Аверс и Реверс

Они сидели в небольшой гостиной на втором этаже Летнего Замка, где свет проходил сквозь высокие стрельчатые окна и ложился на каменный пол золотистыми прямоугольниками. В камине потрескивали дрова, хотя день был теплым — Мейкар зябнул постоянно, даже летом, и никто не решался возражать принцу, когда он приказывал разжечь огонь. Деймон устроился в кресле с высокой спинкой, положив ногу на ногу, и наблюдал. В его разноцветных глазах — светло-фиолетовом и карем — не было ни спешки, ни любопытства. Только холодное, спокойное внимание хищника, который залег в засаде и ждет, когда добыча сделает неверный шаг. Мейкар не замечал этого взгляда. Он был занят другим — своей яростью. — Я сказал — горячей воды! — рявкнул он на слугу, который замер в дверях с подносом, на котором остывал кувшин. — Вы что, все разучились понимать простые приказы? Или ваши уши заложило дорнийской пылью? Слуга — молодой парень, не старше Валарра, — побелел, поклонился так низко, что едва не уронил поднос, и вылетел из комнаты, спотыкаясь на ровном месте. Мейкар проводил его тяжелым взглядом, потом перевел его на дверь, которая закрылась не так быстро, как ему хотелось бы. Его пальцы, лежащие на подлокотнике кресла, ритмично постукивали — раз, два, три, раз, два, три. — Идиоты, — проворчал он. — Все вокруг идиоты. Никто ничего не может сделать как следует. Деймон молчал. Он смотрел на Мейкара — на этого человека, который был его братом теперь. На человека, чья рука проломила череп Бейлора. На человека, который каждую ночь, наверное, видел во сне, как его булава входит в плоть, как трескается кость, как кровь заливает глаза. Ты похож на загнанного зверя, — подумал Деймон. — Ты злишься на слуг, потому что не можешь злиться на себя. Потому что, если позволишь себе злиться на себя — сойдешь с ума. Он знал это чувство. Он сам носил его в себе годами — после того, как Кровь и Сыр убили Джейхейриса. Он знал, как вина грызет изнутри, как она превращает человека в комок нервов и ярости, как она заставляет кричать на слуг и сжимать кулаки в кровь. Но он никогда не позволял себе этого. Не при людях. Никогда. — Мейкар, — сказал он негромко. Мейкар дернулся, будто его ударили. Повернулся к брату, и его темно-фиолетовые глаза — такие же, как у Деймона когда-то, такие же, как у всех Таргариенов до него — расширились. В них все еще жил страх. Страх, что Бейлор умрет. Страх, что Бейлор уже умер, а вместо него осталась только оболочка. Страх, который Мейкар пытался заглушить яростью, но не мог. — Что? — спросил он. Резче, чем хотел, — это было видно по тому, как он сразу же отвел взгляд. — Сядь, — сказал Деймон. — Успокойся. Вода будет. Вино будет. Еда будет. Никуда не денется. Мейкар фыркнул — недовольно, по-звериному — но сел. Его руки на подлокотниках все еще сжимались и разжимались, но стук пальцев прекратился. — Ты всегда был терпеливее меня, — сказал он. — Даже когда мы были детьми. Я бесился, ломал игрушки, кричал. А ты просто смотрел и ждал. Как сейчас. Деймон не ответил. Он смотрел на Мейкара, и в его голове — там, где Бейлор все еще жил, пульсируя теплыми, живыми воспоминаниями — что-то шевельнулось. Воспоминания. Они пришли незваными, как всегда. Всплыли из глубины, где Бейлор прятал свою любовь, свою боль, свою жизнь. Деймон не пытался их остановить — он уже научился не бороться с ними. Он просто смотрел. *** Вот он — младенец. Маленький, сморщенный, с пушком серебристых волос на голове и кулачками, сжатыми так крепко, будто он уже готов драться за место под солнцем. Бейлору четыре года, он стоит на цыпочках у колыбели и смотрит на брата с благоговением. — Он такой маленький, — говорит Бейлор матери, Мирии Мартелл, которая улыбается ему с постели, усталая и счастливая. — Он сломается? — Нет, — смеется Мирия. — Таргариены не ломаются. И Мартеллы тоже. А он — и тот, и другой. Он будет крепким. Как ты. Бейлор протягивает палец, и младенец хватает его — цепко, требовательно. Не отпускает. — Я буду защищать тебя, — шепчет Бейлор. — Обещаю. *** Деймон моргнул. Наваждение отпустило, но тепло от воспоминания осталось — разлилось в груди, согрело ребра. Он посмотрел на Мейкара — на этого сурового, жесткого мужчину с лицом, изрезанным морщинами, и попытался увидеть в нем того младенца. Не получилось. Слишком много крови, — подумал он. — Слишком много лет. *** Вот им по десять и шесть. Они в тренировочном дворе Красного Замка, и Мейкар впервые взял в руки настоящий меч — не деревянный, а стальной, легкий, почти игрушечный. Он размахивает