На том конце короткая пауза, едва ощутимая. — Да, — отвечает Чимин без запинки. — И ещё. Завези ему что-нибудь от головы, ладно? Какие-нибудь нормальные таблетки. У него дома, по-моему, ничего нет. Заноза под рёбрами проворачивается сильнее. Тэхён сам ничего не просит, скорее три часа промолчит, чем через Чимина передаст бытовую просьбу Чонгуку. Тэхён, который утром выглядел уставшим, но не настолько разбитым, чтобы не ответить ни на одно сообщение за весь день, — всё это слишком подозрительно. — Ты что-то мутишь? — Я? Никогда, — слишком невинно звучит Чимин. — Чимин. — Что «Чимин»? У Тэхёна болит голова. Сонмин устанет ещё сильнее, пока будет шуметь дома. Я предлагаю всем удобный вариант. Заезжаешь ко мне, передаёшь маленького, покупаешь таблетки, едешь к своему… — Пак едва заметно запинается, — к Тэхёну, и все счастливы. Слишком много счастья для одного предложения. Чонгук поворачивает на знакомую улицу и несколько секунд вообще ничего не отвечает. Внутри медленно поднимается старое чувство: когда вроде всё можно объяснить обычной бытовой логикой, но общий рисунок всё равно не складывается до конца. Чимин слишком бодрый, слишком уверенно распоряжается тем, что обычно Тэхён предпочитает решать сам. — Он точно дома один? — спрашивает Чонгук. — А с кем ему ещё быть? Ты издеваешься?! Как ты можешь думать так о Тэ?! — Я просто спросил. — И я тоже, — неожиданно спокойнее говорит Чимин. — Чонгук. Просто сделай, как я сказал. Завези Сонмина ко мне. Купи таблетки. И съезди к Тэхёну. Последняя фраза звучит с нажимом, Чонгук щурится. — С чего такая забота? — С того, что вы оба уже заебали страдать по углам, — вдруг выдыхает Пак с такой усталой злостью, что в машине на секунду становится совсем тихо. Потом он сразу же меняет тон, будто сам спохватился: — В смысле… просто человек плохо себя чувствует, всё. Ты ему всё равно собирался привезти сына, вот и привезёшь ещё таблетки. — Значит, замышляешь что-то всё-таки. — Делай что хочешь с этой информацией, — бурчит Чимин. — Короче, адрес ты знаешь. Джун откроет. И не покупай какую-нибудь дрянь из автомата, возьми нормальные таблетки. Лучше ещё воду. И, не знаю… что-нибудь сладкое. Нет, сладкое не надо. Хотя… ладно, сам разберёшься. Всё, пока. — Чим… Но Пак уже сбрасывает вызов. Чонгук несколько секунд едет молча, машина наполнена мягким вечерним светом фонарей и детским сонным сопением. Снаружи город течёт спокойно, привычно, а внутри у него под рёбрами медленно нарастает тревожное чувство, которое обычно не приходит просто так. Он поворачивает к дому Чимина. Сонмина приходится будить осторожно. Тот сначала вообще не понимает, где находится, хмурится, смешно трёт глаза кулачком и тянется к Чонгуку. — Мы дома?.. — Почти, — тихо говорит Чонгук, расстёгивая ремень. — Сегодня побудешь у Чимин-и. У него Джуни-хён, еда и, скорее всего, куча вредных идей. Сонмин обдумывает это секунд пять. — А папа? — Папе нужно отдохнуть. Малыш тут же морщит лобик. — Он заболел? — Немного плохо себя чувствует. — Сильно? Чонгук аккуратно поднимает его на руки вместе с рюкзаком и пингвином. — Не знаю, солнце. Сейчас проверю. Сонмин, ещё сонный, кладёт подбородок ему на плечо и тихо бормочет: — Тогда дай ему тигра, чтобы не было грустно. — Дам. Джун действительно открывает дверь почти сразу, будто их уже ждали. За его спиной пахнет едой, чем-то тёплым, домашним, а из глубины квартиры тут же раздаётся слишком бодрое: — Сонмин-и приехал?! Чимин вылетает в коридор в носках, с идеально подозрительным выражением лица. — О, мой любимый альфа! — театрально распахивает он руки. — Маленький герой зоопарка, иди