Аверс и Реверс

Утро пришло не с солнцем — оно пришло с голосами за дверью. Деймон проснулся за мгновение до того, как скрипнула дверная ручка. Старая привычка, въевшаяся в кровь задолго до того, как он стал Бейлором. Воин просыпается от тишины, которая становится слишком громкой, или от шороха, который не вписывается в ритм ночи. Здесь, в Эшфорде, в комнате, где пахло миррой и выздоравливающей кровью, тишина была другой — спокойной, почти домашней. Но Деймон все равно чувствовал: дверь откроется через три удара сердца. Он не ошибся. Дверь отворилась, и в комнату вошел король. Не один — с ним был молодой человек. Деймон перевел взгляд, и внутри него — там, где Бейлор все еще пульсировал теплой, живой болью — что-то дрогнуло. Словно струна, натянутая до предела, вдруг запела. Сын. Тело узнало его раньше, чем разум. Руки потянулись вперед — слабый, почти бессознательный жест, который Деймон подавил усилием воли. Он не Бейлор. Он не должен реагировать как Бейлор. Но тело помнило. Оно помнило, как держало этого мальчика на руках, когда тот был младенцем. Как учило его держать меч — терпеливо, мягко, без того ледяного холода, с которым Деймон учил своих сыновей. Как сжимало в объятиях перед тем, как уехать на войну. Валарр. Деймон смотрел на него и видел двух юношей сразу. Тот, что стоял перед ним — девятнадцать лет, строен, красив, с каштановыми волосами, в которых яркой искрой горела серебристо-золотая прядь. Глаза — разноцветные, как у Бейлора: один светло-фиолетовый, почти голубой, второй карий. Нос цел, лицо чистое, без морщин и шрамов. Молодой принц, которого народ любит, но который не спускается к народу, как его отец. Наблюдая за его техникой боя, можно сказать: неплохой боец, но не более того. Достаточно хороший, чтобы побеждать на турнирах, когда противники не осмеливаются бить в полную силу. Достаточно хороший, чтобы носить черные доспехи с алым драконом и гордое имя. И другой — тот, кого Деймон знал и любил. Джекейрис. Джейс. Его пасынок, сын Рейниры, мальчик с каштановыми волосами и карими глазами, который был слишком смел для своего возраста и слишком ответственен для мира, который его окружал. Тот, кто полетел на Север заключать договор Льда и Пламени. Тот, кто погиб в битве при Глотке, пробитый арбалетными болтами, падая в воду вместе с Вермаксом, потому что его мать попросила его сражаться, а он никогда не умел отказывать матери. Они похожи, — подумал Деймон, и эта мысль была острой, как осколок стекла в горле. — Они так похожи. Те же волосы. Та же стать. Тот же огонь в глазах, который не знаешь, как назвать — отвагой или безрассудством. Валарр шагнул вперед, и в его разноцветных глазах стояли слезы. Он не плакал — принцы крови не плачут при отцах, — но влага блестела на ресницах, выдавая бурю, которая бушевала под внешним спокойствием. — Отец, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я думал… мы все думали… Он не договорил. Слова застряли в горле, потому что сказать «я думал, ты умрешь» значило признать, что это было возможно. Признать, что мир, в котором Бейлор Сломи Копье лежит в на погребальном костре, а Валарр стоит у его обугленных останков, — этот мир был реален. На расстоянии одного удара булавы. Деймон смотрел на него. И чувствовал, как внутри, в той части, которая принадлежала Бейлору, поднимается волна любви — такой огромной, такой всепоглощающей, что она едва не затопила его собственное, холодное, колючее "я". Бейлор любил сына. Не той строгой, требовательной любовью, которая закаляет характер и готовит к битвам. А той, которая позволяет упасть и разбить коленку, а потом самому залепить рану поцелуем. Той, которая прощает ошибки и верит в лучшее. Той, которой Деймон никогда не умел. Я был другим отцом. Мысль пришла не от Бейлора. Она была его, деймоновой. И она была горькой. Он вспомнил своих дочерей — Бейлу и Рейну. Близнецов, которых он почти не видел, потому что вечно был в походах, в изгнании, в войнах. Он любил их — да, любил, так, как умел. Он подарил им драконьи яйца. Он научил их держаться в седле. Он гордился ими, когда они показывали характер. Но был ли он мягким? Был ли он терпеливым? Нет. Он был Деймоном Таргариеном — требовательным, вспыльчивым, нетерпимым к слабости. Когда Рейна плакала, он не утешал ее. Он говорил: «Кровь дракона не плачет». Когда Бейла боялась летать, он не ждал. Он говорил: «Сядь на дракона или останься никем». А потом были Эйгон и Визерис. Сыновья, которых он дождался. Которых он хотел. Которых он любил так сильно, что эта