Папа знает лучше

От ежедневных букетов уже начинало рябить в глазах. Вазы в доме давно закончились, и теперь цветы стояли везде, где только можно: на кухонном столе, на подоконниках, на тумбе у входа, даже в большой стеклянной банке из-под сока, которую Тэ в отчаянии приспособил под очередную охапку белых роз. В гостиной пахло ярко, и даже Сонмин разглядывал всё это цветочное безумие с таким серьёзным видом, будто действительно попал не к себе домой, а в какой-то маленький ботанический сад. — И это всё от Чонгука?.. — удивлённо спрашивает приехавший в гости Чимин. Этот пятничный день он решил полностью подарить своему другу. Его взгляд медленно скользит по светлым букетам, пересчитывает розы и лилии, цепляется за новый букет пионов, стоящий у окна в высокой вазе. — Это уже что-то за гранью… — Это что-то невозможное! Я вообще не знаю, что с ними делать, потому что выбрасывать жалко, — озадаченно признаётся Тэхён, устало плюхаясь на мягкий светлый диван. Он запрокидывает голову на спинку, прикрывает глаза ладонью и тихо вздыхает. — Он даже не привозит их сам, потому что знает, что я его пошлю. Каждое утро у двери стоит курьер с цветами и каким-нибудь пакетом, мне уже кажется, что служба доставки мой адрес ненавидит. Чимин хмыкает, проходя ближе к кофейному столику, на котором уже красуется ещё одна небольшая композиция: нежные кремовые ранункулюсы, аккуратно перевязанные лентой. — И что ты ему на это говоришь? — Ну… — шатен мнётся, дёргает плечом и неопределённо ведёт рукой в воздухе. — Серьёзно? — Чимин разворачивается к нему всем корпусом, недоверчиво приподнимая брови. — Я понимаю, что Чонгук упрямый, как баран, но тебя так даже Бомгю в университете не добивался. — Бомгю я, вообще-то, не рожал ребёнка, — хмуро замечает омега, складывая руки на груди и бросая на друга усталый, но колкий взгляд. — Я вообще не понимаю, как мне Чонгуку на всё это отвечать и что с ним делать. Цветы — это красиво, его бесконечные корзины с фруктами, сладостями и всей этой заботливой чепухой тоже, конечно, замечательны, но… смысл в этом какой? Чимин смотрит на него так, будто ответ для него очевиден до смешного. — Он любит тебя, боится потерять окончательно и пытается исправить всё, что натворил. Думаю, в этом и смысл. Тэхён на это только поджимает губы. Взгляд его сам собой уходит куда-то в сторону букетов, на эти нежные лепестки, которые с каждой новой доставкой всё сильнее превращали квартиру в странный, неловкий символ чужого упорства. На слова друга он почти не реагирует, только пальцами нервно проводит по шву домашних штанов, выдавая внутреннее напряжение сильнее любых слов. — В прошлую субботу он забрал Мини на весь день, а потом вечером мы снова погрызлись, — произносит Тэхён после короткой паузы, уже тише. — И вот теперь всю неделю шлёт мне всякие подарки и пишет сообщения. — А что пишет? — Спрашивает, как дела у сына, как у меня с работой. Про самочувствие и ещё комплименты эти свои бредовые. — Они не бредовые, Тэ, — мягко, почти укоризненно возражает Чимин, подходя ближе. — Ты вообще-то достоин самых лучших комплиментов. Ким на это только едва заметно морщится: сама мысль о подобном вызывает у него внутреннее сопротивление. Он снова переводит взгляд на цветы. В комнате на несколько секунд становится тихо; из детской доносится приглушённый голос Сонмина, чем-то увлечённого на полу, где он возится с игрушками. — Ты прощать его не собираешься, да?.. — наконец спрашивает Чимин; голос у него совсем грустный, и Пак даже жалобно сводит брови. Тэ медленно закидывает ногу на ногу, сцепляет пальцы на колене и некоторое время молчит, словно подбирает слова, которые не будут ложью хотя бы наполовину. — А толку-то… — говорит он наконец, уже заметно тише, чтобы Сонмин случайно не услышал. — Простить его можно разве что ради Сонмина, потому что он грустит, чувствует, что мы с Чонгуком всё время собачимся. Но если я просто закрою на всё глаза и сойдусь с ним только ради сына… Сонмин ведь не дурак. Он, помимо ругани и холодных отношений, будет чувствовать ещё и эту вечную неловкость. Представляешь, если однажды он спросит меня: «Папа, почему ты всё время молчишь и даже не смотришь на отца?» Чимин вздыхает и опускается рядом, уже без попытки перевести всё в шутку. — Но… ты ведь не стал бы молчать, — говорит он осторожно. — Это твой альфа. У тебя его метка. Любовь ведь не так просто переспорить, разве нет? — Я… — Тэхён запинается, выдыхает медленно и тяжело, а потом всё-таки поднимает на него глаза; во взгляде у него усталость и растерянность. — Не знаю, — признаётся он едва слышно. — Ну конечно, если с ним что-то случится, я, наверное, просто с ума сойду… Мне даже представлять не нравится, что с Чонгуком может что-то произойти. Но и о любви говорить я тоже не могу. Не сейчас. Чимин смотрит на него внимательно, замечает то, что Тэхён опять не контролирует до конца: его феромон становится слабее, прозрачнее, почти невесомым, как бывает только в минуты, когда разговор задевает что-то личное и слишком хрупкое. Эта тема давно перестала быть просто ссорой двух бывших возлюбленных, и без бутылки вина они не справятся.

