Если я исчезну

Потолок не изменился. Те же неровные камни. Драко неподвижно смотрел на них, пока утренний свет проникал в комнату через узкое окно. Бледный и холодный. Субботний свет. Такой, что не сулит ничего, кроме тишины. Он проспал всего несколько часов. Рядом с ним лежала раскрытая книга, ее хрупкие страницы были испачканы чернилами и едва заметными следами пепла в тех местах, где он держал ее слишком близко к лампе. Он читал до тех пор, пока не заболели глаза. Пока его мысли не слились с текстом. Пока даже слова не перестали нести в себе всю тяжесть того, о чем она его просила. Она хотела исчезнуть. Полностью. Не спрятаться. Не сбежать. Стереть. Из памяти. Из этого мира. Из его жизни. Он провел рукой по лицу, медленно перебирая пальцами по губам и челюсти. Все мышцы в его теле были напряжены. Он устал, но не хотел расслабляться. Он не разделся — просто откинулся на подушку после полуночи и продолжил читать. И думать. Пытаясь понять Гермиону Грейнджер. И ритуал, который она нашла. О просьбе, с пугающим спокойствием высказанной ею, и последовавшем за этим разговоре, который до сих пор эхом отдается у него в груди. Он сказал ей, что ему нужно время на раздумья, что он пока ничего не может пообещать. Она застыла, прищурившись. Сказав, что он никому ничего не расскажет, она не успокоилась. Она не могла просто так довериться ему в этом вопросе. Но она не стала стирать ему память, — сказала она низким, но твердым голосом. Это заклинание уже слишком дорого ей обошлось. Она рассказала о своих родителях — о том, как стерла их воспоминания, отослала их подальше ради их же безопасности, вычеркнула себя из их жизни так тщательно, что они даже не подозревали о существовании дочери. Она не могла сделать это снова. Не с ним. Ни с кем. Эти слова камнем упали ему на сердце. Но у него были свои планы. Драко сказал ей, что не станет давать кровную клятву — больше никогда. Не после того, как Волан-де-Морт воспользовался этими священными обещаниями. Он уже был связан, уже чувствовал, как магия тянет его, словно поводок. Он не станет этого делать. Ни для кого. В конце концов они пошли на компромисс. Заклинание послабее. Древнее, но безобидное. Оно сковывало его язык, но не разум, — он не мог рассказать о ритуале никому, кроме нее. Действие заклинания ослабевало через семь дней, если его не обновить. Безмолвное, но не абсолютное. Она сделала это аккуратно. И он ей позволил. Теперь оно все еще гудело у него под кожей. После того как чары были наложены, она протянула ему книгу. Сказала, что он должен прочитать ее от корки до корки. Сказала, что, может быть, тогда он поймет — не только то, чего она хочет, но и почему. Чего это будет стоить. Что значит исчезнуть так, чтобы мир даже не заметил ее отсутствия. Он взял её, не сказав ни слова. И читал до рассвета. Драко наконец закрыл книгу и прижал ее к груди. Обложка из потрескавшейся кожи была без единой отметины, но в ней таилось много смысла. Книга объясняла достаточно, чтобы убедить его в том, что она не блефует. Заклинание было настоящим. Древним. Коварным. Дело было не только в магии — дело было в памяти, идентичности, существовании. Оно разрушало человека изнутри. Тихо. Без жестокости. Как будто у милосердия есть зубы. И она собиралась это сделать. Он слегка повернул голову и уставился в окно, где в утреннем свете кружилась пыль. Ее голос продолжал звучать у него в голове. "Ты меня даже не вспомнишь." "Ты меня не любишь." "Именно поэтому ты идеально подходишь для этого." Это задело его сильнее, чем должно было. Не потому, что это было неправдой, а потому, что, возможно, в каком-то тихом предательском уголке его души это было не так. Он слишком долго наблюдал за ней. Слишком пристально вглядывался. Позволил ей задержаться на краю его мира дольше, чем собирался. Он не понимал ее — не до конца, — но она заполнила слишком много его молчания, чтобы безразличие казалось искренним. Но, может быть, она была права. Может быть, именно поэтому она выбрала его. Не Поттера, который скорее бы принял на себя проклятие, чем отпустил ее. Не Уизли, чья боль всегда была громкой, но предсказуемой. Она хотела, чтобы все закончилось. Ей нужен был кто-то, кто мог бы уйти и не оглядываться. И, помоги ему бог, она, возможно, нашла такого. Драко медленно сел, книга соскользнула ему на колени. Он неподвижно положил руки по обе стороны от нее. Он не понимал, что за человек мог согласиться помочь кому-то исчезнуть. Не сбежать. Не залечь на дно. Стереть. В этом было что-то горестно интимное. Такое, что навсегда приковывает тебя к одному моменту — пока и он не исчезнет. Вспомнит ли он, что прошлой ночью стоял на Астрономической башне? Вспомнит ли он, как ветер растрепал ее волосы, или то, что ее голос не дрожал, когда она просила его помочь ей исчезнуть? Нет. Нет, если бы у нее получилось. Он встал, выпрямив спину, и подошел к окну. Земля серебрилась от росы, деревья были наполовину оголены осенними ветрами. Отсюда виднелись берега озера. Спокойного. Темного. А за ним — ничего. Он мог бы ей помочь. У него были знания. Доступ. Дисциплина. Он мог