Пески Дюны

Чутье       Я учуял запах сильного страха — сначала едва уловимый, почти затерявшийся в общей какофонии запахов, которыми был пропитан корабль. На судне их было множество, они сливались в оглушительный, сбивающий с толку хор. Но постепенно этот запах начал нарастать, крепнуть, будто где‑то рядом кого‑то терзали болью. Только, насколько мне было известно, ничего подобного происходить не должно было.       Выйдя из каюты, я принялся распутывать эту путаницу ароматов, сплетая отдельные молекулы в чёткие нити. Они неумолимо вели меня к покоям Мин Юнги. У порога стояла такая невыносимая вонь страха, что уловить её мог только я.       У входа неподвижно застыл Ким Намджун — ментат герцога. Встретившись с ним взглядом, я сделал глубокий, полный вдох — и тут же понял, кому принадлежал этот леденящий запах. Внутри находились Пак Чимин и Мин Юнги. Именно Чимин источал этот страх, густой и тяжёлый, словно осязаемый. А ещё в воздухе витало нечто иное — я различил в нём едва заметные частицы древнего яда, тонкие, как паутинка, но безошибочно узнаваемые.       Так я понял: пытки на этом корабле всё‑таки возможны.       Разговор у порога       — Ментан, — обратился я к Ким Намджуну, стоявшему у двери. — Зачем Мин Юнги пытает наёмника?       — Это тебя не касается, сардаукар, — ответил он, глядя словно сквозь меня.       — Я больше не сардаукар.       — Как мне тебя и называть?       — Я не знаю…       — Ты — сардаукар, — твердо повторил Намджун.       — Я чувствую его страх, — не сдавался я.       — Хочешь его спасти?       — Ему грозит опасность.       — Это контролируемая опасность.       — То есть он не умрёт?       — Он может умереть, если поведёт себя неверно.       — Значит, опасность всё же есть?       — Ты задаёшь одни и те же вопросы, так и не ухватывая сути, — холодно обронил Намджун, и в его взгляде не мелькнуло ни капли сочувствия.       Новый Пак Чимин       Вдруг всё разом исчезло. Запах страха растворился без следа. Как я ни старался, глубоко втягивая воздух, в нём не осталось ни единого атома той удушающей вони, лишь естественные запахи тел Пак Чимина и Мин Юнги. Ни один из них не выдавал ни малейшей эмоции, будто ничего и не происходило.       Неожиданно дверь распахнулась, и на пороге возник Пак Чимин весь в поту. Капли стекали по его лицу, а ткань одежды потемнела и прилипла к телу.       — Хосок, именно ты мне нужен, — произнёс он привычным тоном, но тут же интонация резко переменилась, наполнившись сталью. — Следуй за мной.       Я переглянулся с ментатом, тот лишь едва заметно приподнял бровь, и двинулся вслед за стремительно удаляющейся спиной наёмника.       — Да заткнись ты уже, — бормотал Чимин себе под нос, а потом, резко обернувшись ко мне, добавил: — В моей голове пробудился один из этих чёртовых предков, и теперь он трещит без умолку, будто моя голова это его личная собственность.       Я ничего не ответил. Просто продолжал идти за ним, чувствуя, как воздух вокруг снова становится густым, но теперь уже не от страха, а от чего‑то куда более тяжёлого и непонятного.       Чертоги памяти       Чимин сидел на кровати, обхватив голову руками.       — Заткнись… заткнись… — беспрерывно бормотал он, словно пытался заглушить какой-то невыносимый голос.       Я застыл, будто вкопанный, и неотрывно смотрел на его мучения.       — У тебя ведь тоже было так? — в голосе Чимина звучала отчаянная мольба, но тут же он резко рявкнул: — Отвечай!       — Я подавил всех своих предков. В моей крови нет никого более выдающегося, чем я, — произнёс я ровно.       — Ничтожество! — огрызнулся Чимин и тут же, словно опомнившись, выдохнул: — Чёрт! Прости… Это не я.       Я шагнул к нему, схватил за голову и прижал наши лбы друг к другу. В тот же миг сознание провалилось в его внутренний мир — в огромное, гулкое помещение. Единственный луч света падал в центр зала, и в этом пятне стояла фигура мужчины. Лицо его тонуло в тени, но я кожей чувствовал его тяжёлый взгляд.       — Чимин, — позвал я, обращаясь к наёмнику, чья фигура безмолвно возникла из темноты за спиной таинственного незнакомца.       — Убирайся, безродная крыса! — громыхнул мужчина в центре.       — Не тебе решать, что мне делать, — спокойно ответил я. — Но вот ты — должен уйти.       Мужчина принял боевую стойку, мышцы напряглись, в позе читалась угроза.       — Не пытайся меня устрашить. Тебе не выстоять и минуты против меня. Я закалён в сотне боёв, а ты слишком долго был лишь «мозгами в банке». Без своей металлической брони ты — ничто.       Я глубоко вдохнул, наполняя лёгкие воздухом, и выплеснул наружу всю скопившуюся силу. Энергия, заключённая в моём голосе, ударила по фигуре в луче света, словно невидимая волна.       