любовь пугала его самого. Но и их он воспитывал по-своему — требовал, закалял. Никогда — нежности. Никогда — мягкости. Потому что мир, в котором они жили, был жесток. И отец, который не готовит сына к жестокости, — плохой отец. Но Бейлор был другим. Бейлор учил Валарра не только держать меч, но и прощать. Не только побеждать, но и милосердствовать. Не только командовать, но и слушать. Бейлор был тем отцом, которого Деймон никогда не имел. И тем, которым он сам никогда не стал. И теперь этот мальчик смотрит на меня, — подумал Деймон. — Смотрит и видит отца. А я — чужак в его теле. Я не умею быть таким, как Бейлор. Я не умею быть мягким. Он почувствовал, как внутри нарастает напряжение. Желание сказать что-то резкое, отстранить мальчишку, поставить на место. Привычный рефлекс — не подпускать близко, не позволять себе быть уязвимым. Деймон всегда строил стены. Высокие, каменные, с зубцами и бойницами. И за этими стенами он был в безопасности — от любви, которая делает слабым, от привязанности, которую можно потерять. Но Бейлор не строил стен. Бейлор был открыт. Бейлор обнимал сыновей, не дожидаясь повода. Бейлор говорил «я люблю тебя» так же естественно, как дышал. Деймон стиснул зубы. Пальцы под одеялом сжались в кулак. Я не могу стать Бейлором. Но я могу… попытаться. Хотя бы сейчас. Он медленно поднял руку. Жест дался ему с трудом — не из-за боли, а из-за того, что это было не его движение. Он никогда не протягивал руку первым. Никогда. Но сейчас протянул. — Валарр, — сказал он. Голос был низким, чуть хриплым — Бейлоровым, но с металлической нотой, которой раньше не было. Деймон не мог это контролировать. Металл был его природой. — Иди сюда. Валарр шагнул вперед и опустился на колени у кровати. Его руки накрыли руку отца — горячие, живые, с мозолями от меча. Он сжимал пальцы Бейлора так, будто боялся, что тот исчезнет, растворится в воздухе, как утренний туман. — Я боялся, — прошептал Валарр. — Я никогда так не боялся, отец. Даже когда ты был на войне. На войне этот юнец не был, — подумал Деймон. Воспоминания Бейлора подсказывали: Валарр участвовал в турнирах, но не в битвах. Он был молод, красив, любим народом, но он не нюхал крови. Не видел, как люди горят заживо. Не слышал криков раненых, которые никто не слышит. Мальчишка, — подумал Деймон с привычным презрением. Но вслух сказал другое. — Я жив, — сказал он. — Этого достаточно. Он помолчал, глядя в разноцветные глаза, такие похожие на глаза Бейлора. И в них, в этих глазах, он снова увидел Джекейриса. Того, кто погиб слишком рано. Того, кто заслужил лучшее. Того, кого Деймон не спас, потому что был далеко, в Харренхолле, когда болты пронзили шею Вермакса. Я не дам тебе умереть, — подумал он, обращаясь не к Валарру, а к призраку Джейса, который стоял за его спиной. — Клянусь. Не в этот раз. — Ты едешь со мной в Летний Замок, — сказал Деймон. — Твоя мать и Матарис тоже будут там. Мы будем вместе. Как семья. Слово «семья» обожгло язык. Для Деймона это слово всегда было сложным. Семья — это Визерис, который предал его, не желая того. Семья — это Рейнира, которую он любил и потерял. Семья — это дети, которых он почти не видел. Но здесь, в этом времени, семья Бейлора была другой. Цельной. Любящей. И Деймону предстояло стать ее частью. Валарр кивнул, и слеза все-таки скатилась по его щеке. Он быстро смахнул ее, как делают мужчины, которые стесняются своей слабости. — Я буду рядом, отец, — сказал он. — Я присмотрю за тобой. Ты присмотришь за мной? — Деймон едва не усмехнулся. Мальчишка, который не нюхал крови, будет присматривать за Порочным Принцем, который пережил три войны, один мятеж и собственную смерть? Это было почти смешно. Но он не рассмеялся. Потому что Бейлор не рассмеялся бы. Бейлор сказал бы «спасибо, сын». И Деймон, стиснув зубы, сказал: — Спасибо, сын. Дейрон, стоявший у двери, наблюдал за этой сценой с лицом, на котором боль и облегчение сплелись в один тугой узел. Он видел, как его старший сын — его надежда, его гордость, его будущее — тянется к своему старшему. Видел, как кровь течет по жилам, не прерываясь. Видел, что династия не оборвется сегодня. — Мы оставляем вас, — сказал король, когда пауза затянулась. — Валарр, тебе нужно собраться в дорогу. Мы выступаем через три дня. Валарр поднялся. Еще раз сжал руку отца — коротко, по-мужски, без лишней нежности, которая была бы неуместна при короле. Кивнул. И вышел, бросив на прощание быстрый взгляд через плечо — в котором было все: и любовь, и страх, и надежда. Дверь закрылась. Деймон