сюда! Сонмин, увидев его, оживает мгновенно и уже сам тянется к Паку. Тот забирает ребёнка на руки, целует в обе щёки, восхищается пингвином, тут же обещает показать какой-то новый мультик и вообще ведёт себя слишком радостно для человека, у которого якобы просто спонтанно нарисовались вечерние посиделки с чужим ребёнком. Чонгук молча наблюдает. — Что? — тут же вскидывает подбородок Чимин. — Ничего. Ты выглядишь как человек, который что-то подстроил. — А ты выглядишь как человек, который сейчас поедет в аптеку вместо того, чтобы стоять у меня на пороге и сверлить меня взглядом. Джун где-то за плечом Пака тихо усмехается, но в разговор не вмешивается, только принимает у Сонмина рюкзак. Ребёнок, кажется, уже окончательно счастлив: рассказывает про тигра, про капибару, про «обезьяну как Чимин» и вообще не выглядит расстроенным из-за смены маршрута. Это снимает хотя бы одну часть напряжения. — Веди себя хорошо, Сонмин-и! Я посмотрю, как папа себя чувствует! Дверь квартиры закрывается, и детский голос остаётся по ту сторону. Тишина лестничной площадки бьёт в голову почти так же резко, как утренняя тишина, наверное, ударила Тэхёна. Чонгук стоит ещё секунду, потом достаёт телефон. Сообщений от Тэ по-прежнему нет. Он едет в аптеку по дороге к дому Тэхёна. Покупает обезболивающее, воду, на автомате ещё пару пакетиков электролитов, потому что мало ли. Уже почти у кассы взгляд цепляется за витрину с детскими мелочами, и он вспоминает про игрушечного тигра, лежащего в пакете на заднем сиденье. Забавно даже: когда Сонмин только родился, Чонгук вполне серьёзно думал переехать в новый жилой комплекс с аптекой на первом этаже, малыш часто болел. Пока он снова садится в машину, пока заводит двигатель, пока выезжает на знакомую дорогу, ощущение неправильности только крепнет. Слишком странный звонок Чимина, слишком уж легко тот отдал Сонмина. Чонгук ведёт одной рукой, второй постукивает пальцами по рулю и ловит себя на том, что мысленно прокручивает утро заново. Бледное лицо Тэхёна на кухне, его тихое «в душ пойду», никаких сообщений днём и теперь это. Он знает, как Тэхён умеет болеть в одиночку. Знает, как упрямо тот будет делать вид, что всё в порядке, даже когда давно не в порядке. Знает, как не любит просить о помощи, особенно если помощь от Чонгука. И всё же что-то здесь нечисто. Когда машина останавливается у знакомого дома, на улице уже совсем вечер. Окна верхних этажей светятся тёплыми прямоугольниками, воздух становится прохладнее, а город вокруг живёт своей обычной жизнью. Чонгук берёт пакет из аптеки, игрушечного тигра, какое-то мгновение просто сидит за рулём, глядя на окна квартиры Тэхёна, и чувствует, как под сердцем медленно, нехорошо наливается напряжение. Он выходит из машины, захлопывает дверь, поднимается по лестнице быстрее, чем хотел бы себе позволить, и уже у самой квартиры на секунду замирает. Тишина за дверью кажется слишком плотной. Чонгук перехватывает пакет удобнее, поднимает руку и стучит. В полутёмной спальне под одеялом пальцы мелко трясутся, Тэ срывается на тихий стон, вгоняя игрушку глубже в податливое тело. Его лихорадит, потому что хочется до безумия просто притупить это раздражающее чувство и наконец-то кончить, расслабившись хоть немного. Течка никогда не щадит, а особенно когда ты справляешь её один. Шатен губы дует, заламывая бровки, в пояснице красиво выгибается и стонет, снова себе под нос матерится, как только в голове рисуется силуэт этого альфы. О Чонгуке лучше не думать, не думать, как тот во время течки обычно жадно его вылизывал, утробно урча от любимого феромона, не вспоминать, как правильно он