Аверс и Реверс

День тянулся медленно, как патока в зимний холод. Деймон лежал на кровати, и каждая минута безделья впивалась в него, как раскаленная игла. Он никогда не умел ждать. Даже в Харренхолле, когда поджидал Эймонда, он не лежал пластом — он тренировался, проверял доспехи, точил Тёмную Сестру, раз за разом проходя по пустым залам и слушая, как каменное эхо крадет его шаги. Движение было его жизнью. Его сутью. Его способом не сходить с ума в мире, где безумие подстерегало за каждым углом. А здесь он лежал. Третий день. Чужое тело, пробитая голова, слабость, от которой тошнило и кружилось всё вокруг. Слуги сновали по комнате, собирая вещи к отъезду — король распорядился выступать на рассвете, и теперь суета напоминала растревоженный муравейник. Они укладывали одежду, перевязывали свертки, перешептывались у дверей, бросая на него быстрые, испуганные взгляды. Принц Бейлор лежал неподвижно — и это пугало их больше, чем если бы он метался в бреду. Хватит. Деймон откинул одеяло. Движение вышло резким — слишком резким для человека с проломленным черепом. Голова взорвалась болью, перед глазами поплыли алые круги, желудок подкатил к горлу. Он замер на мгновение, стиснув зубы так, что заныли челюсти, и заставил себя дышать. Медленно. Глубоко. Так, как он дышал перед боем, когда страх и адреналин смешивались в крови, превращаясь в холодную, ясную решимость. — Ваше высочество! — Молодая служанка, рыжеволосая и веснушчатая, выронила стопку белья и прижала ладони к щекам. — Вам нельзя! Мейстер сказал… — Мейстер сказал то, что сказал, — голос Деймона прозвучал сухо, с металлической ноткой, которой Бейлор никогда не позволял себе в разговоре с прислугой. — Я встаю. Он сел. Мир качнулся. Стены поплыли, пол под ногами — босыми, чужими, с длинными пальцами, которые не были его пальцами — заходил ходуном. Деймон уперся ладонями в матрас и заставил себя не падать. Маленькая победа. Жалкая, но победа. — Я встаю, — повторил он, уже для себя. Ноги коснулись холодного каменного пола. Деймон поднялся. Тело слушалось плохо — оно было тяжелее, чем его собственное, и привыкло к иным нагрузкам. Бейлор был рыцарем, но он не был Деймоном. Он не летал на драконе, не рубился в первых рядах на Ступенях, не перепрыгивал с седла на седло в разгар битвы. Он был первейшим рыцарем своего времени — да, но первейшим рыцарем эпохи без драконов. Эпохи турниров и парадных сражений, где противник ждал сигнала к атаке и не бил в спину. Деймон сделал шаг. Ноги дрожали. Его трясло — крупной, непривычной дрожью, которой он не знал за собой никогда. Даже когда Караксес падал в озеро, даже когда вода заливалась в легкие, его руки не тряслись. А сейчас трясло. От слабости. От унижения. Оттого, что это тело предавало его, отказывалось подчиняться, вело себя как тряпка, а не как вместилище крови дракона. — Ваше высочество, умоляю вас! — Служанка упала на колени, и в её глазах стояли слезы. — Если с вами что-то случится, король велит казнить нас всех! Деймон остановился. Посмотрел на неё сверху вниз — на испуганное лицо, на дрожащие губы, на руки, сцепленные в молитвенном жесте. Бейлор, наверное, пожалел бы её. Сказал бы что-то успокаивающее, улыбнулся бы, попросил не бояться. А я не Бейлор. — Встань, — приказал он. Голос был холодным, как сталь Тёмной Сестры в зимнюю стужу. — Я не собираюсь умирать. И ты не собираешься умирать. Если я упаду — поднимешь меня. Если меня вырвет — уберешь. Ясно? Служанка закивала, быстро-быстро, и вскочила на ноги, готовая броситься к нему при первом признаке падения. Деймон сделал второй шаг. Третий. Четвертый. Его тошнило. Каждый шаг отдавался в затылке пульсирующей болью, и перед глазами все еще плыли круги, но он шел. К двери. К окну. К тому, что было дальше. Он обошел комнату по периметру, цепляясь за стены, за спинку стула, за край стола. Пальцы скользили по холодному камню, оставляя влажные следы. Служанка шла следом, не решаясь прикоснуться, но готовая поймать, если он рухнет. Он не рухнул. Я не покину Эшфорт на носилках, — думал он, делая очередной круг. — Я не позволю этим людям смотреть