***

Город за стеклом уже потемнел. Солнце давно село, и к девяти вечера даже воздух стал прохладнее, но от этого не менее приятным — свежим, мягким, почти успокаивающим. Чонгук проводил пятничный вечер в предвкушении новой субботы: они с Тэхёном заранее договорились, что он снова сможет забрать Сонмина на весь день. Какой-то бредовый фильм на фоне делал пустую квартиру хоть немного живой, наполняя её чужими голосами и случайным шумом. Сам альфа бегал на дорожке, когда его неожиданно отвлёк телефонный звонок. Он сбавил скорость, потянулся к лежащему рядом телефону и, увидев имя Тэхёна на экране, на секунду нахмурился. Сердце почему-то сразу толкнулось быстрее. — Привет, что-то случилось? — голос Чонгука на другом конце звучит немного озадаченно, но тембр у него привычно спокойный. Он говорит мягко, чуть сбито после тренировки, с ещё не до конца выровнявшимся дыханием. — Ты… эм, работаешь? — Нет, я дома. На том конце повисает короткая пауза. — Какие планы на вечер? Ты один? Чонгук уже окончательно сходит с дорожки, вытирает шею полотенцем и прислушивается внимательнее. В голосе Тэхёна нет тревоги или привычной колючести, и именно это настораживает сильнее всего. — Тэ, всё хорошо? Что случилось? — Всё хорошо, просто… — в трубке Тэхён, кажется, даже негромко хихикает, и от этого короткого лёгкого звука Чонгук удивлённо расширяет глаза. — Чимин-и что-то задумал, задобрил Джуна, и… у нас тут вино, в общем… Голос у омеги тихий, совсем расслабленный, с лёгкой смешинкой, которая Чонгуку нравится до безумия. Такой Тэ, с мягко плывущей интонацией, всегда действовал на него почти разрушительно; хочется усмехнуться на этот хитрый лисий тон. — Так… и? Говори, Тэхён-и. — Сонмин уже спит… потому что мы сегодня ходили на первое занятие по боксу, и он устал… На фоне тут же раздаётся возмущённое шипение Чимина, совершенно не рассчитанное на то, что его не услышат: — Да давай уже, не тяни кота за яйца! Он твой альфа или кто?! — Чимин! — шикает на него Тэхён, даже цокает раздражённо, и в динамике слышится шорох телефона у самого уха, будто он торопливо прижимает его ближе. Чонгук невольно улыбается, уже начиная догадываться, что происходит. — Ну, мы, в общем… хотим танцевать, — наконец выдыхает Тэхён, и в его голосе скользит почти смущённая беспомощность, от которой у Чонгука внутри тепло рокочет. — А мне его никак не оставить одного! Приедешь? Чон медленно стягивает с шеи полотенце, проводит им по затылку, будто это как-то поможет собраться. — Ты… хочешь, чтобы я приехал? — переспрашивает он; собственный голос кажется ему до смешного осторожным. На том конце короткая пауза. Она выдаёт чужое замешательство, смущение и то, как Чимин сверлит Тэхёна взглядом, требуя не юлить. — Ну… да, — выдыхает омега наконец. — Если ты не занят. Мы ненадолго. Просто… он спит, а Чимин решил, что нам срочно нужно куда-то выбраться, потому что иначе я окончательно одичаю. И я хочу погулять по Сеулу. — Ты и так одичал, — немедленно вставляет Чимин где-то на фоне. — Во сколько мне быть? — спрашивает Чонгук сразу. — Ты не обязан срываться прямо сейчас, — Тэхён говорит это тихо, но в голосе у него уже нет прежней твёрдости. — Если тебе неудобно, мы можем просто остаться дома, это вообще не проблема… — Тэ. — Чонгук произносит его имя низко, ровно; на том конце омега невольно замолкает. — Конечно же, я приеду, — говорит альфа уже совсем спокойно. — Скажи только, во сколько? — Минут через сорок?.. — осторожно предлагает он. — Буду через тридцать, — автоматически поправляет Чонгук. На фоне Чимин издаёт такой победный звук, словно лично организовал дипломатическое примирение двух государств. — Я всегда говорил, что этот дебильный альфа пригоден для жизни! — Да заткнись ты, — шипит