умещал свои руки на бёдрах, вдалбливаясь в принимающее тело, и явно не представлять, как прямо сейчас он мог бы, наверное, любить его до невозможности долго и хорошо, потому что соскучился. Соскучился ведь? Течка мозги плавит, хочется таким беспомощным быть и просто из-за всего париться, потому что чувствительность увеличивается и в эмоциональном плане. Толчок, ещё один, приятный, но недостаточно сильный. Тэ губы облизывает, второй рукой спускается к налитому кровью члену, самому себе помогая ручкой. Он почти на грани, остаётся ещё чуть-чуть до оргазма, бёдра начинают мелко дрожать, и он почти, почти кончает… Отвлекаясь на стук в дверь. — Чёрт… — Омега поднимается с постели резко, влажную от смазки простынь накрывает одеялом. Вибратор быстро улетает куда-то в прикроватную тумбочку. — Какого… — Глаза быстро падают на телефон: от Чонгука целая куча сообщений, но Тэ был слишком занят, чтобы обратить на них внимание. Он уже привёз Сонмина, а значит, сейчас надо максимально шустро ребёнка отвлечь от своего состояния, включить ему мультики и позвонить Чимину, пусть приедет, поможет. Тэ спешно открывает форточки в спальне и одну на кухне, чтобы его течный запах не дурманил так сильно, натягивает на себя штаны и подходит к двери. Она открывается резко, быстро, глаза тут же анализируют Чонгука настолько мимолётно, словно смотреть на него совсем запретно, иначе лужей перед ним расплывётся. Омега даже не дышит, не дай бог уловить его феромон! — Где… — сбивается со своих же слов омега, крепче сжимая ручку двери и поднимая на альфу глаза. — Сонмин?.. Альфа ему не отвечает, у него картинка уже сложилась, потому что теперь предельно ясно становится, почему Чимин забрал Сонмина, а их столкнул лбом к лбу. Тэ течёт, течёт пиздец как сильно, пахнет почти на весь подъезд и дышит так загнанно, словно его только что отвлекли от… — Тэ… — Альфа разглядывает его пухлые губы, свои облизывает невольно, глаза у него темнеют в секунду. — Молчи! Свали! Напиши мне сообщение! — Он уже тянется к двери, намереваясь поскорее её закрыть, потому что это невозможно, но альфа ловко за запястье перехватывает руку, заходя в квартиру. Кажется, зря, потому что пахнет там ярко, громко, просяще. — Чонгук… — Тэ на него смотрит почти испуганно, потому что отвык. Потому что течёт, нуждается, но близости с ним боится из-за своих же проблем. — Не говори мне ничего, ты знаешь, что я не уйду, под дверью выть останусь, но не уйду. Почему ты в таком состоянии открываешь дверь? Ты даже не посмотрел, кто стучит, вдруг это был бы не я? — Его низкий голос почти срывается на рык, скорее не чтобы отчитать, а инстинктивно, потому что ревностно, потому что Тэ красивый такой, жаркий весь, стоит совсем замерев, к Чонгуку не решаясь даже шагнуть. Альфа хмуро проходит вглубь квартиры, пакет с таблетками кладёт на стол, понимая, что особо они тут ничем не помогут. — Тебя тут не должно быть… я сам справлюсь… — Тэ дышит медленно, в глаза не смотрит, так и стоит у стенки, хмуро альфу разглядывая. — Где Сонмин? — Чимин забрал, сказал приехать к тебе, потому что у тебя болит голова. Тэ выдыхает тяжело, мысленно обещая себе отвесить Паку по хитрой мордашке. Кто так делает? Это же каторга! — Я останусь, с этим ты сам не справишься. Что у тебя с циклом? Разве ты не должен был почувствовать это всё заранее? Альфа ближе к нему подходит, на что у Тэ коленки только подкашиваются. Боже, как же хорошо он пахнет! — Сбился… когда мы расстались. Чонгук хмурится ещё сильнее, в голове своей уже планирует и лучшую клинику по омежьему здоровью посетить, и всё на свете сделать, чтобы у Тэ ничего там не