на меня как на калеку. Я не Бейлор, который позволяет себя носить. Я — Деймон. Я еду верхом. Даже если придется привязать себя к седлу. Он вспомнил, как когда-то, после ранения в одном из сражений, когда стрела пронзила его плечо насквозь и мейстеры советовали ему оставаться в лагере, он все равно сел на Караксеса. Летел с пробитым легким, сжимая поводья зубами, потому что руки не слушались. И долетел. И победил. Это тело слабее, — признал он с холодной злостью. — Но я — нет. Я сильнее любого тела. К обеду он уже мог пройти от кровати до двери и обратно, не останавливаясь. Тошнота не прошла, и голова все еще гудела, но он держался прямо. Служанка, которую звали Бетти, перестала трястись и смотрела на него с каким-то новым, робким восхищением. Она подала ему воды, подала хлеб — он съел половину ломтя, хотя каждый кусок вставал поперек горла. — Завтра я сяду на коня, — сказал он ей. — Приготовь мой плащ. И сапоги. Не те, что для турниров — походные. И меч. Где мой меч? Бетти замялась. — Мейстер велел спрятать оружие, ваше высочество. Сказал, что вы можете… в бреду… — Принеси мой меч, — Деймон посмотрел на неё так, что она пискнула и выбежала из комнаты. — Принеси, или я найду его сам. Меч принесли. Тяжелый, с простой гардой, без драгоценных камней — Бейлор не любил показной роскоши. Деймон взял его в руки, и знакомый вес — почти такой же, как у Тёмной Сестры — успокоил его. Меч не предавал. Меч не задавал вопросов. Меч не смотрел на него чужими глазами и не ждал от него любви. Он пристегнул ножны к поясу и почувствовал, как что-то встало на место. Теперь я готов. Но где Темная Сестра? Он должен её забрать. Этот меч как его и дракон — продолжение самого Деймона. *** Ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в цвета старой крови, Деймон стоял у окна, глядя на двор, где кипела подготовка к отъезду. Люди сновали между палатками, грузили повозки, седлали лошадей. Внизу, у коновязи, он заметил знакомую фигуру — высокую, чуть сутулую, с густой выгоревшей шевелюрой. Дункан. Рядом с ним, крошечный на фоне великана, суетился мальчик. Лысый, с огромными глазами цвета аметиста, в простой одежде конюшонка. Эгг. Принц Эйгон Таргариен, девятилетний сын Мейкара, который решил, что хочет быть не принцем, а оруженосцем межевого рыцаря. Деймон смотрел на них сверху, и на губах его заиграла странная полуусмешка — не добрая, не злая, а какая-то… понимающая. Умный мальчик, — подумал он. — Сбежал от золотой клетки. От отца, который не умеет любить так, чтобы это чувствовалось. От братьев, которые утонут в своих амбициях и страхах. От двора, где каждый шепот — нож в спину. Он вспомнил свой разговор с Дунканом сегодня утром. Короткий, сухой, без лишних сантиментов. Дункан пришел просить разрешения — не у короля, у него, потому что Бейлор был тем, кто встал на его сторону, и Дункан чувствовал себя перед ним в долгу. — Ваше высочество, — сказал тогда Дункан, сжимая в руках шлем, помятый в бою. — Эгг… принц Эйгон… он хочет ехать со мной. Как мой оруженосец. Его отец… принц Мейкар… он не против, но он сказал, что решение должно быть вашим. Потому что вы — наследник. И потому что вы… — Потому что я встал на твою сторону, и теперь ты мой человек, — закончил за него Деймон. — А твой оруженосец становится моим человеком по доверенности. Я правильно понимаю? Дункан кивнул. В его глазах была надежда — такая открытая, такая незащищенная, что Деймону захотелось разбить ее вдребезги, чтобы этот большой дурак перестал верить в сказки. Но он не стал. Потому что Бейлор не стал бы. — Поезжайте, — сказал он. — Один год. Ты будешь учить его быть рыцарем. Если через год он не сломается и не возненавидит тебя — значит, из него выйдет толк. Дункан просиял. А потом, помедлив, сказал: — Ваш брат… принц Мейкар… он очень переживает. Деймон тогда ничего не ответил. Но сейчас, глядя, как Мейкар спустился во двор и остановился в нескольких шагах от сына, не решаясь подойти ближе, он понял, что имел в виду Дункан. Мейкар Таргариен, суровый, жесткий, непроницаемый, стоял с таким лицом, будто его ударили в грудь копьем. Он смотрел