им так неумело, что Бейлор боится: мальчик поранится. — Не так, — говорит Бейлор, подходя сзади и обхватывая руки брата своими. — Держи меч как продолжение руки. Не как дубину. — Я знаю! — Мейкар вырывается, злой, красный от стыда. — Я сам! Он пытается ударить по соломенному чучелу, но промахивается, теряет равновесие и падает. Меч вылетает из руки и со звоном катится по камням. Мейкар сидит на земле, и его глаза полны слез — слез обиды, злости, унижения. — Я никогда не научусь, — шепчет он. — Я никогда не стану таким, как ты. Бейлор садится рядом на корточки, поднимает меч, протягивает брату. — Станешь, — говорит он. — Ты — кровь дракона. А драконы не сдаются. Мейкар смотрит на него снизу вверх, и в его темно-фиолетовых глазах загорается что-то — благодарность, обожание, надежда. — Ты правда так думаешь? — Правда. *** Деймон почувствовал, как что-то кольнуло в груди. Не боль — тоска. Тоска по чему-то, чего у него никогда не было. Он никогда не учил младшего брата. Визерис был старше, и они никогда не были близки — слишком разные, слишком далекие. Визерис правил, а Деймон бунтовал. Визерис мирил, а Деймон рубил. Визерис любил — всех, всегда, даже тех, кто не заслуживал любви. А Деймон… Деймон умел только ненавидеть. У Бейлора был брат, который обожал его, — подумал он. — А у меня был брат, которого я… что? Что я чувствовал к Визерису? Он не знал ответа. И не хотел знать. *** Вот Мейкару пятнадцать. Он уже высокий, широкоплечий, с лицом, которое начинает терять детскую мягкость и обрастать жесткостью. Он только что женился — на Дианне Дейн, девочке с фиолетовыми глазами и черными как смоль волосами, которая смотрит на него так, будто он — бог. Бейлор присутствовал на свадьбе. Он стоял рядом с отцом и смотрел, как брат — его маленький брат, который когда-то хватался за его палец в колыбели — становится мужчиной. И в груди у него было тепло. Не гордость — нет, что-то другое. Что-то похожее на облегчение. — Ты счастлив? — спросил Бейлор после церемонии, когда они остались вдвоем на балконе, глядя на закат. Мейкар посмотрел на него — и улыбнулся. Той улыбкой, которую Бейлор видел только в детстве: открытой, почти беззащитной. — Счастлив, — сказал он. — Я люблю ее, Бейлор. Я люблю ее так, что мне страшно. — Это правильно, — ответил Бейлор. — Бояться — значит понимать цену. Они стояли рядом, братья, и закат красил их волосы в золотой и медный. *** Деймон перевел взгляд на Мейкара, который сейчас сидел напротив, сжимая кулаки, и подумал о Дианне. О женщине, которую он никогда не знал, которая умерла семь лет назад, рожая младшую дочь. О женщине, которую Мейкар любил так, что ему было страшно. Он потерял ее, — подумал Деймон. — Он потерял ее, и это сломало его. Не сразу. Постепенно. Год за годом. Он стал жестче, холоднее, злее. Он перестал улыбаться — той улыбкой, которую помнил Бейлор. Он превратился в эту — наковальню, которую никто не любит, но все уважают. Как Визерис, — мелькнула неожиданная мысль. — Визерис тоже потерял жену. Эймму. Она умерла при родах, родив мертвого сына. И он женился на Алисенте — не потому, что хотел, а потому, что нужен был наследник. И это сломало его. Сделало слабым. Сделало слепым. Сделало его глупым. Но Мейкар не был слабым. И не был слепым. Он был просто… разбитым. И прятал осколки за жесткостью, за яростью, за требованиями, которые никто не мог выполнить. Визерис прятал свою боль за улыбками и пирами. Мейкар — за криками и приказами. Разные лица — одна суть. *** Вот Мейкар над телом Бейлора. Эти воспоминания пришли не сразу. Деймон не звал их — они пришли сами, как приходит боль, когда перестаешь ее ждать. Он видел все глазами Бейлора — но Бейлор в тот момент был без сознания, почти мертв, и картинка была рваной, смазанной, как отражение в мутной воде. Мейкар стоит на коленях в пыли. Его доспехи в крови — чужой крови, крови брата. Его лицо — серое, как пепел. Он смотрит на тело Бейлора, и его губы шевелятся, произнося что-то, чего никто не слышит. — Нет, — шепчет Мейкар. — Нет, нет, нет… Он протягивает руку и касается лица брата — щеки, закрытых глаз, разбитого носа. Его пальцы дрожат. Он не плачет — он уже не умеет плакать, разучился за годы, что прошли после смерти Дианны. Но его глаза… его глаза полны такого ужаса, такой муки, что даже видавшие виды гвардейцы отводят взгляды. — Я не хотел, — говорит Мейкар. — Боги, я не хотел. Прости меня. Прости… Он наклоняется и прижимается лбом к лбу брата. Его плечи трясутся. Он не издает ни звука, но все понимают: принц Мейкар