Тэхён, но уже беззлобно, почти смущённо, и Чонгук слышит, как в его голос снова просачивается смешинка. Это уже совсем нечестно: у альфы от одного только нежного голоса в динамике начинает шевелиться что-то под кожей, Тэ слишком очаровательный. — Ладно, — говорит Чонгук. — Хорошо. На том конце на пару секунд повисает тёплое, странное молчание. — И… — омега мнётся совсем немного. — Спасибо. У Чонгука внутри что-то болезненно сжимается. Спасибо? За то, что он едет к собственному сыну? — Бред, не благодари, малыш, — отвечает он, прежде чем успевает прикусить язык. На том конце сразу же становится тихо. Чимин тоже затыкается. Альфа сам закрывает глаза на долю секунды и тихо выдыхает через нос. Перебор, но назад уже не затолкаешь. Тэ в трубке молчит ещё секунду, потом негромко, уже совсем другим голосом — чуть ниже и строже — произносит: — Приезжай, Чонгук. И сбрасывает вызов. Чон ещё несколько секунд просто стоит посреди комнаты, с телефоном в руке, в тишине, которую бредовый фильм на фоне теперь уже вообще не перекрывает. Он срывается с места довольно быстро, выключает беговую дорожку и на автомате идёт в ванную комнату, уже там умываясь ледяной водой.

***

— Да иду я, подожди! Замок щёлкает негромко. Тэ, видимо, и правда выпил уже достаточно вина: плечи его стали мягче, карие глаза намного теплее, а скомканные движения — менее острыми. На нём свободная футболка и домашние штаны, забавные такие, с красно-белыми полосочками; щёки едва заметно тронуты теплом, губы мягче обычного, а в квартире за его спиной пахнет вином, цветами и карамелью. Феромон у него сейчас настолько спокойный и сладкий, что альфа тут же глазами цепляется за него внимательнее, невольно облизывая губы. — Ты быстро, — тихо говорит Тэхён, бегло скользит глазами по лицу, пропуская в квартиру. — Проходи. Из гостиной тут же высовывается Чимин. Он подозрительно довольный, босиком, с бокалом в руке. — О, недо-романтик, — тянет он с такой сияющей ухмылкой, что даже Тэ неловко пожимает губы. — А я говорил, что он примчится! Даже быстрее, чем доставка твоих пионов! Сегодня я с твоим бывшим мужем иду искать ему классного альфу, ревнуешь? Тэхён тут же посылает ему убийственный взгляд. — Чимин. — Молчу, молчу, — тот поднимает ладони, но улыбаться даже не думает. — Никого мы не будем искать! — И не надо, — твёрже говорит альфа, вновь уловив на себе взгляд Тэ. Видимо, его надо было немного раньше расслабить вином, потому что омега даже моргает сейчас так мягко, что вот-вот и замурлычет. — Так, ладно, пока вы тут молча друг на друга смотрите, я уточню. Сонмин спит, просыпаться не должен. Мы хотим уйти часа на два, может, на три, если Тэ наконец вспомнит, что он самый красивый омега в городе. — Эй, я тебя сейчас выгоню! — Тэ улыбается, отвешивая Чимину лёгкий подзатыльник. — Сонмин спит крепко, — говорит уже деловитее, явно пытаясь вернуть себе привычный контроль. — Но если вдруг проснётся, вода у кровати, ночник включается пультом, мультики можно поставить тихо, но, скорее всего, он просто перевернётся на другой бок и уснёт дальше, после бокса вырубился почти сразу. Чонгук слушает его внимательно. Тот поправляет выбившуюся прядь за ухо, старается держаться ровно, но взгляд всё равно то и дело ускользает. — Хорошо, — кивает он. — Я понял. — Всё! Вы оба сейчас слишком спокойные, а я вообще-то собирался танцевать. Тэхён, иди надевай что-нибудь красивое! Чонгук, ты остаёшься за старшего. — Я всегда за старшего, — бурчит тот. — Ну да, ну да, — фыркает Чимин. — Особенно в вопросах чувств! — Чимин, — уже одновременно произносят они с Тэхёном. И впервые за очень долгое время это «Чимин» звучит почти одинаково. Розоволосый довольно лыбится: только этого и добивался. Тэхён, качнув головой, всё-таки