на Эгга — на этого лысого мальчугана с огромными глазами и упрямым подбородком — и в его взгляде было столько боли, что Деймон на мгновение забыл, что этот человек — убийца. Что именно его рука проломила череп Бейлора. Что он — враг. Он любит сына, — подумал Деймон, и эта мысль была чужой, Бейлоровой, но он не стал ее отгонять. — Любит так, как не умеет показывать. Эгг, маленький и серьезный, подошел к отцу и что-то сказал. Деймон не слышал слов — слишком далеко, — но видел, как Мейкар опустился на одно колено, чего никогда не делал, даже перед королем. Как его рука — тяжелая, в мозолях, помнящая вес булавы — легла на плечо мальчика. Как губы зашевелились, произнося слова, которые никто больше не должен был услышать. А потом Эгг шагнул назад. Поклонился — не как принц, а как оруженосец, неловко, неуклюже, но искренне. Повернулся и побежал к Дункану, который уже держал под уздцы их лошадей. Мейкар остался стоять на коленях в пыли. Деймон видел, как его плечи дрогнули. Один раз. Всего на секунду. А потом принц Мейкар Таргариен поднялся, выпрямился, надел на лицо маску невозмутимости и пошел прочь, не оглядываясь. Но Деймон знал — знал, потому что сам был отцом — что этот человек сейчас ищет темный угол, чтобы сделать то, что не делал никогда. Расплакаться. — Вот ведь, — тихо сказал Деймон в пустоту комнаты. — Наковальня плачет. Кто бы мог подумать. В его голосе не было насмешки. Только усталое, горькое понимание. Он смотрел, как Дункан и Эгг выезжают со двора — маленький лысый мальчик на пони, великан на огромном мерине. Они ехали на юг, к Дорну, к дорогам, где нет королевских почестей, где каждый трактир может стать ловушкой, а каждый попутчик — врагом. Год скитаний. Год опасностей. Год, который сделает из принца либо мужчину, либо труп. Он выживет, — подумал Деймон. — Этот мальчуган выживет. В нем есть стержень. Такой, какого нет у его братьев. Эйрион — раздутый индюк, который лопнет от собственной важности. Дейрон — пьяница, который сгниет в вине. А этот… этот — кровь дракона. Настоящая. Неразбавленная. Он вспомнил, как Эгг смотрел на него. Не как на принца — как на загадку. Большие глаза цвета лаванды изучали его без страха, без подобострастия, просто — с любопытством. И задавал вопросы. Много вопросов. О драконах, о битвах, о рыцарях. У мальчика был живой, острый ум, и он не боялся им пользоваться. Если не подохнет, — повторил Деймон свою мысль, — будет отличным рыцарем. И единственным не изнеженным ребенком в этой семье. Он отвернулся от окна. Во дворе уже зажгли факелы, и тени заплясали по стенам, превращая знакомые очертания в чужие, тревожные. Завтра они уезжают. Завтра он сядет на коня — даже если придется привязать себя к седлу ремнями. Завтра он покинет Эшфорд, где пролилась кровь Бейлора, и направится в Летний Замок — в эту светлую, солнечную крепость, которой не было в его времени. А потом начнется новая игра. С рыжей женой, которую он не хотел. С сыновьями, которых он не растил. С братом-убийцей, который будет смотреть на него глазами, полными вины до конца жизни. С прошлым, которое не отпускает, и будущим, которое пугает. Деймон Порочный Принц, запертый в теле Бейлора Сломи Копье, стоял у окна и смотрел, как звезды зажигаются одна за другой на темном небе. Я справлюсь, — подумал он. — Я всегда справлялся. Я пережил Триархию. Я пережил Танец. Я пережил смерть. Что мне какой-то Летний Замок и рыжая женщина с золотистыми крапинками в глазах? Он усмехнулся своей усмешкой — холодной, опасной, небейлоровской. Внизу, во дворе, заржала лошадь. Где-то заплакал ребенок. Ветер принес запах дыма и увядающих трав. Завтра. Все завтра. *** Утро встретило его серым небом и холодным ветром, пахнущим дождем. Деймон стоял у двери своих покоев, опираясь одной рукой о косяк, и смотрел на суету в коридоре. Слуги замирали, когда их взгляд падал на него — принц Бейлор, еще бледный, с повязкой на голове, но уже на ногах. Вчера они видели, как он ходил по комнате, цепляясь за стены. Сегодня он стоял прямо. Шатало, тошнило, голова гудела так, словно в ней поселился кузнец с тяжелым молотом. Но