сбивалось. Но это позже. Сейчас он глаза опускает на дрожащие пальцы, вдох делает глубже, прикрывая глаза от любимой карамели. Она голову так и кружит, сладкая совсем. — Ты так хорошо пахнешь, крошка, — низко говорит мужчина, на что Тэхён выдыхает. — Мой вкусный, сладкий мальчик, я так по тебе соскучился. — Он подходит ещё ближе и наконец-то касается, рукой ведёт по тонкой талии, сжимает бедро и тянет ближе к себе. Омега ему стонет куда-то в грудь почти сдавленно, смазки так много, что она уже течёт по внутренней стороне бёдер, делая их липкими. Носик вжимается в ткань чужого свитшота. Чонгук пахнет, пахнет до безумия хорошо, даже живот так сильно не болит, стоит ему только чуть-чуть надавить своим кедром. — Какая же ты красивая крошка, Тэ… посмотри на меня… — Он пальцами подбородок на себя поднимает, вглядывается в родные влажные глазки. — Хочу тебя поцеловать. Тот кивает мелко и быстро, сам тянется к губам и громко стонет прямиком в поцелуй, когда альфа подхватывает его под попу, поднимая на руки. Губы его такие вкусные, Тэ по ним скучал. Брюнет в поцелуй рычит, жадно руками оглаживает тело, не сдерживаясь, мнёт округлую задницу, чувствуя, как у Тэ взмокли домашние штаны. — Гу… — выдыхает омега в самые губы, жалобно совсем, глазки закрывая и носом прячась тому куда-то в шею, потому что нужно больше, ближе, сильнее, потому что полтора года — это невозможно. — Хён… я так сильно соскучился, я без тебя с ума сошёл, я так люблю тебя. — Он мурлычет низко, крепче прижимая старшего к себе. Это ведь его самый любимый омега, его мальчик с третьего курса, в которого Чонгук влюбился с первого взгляда. — Ты такой красивый, хён. Мой хороший. — Прекрати… — Омега хмурится, лицо всё ещё прячет от брюнета, млея в его руках от поцелуев. Альфа его всё ещё держит крепко, унося с собой в спальню. Там сознание мутит ещё сильнее, их феромоны мешаются в воздухе громко, совсем как раньше. — Почему ты не смотришь на меня, мм? — Чон опускает омегу на кровать, нависая сверху. Тот глаза всё же поднимает, моргает медленно. — Я… — Он сбивается, губки поджимает и лицо пытается спрятать в ладонях, потому что смущается. Своего же альфы смущается, потому что отвык совсем, потому что на теле ещё остались растяжки, потому что скинуть бы лишних пять килограммов, прежде чем позволять ему так себя рассматривать. Неуверенность мешается с возбуждением, сочетание это странное, ломкое. — Тэ… — Альфа пальцами оглаживает талию уже где-то под футболкой, касается нежно, словно к чему-то слишком хрупкому. — Ты самый красивый на земле. Слышишь? Ты идеальный… — У тебя был кто-то?.. — вдруг спрашивает шатен, выгибаясь навстречу нежным прикосновениям. — Чушь. Никогда. — Чонгук поцелуями ведёт от щёчки по шее вниз, вновь выбивая из омеги нежный стон. — Ни за что, Тэ. Только ты. — Почему?.. — Серьёзно, что ли? — Глаза Чона становятся темнее. Он стягивает с омеги футболку, ловит ртом чувствительный сосочек, слегка его прикусывая, на что омега только извивается сильнее, притягивая его ближе к себе. — Никого не хочу, кроме тебя. Ясно? — Правда? — Правда. Тэ лежит под ним, словно драгоценный дар, который Чонгук наконец-то получил обратно после долгой, мучительной разлуки. Свет мягко льётся по его коже, превращая её в золотистый шёлк, и альфа не может отвести глаз. Каждый изгиб, каждая дрожащая ресница, каждая капелька пота на виске кажется ему совершенством. Потому что для него Тэхён и есть совершенство. — Ты моё чудо, — шепчет Чонгук, голос низкий, бархатный, пропитанный любовью до самого дна. Он наклоняется и целует Тэхёна так нежно, словно боится разбить. Губы их сливаются