уходит в спальню переодеваться, а Чонгук остаётся стоять посреди гостиной, в этом запахе цветов, вина и тёплого света. Альфа облокачивается бедром о стол, в телефоне заранее убеждается в том, что на улице не слишком прохладно. Из спальни доносится тихий шорох одежды, лёгкий смешок и негромкие переговоры: — Ну нет! Тебе что, пенсию платить должны? Что-то более открытое! Что-то соблазнительное нужно! — Я не хочу, чтобы на меня пялились. — Идиотизм! Пусть пялятся! Тэ выдыхает негромко, кое-как натягивает на себя чёрный лонгслив с открытой спиной и приглушённые леопардовые брюки по фигуре. Чимин, удовлетворённый результатом своей работы, ему кивает, говорит что-то про украшения и остаётся в спальне, выбирая между двумя одинаково «жизненно необходимыми» бальзамами для губ. Тэ проходит к большому зеркалу в прихожей, на альфу взгляда не кидая. — Я клянусь, если ты за это время напялишь сверху свитер, я с тобой никуда не пойду! — доносится голос Пака из комнаты, приглушённый дверцей шкафа и шорохом. — Да не собираюсь я ничего напяливать! — огрызается Тэхён, хотя в голосе больше нервозности, чем настоящего раздражения. Он остаётся у зеркала один, почти. Чонгук всё ещё стоит в гостиной: слишком далеко, чтобы это выглядело как откровенное вторжение, и слишком близко, чтобы не видеть, как Тэхён снова, уже без Чимина рядом, теряется перед собственным отражением. На комоде у зеркала лежит маленькая россыпь украшений: кольца, тонкие цепочки, пара браслетов, серьги, что-то серебристое, поблёскивающее в тёплом свете лампы. Тэ торопливо перебирает всё это пальцами, будто пытается занять руки и не дать себе снова уйти в лишние мысли. Надевает одно кольцо, потом второе, снимает одно, меняет местами, примеряет тонкий браслет на запястье, щурится, разглядывая, как металл ложится на кожу. Чонгук наблюдает молча. — Где моя маленькая серёжка с подвеской? Ты брал её сегодня померить! — недовольно бросает Тэхён в сторону спальни, не отрываясь от зеркала. — Та, которая «слишком»? — немедленно прилетает голос Чимина. — На тумбочке слева! И надень её, пожалуйста! Ты с ней выглядишь так, будто кому-то сегодня точно разобьёшь сердце! — Я никому ничего не собираюсь разбивать! — Конечно-конечно, — тянет тот с явной издёвкой. — Особенно с таким лицом! Тэхён только цокает языком, улыбается смущённо и наконец отыскивает нужную серёжку, наклоняя голову к зеркалу и пытаясь её аккуратно нацепить. Свет ложится на его шею тёплой полосой, цепляется за саму серьгу и нежную кожу. Чонгук чувствует, как у него внутри всё опасно замедляется. Омега красивый такой, домашний ещё, тёплый, с немного растрёпанными волосами, с мягкими следами вечера на лице, но уже собранный во что-то другое, более горячее. Тэ тянется за браслетом, пробует застегнуть его одной рукой — не выходит. Пробует снова, металлическая цепочка упрямо выскальзывает из пальцев. — Чёрт… Он тихо выдыхает, хмурится сильнее и снова наклоняется к зеркалу, будто от этого браслет внезапно станет сговорчивее. Чонгук выдерживает ровно секунду, перед тем как подойти. У Тэхёна была возможность его заметить заранее, отстраниться, сказать своё привычное «я сам», но тот, видимо, слишком сосредоточен на замке, потому что замечает чужое присутствие только тогда, когда Чонгук уже оказывается совсем рядом. Так близко, что в зеркале они вдруг появляются вместе. Омега дёргается едва заметно, взгляд сразу вскидывает на отражение альфы за своим плечом. У него на лице короткая растерянность от самого осознания близости. — Давай, — тихо говорит Чонгук. — Я помогу. Шатен на секунду замирает, губы у него чуть приоткрываются, пальцы с браслетом останавливаются посреди движения. Касание выходит слишком коротким, чтобы называть его чем-то