он стоял. — Ваше высочество, — мейстер, суетливый и бледный, возник перед ним, преграждая дорогу. — Вам нельзя выходить. Рана еще не затянулась, любое резкое движение может... Деймон посмотрел на него. Всего один взгляд — сверху вниз, с той холодной, ледяной надменностью, которая не нуждалась в словах. Мейстер замолчал, сглотнул и отступил в сторону. Он видел много раненых принцев за свою жизнь, но никогда не видел, чтобы человек с проломленным черепом смотрел так, будто это он, мейстер, лежит на смертном одре. — Я иду к лошади, — сказал Деймон. Негромко, но так, что в коридоре стало тихо, как в склепе. — Кто попытается меня остановить — ответит за это. Он оттолкнулся от косяка и сделал шаг. Потом второй. Третий. Спина прямая, плечи расправлены, хотя каждый мускул в этом чужом теле вопил от боли и слабости. Он не хромал — заставил себя не хромать. Каждый шаг давался через "не могу", через тошноту, через черные точки, пляшущие перед глазами. Но он шел. Никогда не показывай слабость. Никогда. Даже если умираешь — умирай стоя. Этому правилу он следовал всю жизнь. Следовал, когда Караксес падал в озеро. Следовал, когда Рейнира смотрела на него с Железного трона, и он понимал, что они проигрывают. Следовал, когда Визерис отказывал ему в титуле, когда Отто Хайтауэр плел свои интриги, когда мир рушился вокруг. И не собирался нарушать его сейчас, в чужом теле, в чужом времени, перед чужими людьми. Он вышел во двор. Ветер ударил в лицо, холодный, влажный, с мелкими каплями дождя, которые повисли на ресницах. Деймон щурился, привыкая к свету — после трех дней в полумраке покоев даже серое утро казалось ослепительным. Двор жил своей жизнью: люди грузили повозки, седлали коней, перекликались, смеялись, ругались. Но когда он появился на пороге, все замерло. Сначала его заметил какой-то конюх — мальчишка лет двенадцати, который тащил седло. Он замер с открытым ртом, уронил седло на землю, и грохот разнесся по двору, как удар колокола. Потом обернулся капитан стражи. Потом — слуга с корзиной провизии. Потом — один из рыцарей, чистивший доспехи у походной кузни. И каждый, кто видел его, замирал, не зная, что делать. Принц Бейлор, который три дня лежал между жизнью и смертью, стоял на своих ногах и шел к коновязи. Сам. Без носилок. Без помощи. — Бейлор! — Голос Дейрона разорвал тишину, как нож разрезает шелк. Король стоял у крыльца, и в его руке замер кубок — он пил утренний отвар, когда ему доложили, что сын покинул покои. Теперь кубок дрожал в его пальцах. Лицо Дейрона, обычно спокойное и доброе, исказилось — в нем смешались гнев, страх и какая-то дикая, необъяснимая гордость. Его сын. Его Бейлор. С проломленной головой, с повязкой, на которой уже проступила бурая кровь, он шел, не сгибаясь, как шел на Краснотравном поле. Как шел на Блэкфайра. Как подобает наследнику Железного трона. — Отец, — Деймон остановился на несколько мгновений. Его голос был спокоен, даже ровен, хотя внутри все кипело. — Я еду верхом. — Ты не можешь, — Дейрон сделал шаг к нему, протянул руку — то ли для того, чтобы поддержать, то ли чтобы остановить. — Ты еще слаб, мой мальчик. Мейстер сказал... — Мейстер сказал то, что должен был сказать мейстер, — перебил Деймон. — А я говорю то, что должен сказать наследник. Я не покину Эшфорт на носилках, отец. Я не позволю, чтобы меня везли, как калеку. Я сяду на коня и поскачу сам. Даже если придется привязать себя к седлу. В его голосе зазвенел металл — тот самый, которого никогда не было у Бейлора. Мейкар, стоявший за спиной короля, вздрогнул. Он изменился, — подумал Мейкар, и эта мысль обожгла его холодом. — Не сильно. Но заметно. Бейлор никогда не говорил так. Бейлор был мягче. — Брат, — Мейкар шагнул вперед. В его голосе не было привычной жесткости — только боль, вина и попытка найти слова, которые могли бы остановить. — Ты ранен. Твоя голова... если ты упадешь с лошади... — Я не упаду, — Деймон посмотрел на Мейкара, и в этом взгляде было что-то, от чего у Мейкара перехватило дыхание. Не угроза. Нет. Что-то похуже. Обещание. — Я никогда не падаю, брат. Ты должен это знать. Двусмысленность