остался один. Он лежал, глядя в потолок, и перебирал в голове то, что узнал. Летний Замок. Джена. Валарр. Матарис. Мейкар с детьми. Все они будут там. Все они будут смотреть на него, ждать от него того, что он не умеет давать. Джена. Имя жены Бейлора всплыло в памяти, и следом — ее лицо. Овальное, с мягкими скулами. Большие миндалевидные глаза — серо-голубые с золотистыми крапинками. Волосы — медно-рыжие, густые, волнистые. Кожа — светлая, фарфоровая, с легким теплым подтоном. Рыжая. Деймон скривился, как от зубной боли. Он не любил рыжих женщин. Вернее, он их ненавидел. Рея Ройс — его первая жена, «бронзовая сука» с каштаново-рыжими волосами, которая смотрела на него с таким презрением, что хотелось придушить ее голыми руками. Алисента Хайтауэр — с ее огненно-медными локонами, которые она так любила показывать, и лицом праведницы, прикрывающей самую черную душу, какую он только знал. Рыжие женщины для Деймона были ядовитыми. Они пахли проблемами. Они смотрели так, будто он был насекомым под увеличительным стеклом. Они заставляли его кровь кипеть — не от страсти, а от ярости. И теперь я должен называть эту рыжую своей женой. Он представил, как Джена войдет в его комнату в Летнем Замке. Как посмотрит на него — на Бейлора — глазами, полными любви и беспокойства. Как протянет руку, чтобы коснуться его лица. Как скажет: «Любимый, я так боялась за тебя». И его передернуло. Я не Бейлор, — подумал он. — Я не твой муж. Я не знаю тебя. Я не хочу тебя знать. Но он должен был играть роль. Потому что если он не сыграет — если он хотя бы раз проявит холодность там, где Бейлор был теплым, или жестокость там, где Бейлор был милосердным, — они поймут. И тогда — что? Казнь? Изгнание? Или, что хуже, его объявят безумцем, заточат в какой-нибудь башне и будут кормить с ложки, пока тело Бейлора не умрет окончательно? Нет. Так не пойдет. Он должен был научиться быть Бейлором. По крайней мере — выглядеть как Бейлор. Говорить как Бейлор. Относиться к людям как Бейлор. Даже если внутри все кипит, даже если хочется выхватить меч и разрубить этот лицемерный двор к чертовой матери, он должен был сдерживаться. Но Джена… Он закрыл глаза и попытался представить, что бы сделал Бейлор. Бейлор взял бы ее за руку. Бейлор сказал бы: «Я скучал по тебе». Бейлор поцеловал бы ее в лоб, как целовал своего отца. Бейлор был бы нежным. Я не умею быть нежным, — подумал Деймон с тоской, которую не позволил бы себе ни за что на свете. — Я умею только брать. Только требовать. Только сжигать. Он вспомнил, как обращался с Мисарией. С Лейной. С Рейнирой. Даже с теми, кого любил, он был резким, требовательным, собственническим. Он не умел давать — только брать. И это было его проклятием. Но, может быть, в этом и есть шанс? — мелькнула неожиданная мысль. — Бейлор был мягким. Я — жестким. Если я буду слишком мягким, меня узнают? Или, наоборот, слишком жестким? Где та грань, за которой начинается подозрение? Он не знал. И это бесило его больше всего. Он сел на кровати, отбрасывая одеяло. Голова закружилась — последствия удара, чужое тело еще не оправилось от раны. Но Деймон не обращал внимания на слабость. Он смотрел в окно, на серое утреннее небо, и думал о том, что ждет его впереди. Летний Замок. Тишина. Спокойствие. И рыжая женщина с глазами, полными любви, которую он не заслужил. Семеро, дайте мне сил, — подумал он, и это была первая молитва в его жизни, которую он произнес не с насмешкой. — Дайте мне сил не убить ее в первую же неделю. Но глубоко внутри, там, где жил настоящий Деймон — Порочный, безрассудный, гордый, — он знал правду. Он не убьет ее. Потому что убийство жены принца Бейлора вызовет слишком много вопросов. И потому что, как бы он ни ненавидел рыжих, Бейлор любил эту женщину. И тело, в котором он заперт, помнило эту любовь. Рано или поздно, помимо воли Деймона, это тело заставит его играть роль. И он сыграет. Потому что он — актер. Потому что он — лжец. Потому что он — Деймон Таргариен, который выжил там, где выжить было невозможно, и выживет здесь, даже если для этого придется притворяться святым. Он откинулся на подушки и закрыл глаза. Джена, — подумал он, пробуя имя на вкус. — Посмотрим, какая ты. Но знай: если ты хоть чем-то похожа на Рею Ройс или Алисенту Хайтауэр, я сделаю твою жизнь в Летнем Замке очень, очень сложной. И на губах его — Бейлоровых губах, которые никогда не знали такой усмешки — зазмеилась холодная, опасная улыбка. Порочный принц возвращался. И даже с проломленной головой он был опаснее любого дракона.