Чимин, всё это время стоявший в стороне, обмяк и рухнул на освободившееся место. Я подошёл к нему. Его глаза были открыты, взгляд — рассеянный, будто он только что вынырнул из глубокого сна.       — А теперь возьми свой разум под контроль, — тихо, но твёрдо произнёс я.       — Пусть твой предок станет лишь голосом интуиции — пусть помогает, а не управляет тобой.       Падальщики       Мгла внезапно поглотила всё пространство, обволакивая его плотной, тягучей тьмой. В бескрайнем помещении хаотично вспыхивали прожекторы — они загорались то тут, то там, выхватывая из темноты то одинокие фигуры, то пустые участки, то целые группы силуэтов. Свет метался, будто в панике, и с каждым мгновением ритм его вспышек становился всё стремительнее. Наконец, мелькание сошлось в едином, немигающем сиянии — оно очертило лишь одно место: там, где стояли мы с Чимином.       Чимин произнёс, не моргая и даже не шевеля губами, словно слова рождались не во рту, а где-то глубоко внутри:       — Хосок, покинь меня. Мне нужно самому решить эту дилемму.       Я бережно опустил его обмякшее тело на пол и шагнул прочь, покидая чертог его разума.       Когда в реальности я отстранился от его лба, Чимин безвольно рухнул на кровать, словно из него выдернули стержень, державший тело прямо.       Повернув голову, я заметил, что мы больше не одни. Рядом стояли Мин Юнги и Ким Намджун — их фигуры казались странно неподвижными, будто они боялись спугнуть хрупкий миг.       — Что ты сделал? — спросил Юнги, в голосе которого смешались тревога и насторожённость.       — Показал ему, как отвоевать свой разум у предков, — ответил я спокойно.       — Ты уже делал что-то подобное?       — Да. После модификации Тейлаксу мои предки, словно саранча, накинулись на мой разум. Я так же, как и он, балансировал на грани безумия.       Намджун нахмурился:       — Как же ты смог справиться, не зная древних практик?       — Мне просто повезло в одном: все они были падальщиками. Усилием воли я подавил их одного за другим. Никто из них не мог сравниться со мной в этом. Теперь я един в своей голове, а они — лишь едва слышный шёпот где-то на краю сознания.       Крупица правды Прошло несколько дней, а Чимин всё ещё не приходил в себя. Его перенесли в медблок и подключили к капсуле жизнеобеспечения. Ровный, едва уловимый гул аппаратуры сливался с тишиной палаты.       Он лежал рядом с Лирианной — своей возлюбленной. Теперь я знал её полное имя: Лирианна Туек. Верно говорят: лучшая ложь — та, в которой есть крупица правды. И в её случае эта крупица оказалась достаточно большой, чтобы запутать всех вокруг.       Они оба были влюблены и оба старательно прятали свои чувства. Я знал это наверняка: я побывал в головах обоих и видел, как их мысли невольно возвращались друг к другу. Забавно наблюдать за чужой бурей эмоций со стороны, оставаясь вне её. Никто не мог сказать, сколько ещё продлится это беспамятство. Всё зависело от того, хватит ли у Чимина сил сломить сопротивление предков, рвущихся к власти над его разумом. Не повезло наёмнику: в его жилах текла слишком богатая, слишком выдающаяся кровь, а значит, и духовная борьба была куда яростнее, чем у обычных людей.       Тоска       Последнее время на душу всё чаще накатывала тоска — тяжёлая, вязкая, будто оседающая где-то под рёбрами. Но это была не тоска по дому — его у меня никогда не было. И не по близким: таких в моей жизни не случалось.       Я тосковал по тому единству, что связывало сардукаров. Нас с детства учили отвечать только за себя, вбивали в голову, что в бою ты — единица, и слабость одного — гибель для всех. Но нас всегда ставили тройками, и волей-неволей приходилось держать в уме ещё двоих: просчитывать их шаги, прикрывать, чувствовать их дыхание даже сквозь грохот битвы. Это странное чувство — быть одиночкой и частью чего-то большего одновременно.       Когда со мной оставался только Чонгук, он нередко говорил, как горд оказаться в паре со мной. Тогда я почти не вслушивался в эти слова — принимал как должное, как часть привычного обмена фразами между напарниками. А теперь они согревают изнутри, будто маленький, упрямый огонёк в ледяной темноте.              Я замечал, как он обо мне заботился — не напоказ, тихо, по-своему. Мог незаметно оставить мне лишний кусок хлеба, будто сам не голоден. Или почистить мою винтовку, небрежно бросив, что всё равно занимается своей. В этих мелких жестах сквозила забота младшего брата — та самая, которую успевают узнать, пока ещё есть семья. Видимо, его забрали из дома рано, но то, первое тепло, в нём не вытравили.       Последний раз я видел сводки о нём, когда его высаживали на Ракис. Скорее всего, там он и остался — поглощённый песками, ветром и вечной войной этой планеты. Жаль. Он был не просто хорошим солдатом — он был хорошим человеком. А таких в нашем мире не так уж много.