значительным, и слишком ощутимым, чтобы его не заметить. Пальцы Тэхёна скользят по его ладони, тёплые и лёгкие, чуть прохладнее на кончиках от металла. Чонгук берёт браслет осторожно. — Руку, — говорит он тихо. Тэхён послушно подаёт запястье. Альфа встаёт почти вплотную, достаточно близко, чтобы родной кедр лениво смешивался с мягким феромоном омеги в таком знакомом шлейфе, что низ живота тянет теплом. Он берёт его за запястье очень бережно, большой палец ложится на внутреннюю сторону руки, там, где кожа тоньше и пульс всегда выдаёт всё первым; у Тэхёна этот пульс подскакивает почти мгновенно. Чонгук склоняет голову, сосредоточенно ловя крошечный замочек. Пальцы у него уверенные, он старается смотреть только на браслет, но выходит откровенно ужасно, потому что Тэ смотрит на него. Внимательно, почти настороженно, зверьком таким нежным и крошечным, не понимающим, почему сам не делает шага в сторону. Между ними повисает странное молчание. Из спальни продолжает что-то бубнить Чимин — то ли не может найти телефон, то ли ругается с ремешком от сумки, — но эти звуки становятся фоном. Замочек наконец поддаётся. Тэ чуть поворачивает голову, будто собираясь что-то сказать, и они внезапно оказываются ещё ближе. Чонгук видит, как взгляд Тэхёна опускается к его губам. Всего на миг, быстро и почти незаметно, но достаточно, чтобы у альфы внутри всё пошло горячей волной. Омега тут же поднимает глаза обратно, словно сам себя ловит на этом, щёки начинают краснеть прямо на глазах. — Всё, — говорит Чонгук немного хрипло. — Готово. Сердце у альфы грохочет так тяжело, что, кажется, ещё немного — и это станет слышно вслух. В животе скручивается что-то мальчишеское, нелепое, то забытое ощущение, от которого хочется одновременно и ближе, и назад, потому что иначе просто разорвёт. У Тэхёна, судя по всему, не лучше. Он дышит неглубоко, часто, и в зеркале видно, как у него дрожат ресницы. Он опускает взгляд на браслет, будто ему жизненно необходимо проверить, ровно ли он застёгнут, хотя и так всё идеально, кончиками пальцев проводит по металлу, потом зачем-то поправляет кольцо на соседней руке. В жестах его отчётливо читается смущение, а карамель всё ближе к альфе тянется и тянется, у Чонгука в груди отзываясь ещё сильнее. — Спасибо, — говорит Тэхён тихо. — Пожалуйста. И вроде бы всё. Разойтись бы, отойти, дать ему пространство, сделать вид, что это был всего лишь браслет, всего лишь короткое касание, всего лишь ничего. Но ведь это уже не «ничего», потому что в зеркале они выглядят так, будто между ними не полтора года трещин и молчания, а одна-единственная секунда, в которой никто не успел вовремя остановиться. От него пахнет вином, домом и чем-то до боли своим, таким тихим, что от этого ещё хуже. Он красивый невыносимо, преступно красивый и, кажется, вообще не понимает, что именно делает с Чонгуком одним своим видом. Кедр непроизвольно давит сильнее, как бывало раньше, когда Чонгук ещё имел право стоять настолько близко, дышать в его шею, трогать, смотреть открыто, называть своим. Омега на это вновь замирает; он так сильно соскучился. Губы у него приоткрываются, сбивается вдох, тонкие пальцы цепляются за край комода, будто без этого он просто поплывёт. Откликается. Ладонь альфы медленно ложится ему на талию, поправляя край тонкого лонгслива. Тэ от прикосновения вздрагивает так явно, что у Чонгука в груди почти рычит что-то старое, инстинктивное, жадное. Омега не отстраняется от него, воздух втягивает слишком резко, но стоит; колени у него подкашиваются, потому что давно никто не трогал вот так, пусть и мимолётно, но уже приятно. Шатен тяжелее оседает в его ладони на долю секунды, как будто телу вдруг понадобилась эта опора, даже если голова сейчас в полном шоке. На это