бы пойти с ней туда, что бы это ни было, и убедиться, что все получится. А потом — он бы забыл. Ее имя. Ее лицо. Ее смех, если бы он когда-нибудь снова его услышал. Он прижал ладонь к холодному стеклу. Он пообещал ей вернуть долг — по ее выбору. Но что, если дело было не в этом? Что, если согласие помочь было связано не с клятвой, а с тем, чтобы не заходить слишком далеко? Заклинание было долгим и сложным. На его выполнение ушли бы месяцы. У него было время. Время, чтобы передумать. Время, чтобы увести ее от этого, не дав ей понять, что происходит. Что, если это и был настоящий долг — спасти ее от самой себя? Он покачал головой. А может, все было проще. Может, помочь ей исчезнуть, как она и просила, было правильным решением. Он не знал, что пугает его больше. Так что остаток выходных он провел в одиночестве. Он перечитал книгу, снова и снова возвращаясь к определенным отрывкам, пока слова не стали расплываться, а смысл не стал глубже. Он думал, взвешивал, просчитывал. Он принял решение — он согласится. Он поможет ей. Он даст ей понять, что ввязался в это по уши, но при этом будет держать одну ногу на краю. На всякий случай. Ровно настолько, чтобы понять, куда этот путь приведет ее, приведет их. Он не знал. Но в воскресенье вечером он уже не мог с этим мириться. Он хотел отправить ей записку с просьбой встретиться в башне, в библиотеке или в каком-нибудь тихом месте. Но он слишком устал. Все тело болело от тяжести мыслей. Поэтому он подошел к ее двери. Он постучал — тихо, но уверенно. Когда она открыла дверь, на ней уже была пижама, волосы были собраны в хвост. Он не переодевался с вечера пятницы. Его одежда была помята, волосы взъерошены, а под глазами залегли тени от недосыпа. Она удивленно моргнула. - Малфой? Он откашлялся. - Можно войти? Она замешкалась. Всего на секунду. Затем отступила в сторону. Он вошел, не сказав ни слова. Ее комната была такой же маленькой, как и его. Теплая, тускло освещенная, с едва уловимым запахом пергамента и лаванды. Он лишь пару раз заходил к ней в гости, когда они были помладше, — тогда она училась на Гриффиндоре, а он на Слизерине, и пропасть между ними была огромной и непреодолимой. В те времена ее комната была захламлена так, как это могло быть оправдано только ее гениальностью: книги валялись на полу, на всех поверхностях были пришпилены заметки, перья и чернильницы были разбросаны повсюду, как обломки на поле боя. В этом хаосе кипела жизнь. Теперь все было по-другому. Книги по-прежнему были на месте, но в основном лежали в сумках с наполовину расстегнутыми молниями. Ее записи были убраны, стол почти пуст. Чемодан стоял у двери, не до конца распакованный. Это место больше походило на временное пристанище, чем на дом. Как будто она здесь только ночевала. Просто проездом. И, как он понял, тяжело вздохнув, именно это она и делала. Его взгляд снова упал на нее. Она не сдвинулась с места — просто прислонилась к столу, небрежно скрестив руки на груди, в мягкой пижаме, помятой от долгой носки. Просто. Без прикрас. Без театральности, без тщеславия. И все же она была прекрасна. Всегда была. Даже тогда, когда он должен был ее ненавидеть. Должен был презирать ее. Он знал это уже тогда. Хуже того, об этом вслух говорили другие — полукровки с его курса, парни, которые могли позволить себе то, чего никогда не позволял он. Что Грейнджер — острая на язык, дерзкая, умная — и да, красивая. Более чем красивая. И ему было неприятно это слышать. По крайней мере, он так думал. Оглядываясь назад, он уже не был уверен, что это была настоящая ненависть. Может быть, это была ревность. К её легкости. К ее свету. К тому, как она сияла, не спрашивая разрешения. Если бы она училась на Слизерине — если бы она была чистокровной, — они бы, наверное, встречались. Если бы она, конечно, обратила на него внимание. Потому что он бы за ней приударил. В ней было все, что ему нравилось в девушках, — и всегда было. Блестящая. Острая на язык. Независимая. Она бросала вызов людям, идеям, даже профессорам. И она была страстной — в спорах, в учебе, в каждом своем вдохе. Он всегда восхищался этим, даже когда должен был высмеивать. Их интересы тоже не так уж сильно различались. Он любил читать — всегда делал это тайком, скрываясь за маской равнодушия. Древние руны, теория, история магии. Тихие занятия. Личные занятия. В таких занятиях она преуспевала. Может быть, именно это больше всего беспокоило его много лет назад — она никогда не скрывала своей жажды знаний. Она принимала ее. Она была отражением того, кем он мог бы стать, если бы его мир формировался свободой, а не страхом. Он с трудом сглотнул и отвел взгляд. Но мысль не давала ему покоя. Он был здесь не ради этого. Он откашлялся и снова посмотрел на нее. - Я решил исполнить твое желание, - тихо сказал он. - Я помогу тебе. - Он позволил фразе повиснуть в воздухе, намеренно незаконченной. Он не произнес этого слова. Не сказал исчезнуть. Она уставилась на него в шоке, и в ее глазах мелькнуло что-то еще. Страх? Надежда? Он не мог понять. Через мгновение она тихо сказала: -Спасибо. Он кивнул. -С чего начнем?