медленно, глубоко, языки танцуют в сладком, влажном ритме, и каждый вздох омеги Чонгук ловит своими губами, словно хочет забрать себе все его стоны, потому что скучал немерено. Пальцы альфы скользят по телу Тэ, вниз по груди, вокруг напряжённых сосков, которые мгновенно твердеют под его касанием. Тэхён выгибается, тихо всхлипывая, и Чонгук улыбается в поцелуй — такой родной, такой любимый. Губы оставляют влажный след по животу, по бёдрам, которые сами раздвигаются для него, открываясь доверчиво и трепетно. Когда горячий язык касается самого чувствительного места, Тэ стонет более развязно, пошлее, ноги раздвигает шире, откидывая голову на простынь. Чонгук лижет медленно, язык размашисто проходится по чувствительной дырочке, жадно лаская пульсирующее колечко мышц. Его пальцы входят в Тэхёна легко, глубоко, быстро находя ту единственную точку, от которой по телу омеги разливается удовольствие. — Гуки… — шепчет Тэхён, пальцы запутываются в тёмных волосах альфы. — Так хорошо… Чонгук поднимается, нависает над ним, их взгляды встречаются, глаза в глаза, душа в душу. Он медленно входит в него, сантиметр за сантиметром, заполняя так полно, так совершенно, что у обоих перехватывает дыхание. Тэ обхватывает его ногами, притягивая ближе, и, когда альфа оказывается внутри до конца, они замирают, лбами прижавшись друг к другу. — Блять, маленький… — шепчет Чонгук, начиная двигаться. Движения его плавные, глубокие. Комната наполняется тихими, сладкими звуками: влажным скольжением тел, тихими стонами, тяжёлым, прерывистым дыханием. Чонгук целует мордашку без остановки, шепча ему необходимые слова, которых никогда не будет достаточно. — Мой красивый… мой единственный… я так люблю тебя. Ты мой родной. Он переворачивает омегу на бок, обнимает сзади, одной рукой нежно обхватывая его возбуждённый член, двигаясь в такт толчкам. Другая рука лежит на груди Тэхёна, прямо над сердцем, и Чонгук чувствует, как громко оно бьётся. Движения становятся чуть глубже, чуть настойчивее, но остаются невероятно ласковыми, словно альфа боится причинить хоть каплю дискомфорта своему самому дорогому мальчику. — Никогда не отпущу тебя, крошка. Оргазм накрывает их почти одновременно. Тэхён выгибается в тихом, протяжном стоне, тело его сжимается вокруг Чонгука бархатными, горячими волнами, и альфа изливается в него долго, горячо, заполняя до краёв.

Полтора года спустя.

— Нет! — Ну папа! — Нет, Сонмин-и! — Я обижаюсь! Омега смеётся негромко, малышу тычет пальцем в нос, присаживаясь перед ним на корточки. — Сейчас отца отвлекать нельзя, потому что он укладывает братика спать! Ты ведь любишь своего братика? — Люблю… — Сонмин бровки всё равно хмурит, так и поворачиваясь в сторону детской, где Чонгук возится с малышом. — Но почему Лиан так долго засыпает?! — Потому что он омега, а омегам нужно чуть больше нежности. Дай отцу немного с ним повозиться, потом мы все вместе посмотрим мультик, хорошо? — А тебе тоже нужно больше нежности, чем отцу? Ты ведь тоже омега! Отец сказал, что папа знает лучше, кому сколько нужно нежности! Тэ улыбки с лица стереть не может, плечами пожимает и тоже поворачивается в сторону детской. Чонгук стоит у кроватки с малышом, нежно маленького омежку убаюкивая, он ребёнка держит бережно, кажется, даже напевает ему что-то, укладывая крошечного спать. Да, без сомнения, омегам нужно больше нежности, и теперь Чонгуку нужно следовать ритму, потому что омежек у него двое. И тот, что постарше, явно альфу научил тому, что внимательность к омегам проявлять необходимо не только косвенно, но и прямо. Громко, много, бережно и без остатка. Папа явно знает лучше.