Чон склоняется ближе. Его голос падает Тэхёну прямо в кожу у виска. — Я сейчас хочу сделать так, — рокочет он низко, глухо, — чтобы таким красивым тебя больше никто не видел. У Тэхёна по шее вверх ползут мурашки прямо на глазах, мышцы живота напрягаются от сладкой истомы, тело реагирует правильно. — Чонгук… — выдыхает он слабо. Альфа закрывает глаза на секунду, ведёт носом вдоль его виска, почти касаясь, ещё ниже, к ушку, туда, где кожа всегда была особенно чувствительной. Тэ плавится, феромон у него становится теплее, мягче, предательски слаще. Пальцы сильнее сжимают край комода, и, если Чонгук сейчас ещё немного понизит голос, — пиши пропало, он потечёт прямо здесь. Чон позволяет себе сильнее сжать ладонь на талии, подтягивает омегу к себе ближе. — Крошка, — шепчет он в самое ухо. От старого обращения у Тэ сохнет во рту; он поднимает на альфу блестящий взгляд. — Ты до сих пор так красиво дрожишь для меня. Ты такой красивый. Глаза распахиваются шире, щёки совсем пылают, и губы приоткрываются в беззвучном, шокированном вдохе. Хуже всего то, что он действительно, блин, дрожит! Едва уловимо, так, что Чонгук чувствует себя на грани какой-то опасной, почти ревнивой злости от одной только мысли, что кто-то ещё сегодня будет смотреть на него вот такого — раскрасневшегося, сбитого, с потемневшими глазами и этим мягким, поплывшим выражением лица. Красивого до безумия. Слишком красивого для чужих взглядов. — Не смей… — начинает Тэхён, но голос ломается прямо посередине фразы. Чонгук прижимается ближе ровно настолько, чтобы Тэхён почувствовал его тепло спиной. — Я бы сейчас, — говорит Чонгук ещё ниже, почти в шею, — с удовольствием оставил тебя дома. Снял бы с тебя всё это красивое и не пустил бы никуда. Телу нужна лишняя доля секунды, чтобы пережить услышанное; глаза закрываются. — Сегодня каждый в этом ебучем зале будет смотреть на мою красивую крошку. — Альфа жадничает, носом по шее пробегается, оставляя на Тэ побольше своего феромона, прямо на метке. Переводить ответственность на банальную реакцию тела и простой недотрах становится всё сложнее, потому что Тэ полностью отзывается на низкий голос, на ладонь на талии, на старые интонации, от которых когда-то сносило крышу в куда менее безобидных обстоятельствах. Чонгук ловит этот отклик и, кажется, сам уже едва держится. — Мой самый красивый котёнок… — срывается у него уже хрипло, прямо в тёплую кожу под ухом. Тэ резко накрывает его руку своей, чтобы остановить, пока совсем не поздно. Пальцы у него дрожат, колени всё ещё слабые, дыхание сорвано к чёрту, а взгляд в зеркале такой, будто он сам не узнаёт ни себя, ни собственную реакцию. — Не надо, — шепчет он едва слышно, не от неприятных ощущений, а лишь бы не сорваться. Чонгук смотрит в зеркало и видит там Тэхёна — красивого до боли, раскрасневшегося, с дрожащими ресницами и мягко приоткрытыми губами, с телом, которое слишком честно его выдало. Чону не хватило ровно нескольких секунд, чтобы сорваться окончательно, ревниво послав к чёрту и Чимина, и танцы, и всё на свете, лишь бы никто не увидел его омегу таким, поэтому он медленно убирает руку. Тэ тут же делает полшага вперёд к зеркалу, касается кончиками пальцев своей шеи, потом уха, будто там всё ещё осталось чужое дыхание, и смотрит на себя с таким выражением, будто готов разозлиться на собственное отражение за то, что оно всё выдало. Из спальни в этот момент доносится раздражённый голос Чимина: — Такси будет через десять минут! Надо выходить! Тэ резко втягивает воздух и пытается собрать лицо обратно в привычную холодность. Выходит плохо: слишком пылают щёки и дрожат пальцы, а Чонгук, стоя у него за спиной, всё ещё смотрит на отражение в зеркале так, что от одного взгляда легко снова поплыть.