этих слов повисла в воздухе, как запах крови после битвы. Мейкар побледнел. Он все еще слышал, как хрустит череп под его булавой. Все еще видел, как брат падает, заливая землю кровью. И этот новый, чужой взгляд говорил ему: я помню. Я все помню. И я не простил. Но сейчас не время. — Я еду рядом с тобой, — сказал Мейкар, и в его голосе впервые прозвучала не команда, а просьба. — Позволь мне быть рядом. На случай... — На случай, если я упаду? — Деймон усмехнулся — коротко, холодно, не по-бейлоровски. — Ты будешь первым, кто поднимет меня, брат. Это справедливо. Он отвернулся и пошел дальше, не дожидаясь ответа. Валарр ждал у коновязи. Молодой принц, стройный и красивый, с каштановыми волосами и серебристой прядью, стоял, вцепившись в поводья своего черного коня, и смотрел на отца. В его разноцветных глазах — таких же, как у Бейлора, — плескалась буря. Страх. Восхищение. Боль. Любовь. Все то, что Деймон привык давить в себе, но что Бейлор позволял себе чувствовать. — Отец, — Валарр шагнул к нему, протягивая руку. — Ты... ты уверен? — Я уверен, — Деймон взял поводья из рук сына. Пальцы их встретились на секунду — и Деймон почувствовал, как дрожат руки Валарра. Мальчик боялся. Боялся, что отец упадет. Боялся, что отец умрет. Боялся, что этот день станет последним. Твой отец уже умер, — подумал Деймон. — Но ты не узнаешь этого. Никогда. — Помоги мне сесть в седло, — сказал он, и это было единственное признание слабости, которое он позволил себе. Валарр подставил руки. Деймон поставил ногу в стремя, оперся на плечо сына и поднялся. Мир качнулся. Голова взорвалась болью, и на мгновение перед глазами потемнело. Он замер, вцепившись в луку седла, и заставил себя дышать. Один вдох. Второй. Третий. — Отец? — Голос Валарра был тихим, испуганным. — Все хорошо, — выдавил Деймон. Он открыл глаза. Ноги нашли стремена. Руки — поводья. Он сидел в седле. Слабость волнами накатывала на него, тошнота подступала к горлу, но он сидел. Прямо. Гордо. Как подобает принцу. Он посмотрел на Дейрона — король стоял у крыльца, и в его глазах блестели слезы. Слезы гордости. Слезы страха. Слезы отца, который видел, как его сын умирает, и не мог ничего с этим поделать. — Я в порядке, отец, — сказал Деймон, и эти слова были правдой. Он не был в порядке. Но он был жив. А для Дейрона Доброго этого было достаточно. — Ты упрям, как твоя мать, — Дейрон покачал головой, и в его голосе смешались смех и слезы. — Мирия бы гордилась тобой. Мирия, — повторил про себя Деймон. — Дорнийка. Жена. Мать. Не Рейнира. Не Лейна. Не Мисария. Даже не Алисса. Чужая женщина, которую он никогда не знал. Но тело Бейлора помнило ее — тепло ее рук, звук ее голоса, запах ее духов. И это воспоминание было таким живым, таким болезненным, что Деймону пришлось сделать усилие, чтобы не закрыть глаза. — Я поехал, — сказал он. Потом повернулся к Валарру: — Ты со мной? Валарр кивнул, вскочил в седло своего черного коня — одним движением, красиво, по-молодому. Его лицо все еще было бледным, но в глазах загорелся огонь. Он был рядом. Он не отпустит отца. Деймон тронул поводья. Конь — гнедой жеребец, которого Бейлор называл Громом, — шагнул вперед. Медленно. Осторожно, будто чувствуя, что его седок ранен. Деймон не подгонял. Он ехал — и каждый шаг коня отдавался в голове пульсирующей болью, но он ехал. Мейкар сел на коня следом. За ним — королевские гвардейцы, слуги, обоз. Колонна тронулась, медленно вытекая из ворот Эшфорда, оставляя позади поле, где еще не высохла кровь Суда Семерых. Деймон не обернулся. Он смотрел вперед — на дорогу, которая вела на юг, в Летний Замок. Туда, где его ждала рыжая жена, которую он не хотел. Туда, где он должен был притворяться, врать, играть роль. Туда, где начиналась его новая жизнь. Я справлюсь, — думал он, вцепившись в поводья так, что побелели костяшки. — Я справлюсь. Я всегда справлялся. Ветер дул в лицо, и дождь все еще моросил, мелкий, холодный, противный. Но Деймон улыбался. Той самой улыбкой — опасной, хищной, которую Бейлор никогда не носил. Порочный принц возвращался домой. Даже если этот дом был чужим.