***

Судя по логике событий, сейчас необходимо совсем расслабиться, натанцеваться от души и закадрить кого-то симпатичного, чтобы наконец-то отпустить всё самое гнусное, что собралось на душе, но получается максимально херово: всё тело обратно к альфе просится, гордость проглочена уже сама по себе, и признаться слишком обидно, что он по Чонгуку соскучился. Соскучился по рукам, по его голосу и запаху, просто по своему альфе. Чимин уже взял два бокала мохито, музыка играет громко и звонко, кто-то кидает взгляды, кто-то танцует, отбивая все пятки, атмосфера здесь ночная и очень открытая. — Ну и что это было?! Я выхожу в коридор, а вы там чуть ли не сосётесь! — Я не знаю, ясно?! Он браслет мне застегнул, и всё пошло под откос! Я тоже не железный! Мне 28 лет, и у меня уже полтора года ничего, кроме всратых дилдо, не было! — Так сделай так, чтобы было! — Чего?.. — Тэ давится этим же мохито и округляет глаза широко-широко. — Чонгука ты не прощаешь, потому что он урод, а на других альф не смотришь, потому что они не Чонгук! Получается, так и состаришься в этом вечном эскапизме от своего недо-бывшего! Надоел, Тэ! Ты молодой и красивый, сколько можно? И ведь действительно… может, правда? Тэ вздыхает тихонько и грустно, глаза от друга переводит на коктейль, потом скользит взглядом по бару и танцполу, поправляя мешающую прядь волос. Сколько можно страдать по Чонгуку?

***

Замок вопреки стараниям не получается открыть тихо, потому что ключи так и падают из рук, заставляя сдерживать тихий смех над самим собой. — Дошёл! Всё хорошо! — Точно? — с лёгкой усмешкой звучит незнакомый голос в телефоне. — Точно! Спасибо, что проводил меня и Чимин-и, покааа! — Тэ так и остаётся в прихожей, лыбится в экран и одновременно пытается стянуть с ног блестящие кеды. — С тебя свидание, запомнил? — Ты пятый раз повторяешь! — Запомни! — Покааа! — Завершая вызов, Тэ фыркает себе под носик и всё-таки справляется с обувью. Он разминает плечи, в зеркале ловит своё отражение: красивый, правда, очень красивый! С чего бы вообще сомневаться? — Кто это? — Голос Чонгука звучит немного грузно, омега вздрагивает, тут же сталкиваясь с ним взглядом. — Ты не спишь? Прости, что мы задер… мм… — шатен бровки забавно хмурит, пытаясь выговорить сложное слово. — Задер-жа-лись! — С кем ты говорил? Где Чимин? — Звучать так грубо ему не хочется, но не выходит. — Тебе-то какое дело! Чимин почти дома! Его Джун встретит! — Он на такси? Один? — Мы встретили Бомгю, представляешь? — Тэ улыбается, альфу обходит, проходя прямиком в спальню. — Ну, ты его, наверное, не помнишь! Он был с моего потока, в очках ещё ходил. — Помню, — сухо отвечает Чон, ступая следом. Забыть альфу, который за Тэ с первого курса бегал, к сожалению, не выходит. Тот ведь действительно бегал отчаянно, цветы носил и кофе, даже с проектами красивому омежке помогал, стараясь сердце Тэ завоевать. Завоевал его Чон Чонгук с экономического, который сейчас стоит и беснуется. — Спасибо, что побыл с Мини! Завтра заедь к двенадцати, ладно? Хочу поспать подольше… — больше себе под нос бурчит омега, одновременно снимая с себя чёрный лонгслив. Чонгук опешить не успевает, взглядом ведёт по смуглой коже, знакомые родинки пересчитывает и почти что урчит, потому что его Тэ на автомате даже не стесняется. — У тебя есть муж. Бомгю не слишком ли на лёгком старте звать тебя на свидание? Ему ещё в универе дали понять, что к чему. — Альфа глаз не уводит от стройного тела даже ради приличия, смотрит нагло, пока Тэ копошится в поисках удобной для сна футболки. — Бывший муж, — исправляет его омега, наконец-то находя необходимую футболку. — Ошибаешься. — Брюнет к нему подходит ближе, не в силах с собой ничего поделать, снова разворачивает к себе, встречаясь с красивыми глазками. — Не ошибаюсь. Мы с тобой полтора года назад расстались. На свидание я пойду. — И не подумаешь. — Не подумаю, а сделаю! — Неужели? — Чонгук опускает руки на обнажённую талию, пока омега путается в вороте футболки. — Не сделаешь, Тэ. Тот в его руках замирает, толком с одеждой не разобравшись, альфа усмехается, помогает ему футболку натянуть до конца и скинуть мешающие брюки, а потом тянет на себя и мягко целует в уголок губ. — Ты… совсем страх потерял? — Тэ бровки хмурит, но мужчину от себя всё равно не отталкивает. — Прости меня. — За такое не извиняются, а получают по лицу! — Я не извиняюсь за то, что целую своего мужа. Прости меня за то, что я был слепым. — Чонгук… — Тише. Послушай. — Его руки всё ещё где-то на пояснице Тэ, они мягко поглаживают приятную кожу. — Ты самый красивый омега на земле, самый замечательный и привлекательный, и я полный придурок, потому что те полгода, пока ты сходил с ума, я слепо верил, что у нас всё будет хорошо, если я просто буду работать. — Он говорит тихо. Тэ молчит, смотрит на него внимательнее и замирает окончательно. — Я… действительно наитупейший идиот, который считал, что, если у нас будет достаточно денег, остальное не имеет значения, поэтому я совсем забил на всё остальное, и за это мне жаль до безумия. Тебе не повезло с альфой. Тэ всё же отводит глаза, голова ещё кружится, алкоголь в организме делает все эти слова ещё более громкими. — А мне очень повезло с моим сильным и умным котёнком, потому что ты замечательный, Тэ. Ты гордо справился с Сонмином и в одиночку, в чужой стране, это восхищает. Но… — Чонгук носом ведёт по его щёчке, тянет ближе к себе и говорит почти шёпотом: — Я без тебя с ума сойду. Уже схожу, спать нормально не могу, дома тихо так, словно я сам уже сдох, малыш. Карамель нежничает, совсем ласково смешивается с кедром, играясь, шатен глаз не поднимает, губы у него мелко дрожат. — И я не могу, Тэ, клянусь, не могу… — Пальцы альфы ловко цепляют подбородок шатена, заставляя поднять взгляд. — Жить нормально без тебя не могу. И не хочу. — Мне казалось, что ты меня больше не любишь… — Я ублюдок, потому что ты смог в это поверить. Тогда, в Токио, когда мы… — Боже! — перебивает его омега, закрывая руками лицо. — Не говори об этом! Чонгук слабо усмехается, нежно целует каждую ладошку, заставляя вновь открыть личико. — Мне так сильно хотелось просто быть с тобой рядом, малыш. Всегда хотелось, с нашей первой встречи, и до сих пор хочется безумно. Тэ выдыхает уже совсем растерянно, голова гудит от алкоголя, звонкий смех Чимина и подкаты Бомгю до сих пор отдалённо звучат в ушах, но всё это перекрывает Чонгук. Они, кажется, впервые за полтора года более-менее поговорили. Омега отходит в сторону кровати, носом шмыгает, стараясь не расчувствоваться, и видит совсем отчётливо, как у него опять подрагивают руки. — Я… заеду завтра в двенадцать, хорошо? Привезу вам завтрак и заберу Мини. Ты сейчас как себя чувствуешь? Не тошнит? — говорит Чонгук тише обычного, заставляя себя выдохнуть после сказанных слов. — Не тошнит… — Тэ расправляет себе одеяло, по привычке, знакомой альфе, взбивает подушку и плюхается на кровать. Чонгук красивый такой, в темноте глубокой ночи его тёмные волосы совсем чернющие, а глаза как у волчонка, и пахнет он так хорошо и по-родному, что в груди так и ноет. С ним быть так сильно хочется. — Там… дождь был, и дорога скользкая… и… — всё ещё сомневаясь в своих словах, Тэ неловко кутается в одеяло, спрятавшись почти совсем. — Всё равно уже бред ехать куда-то в такое время… ложись. Можешь на диване, если хочешь. Чонгук тормозит около пяти секунд, истуканом стоит и осмыслить слова пытается. — Диван у тебя так себе… да и прохладно в гостиной. Нужен кондиционер, — низко отвечает ему мужчина, наконец не сдерживая лёгкой улыбки. — Сейчас передумаю. — Я молчу. — Он аккуратно укладывается рядом, тянет омегу ближе к себе, обнимая совсем бережно. Вдвоём действительно тепло, знакомо, и засыпается намного легче. — Я так скучал по тому, как с тобой хорошо спится… — жалуется омега, прикрывая глаза. — А я безумно скучал по всему в тебе. Отдыхай, малыш. Спасибо, что..— Чонгук подбирает слова, тихонько рокоча куда-то в макушку..— Даешь мне остаться. А где-то на другом конце города бедный Бомгю, видимо, зря радуется грядущему свиданию.