Таргариен, Наковальня, Железный Принц, плачет. *** Деймон вынырнул из воспоминания, и в груди у него саднило. Он посмотрел на Мейкара — на его руки, которые сжимали подлокотники кресла, на его лицо, которое сейчас было непроницаемым, как стена крепости. Ты плакал надо мной, — подумал Деймон. — Ты плакал, когда думал, что я умер. Ты готов был разорвать себя на части, только бы вернуть меня. И это было так похоже на Визериса — и так непохоже одновременно. Визерис тоже плакал, когда умер их отец. Визерис тоже был раздавлен горем. Но Визерис никогда не был виноват в смерти отца. А Мейкар был виноват. И эта вина будет гнить в нем, пока он сам не сгниет. — Мейкар, — сказал Деймон снова. Мейкар поднял голову. В его глазах все еще была ярость — но теперь в ней появилось что-то еще. Усталость. И боль. — Что, Бейлор? — спросил он. — Хочешь сказать, что я слишком суров со слугами? Что я должен быть терпеливее? Что я должен брать пример с тебя? — Нет, — сказал Деймон. — Я хочу сказать, что ты не должен винить себя. Мейкар замер. Его челюсть сжалась так сильно, что на скулах вздулись желваки. — Не должен винить себя? — переспросил он. Голос его был тихим — таким тихим, что Деймон едва расслышал слова. — Ты лежал в крови, Бейлор. Твоя голова была разбита. Я думал, что убил тебя. Я думал, что… — он замолчал, сглотнул. — И ты говоришь мне не винить себя? — Говорю, — Деймон смотрел на него в упор, не отводя взгляда. — Потому что это был несчастный случай. Потому что ты не хотел. Потому что ты — мой брат, и я простил тебя. В тот же миг, как открыл глаза. Бейлор простил, — поправил он себя мысленно. — Бейлор простил. А я… я не знаю. Но сейчас это неважно. Сейчас важно, чтобы он не развалился на куски. Мейкар смотрел на него долго. Так долго, что Деймон начал считать удары своего сердца — чужого сердца, которое билось ровно, спокойно, без той бешеной скачки, к которой он привык. Пять. Десять. Пятнадцать. — Ты изменился, — сказал наконец Мейкар. — Тот Бейлор, которого я знал, простил бы меня. Да. Но он сказал бы это иначе. Мягче. Теплее. А ты… ты говоришь так, будто читаешь приказ. Деймон усмехнулся. Коротко, холодно, не по-бейлоровски. — Может быть, я устал быть мягким, — сказал он. — Может быть, удар по голове выбил из меня всю эту дурацкую теплоту. Хочешь плакать — плачь. Хочешь злиться — злись. Но не смей винить себя за то, что ты не хотел делать. Я жив. Я здесь. И я не собираюсь умирать, чтобы ты мог мучиться угрызениями совести. Он поднялся с кресла — медленно, осторожно, чтобы не закружилась голова, — и подошел к Мейкару. Тот не двинулся с места, только сжал кулаки еще крепче. — Ты мой брат, — сказал Деймон, глядя на него сверху вниз. — Ты всегда был моим братом. Даже когда бесил меня. Даже когда спорил с отцом. Даже когда женился в пятнадцать лет на девчонке, которую никто не одобрял, кроме меня. Ты — моя кровь. И я не позволю тебе сломаться. Понял? Он положил руку на плечо Мейкара — жест, которого Бейлор не делал никогда. Мейкар вздрогнул, поднял голову, и в его глазах — в этих темно-фиолетовых, похожих на глаза самого Деймона — что-то дрогнуло. — Ты правда простил меня? — спросил он. И в его голосе не было ничего от сурового принца. Только страх. Только надежда. Только тоска по брату, который едва не умер по его вине. — Правда, — сказал Деймон. И это была ложь. И правда. Одновременно. Потому что Бейлор простил. А Деймон… Деймон не умел прощать. Но сейчас это было неважно. Мейкар кивнул. Сглотнул. Его рука поднялась и сжала пальцы Бейлора — крепко, почти до боли. — Спасибо, — сказал он. — Брат. Они стояли так несколько мгновений — два принца, два брата, два человека, которых разделяла пропасть и связывала кровь. А потом Деймон убрал руку и вернулся в кресло. — А теперь, — сказал он, — прикажи принести нормальное вино. То, что они подали, пить невозможно. Мейкар посмотрел на него — и вдруг усмехнулся. Коротко, почти неслышно. Но усмехнулся. — Ты прав, — сказал он. — Это пойло годится только для мытья полов. Он встал, подошел к двери и рявкнул так, что стекла в окнах задрожали: — Вина! Живо! И если это будет не то, что я просил, я скормлю вас всех дракону — если придется воскресить его для этого! Слуги забегали быстрее, и Деймон, глядя на спину брата, подумал: Ты не Визерис. Визерис был слаб. Ты — просто сломан. И это разные вещи. Он взял со столика кубок, отпил глоток теплого, кисловатого пойла и поморщился. — И правда, дерьмо, — сказал он вслух. Мейкар, обернувшись, услышал это. И — впервые за много дней — его лицо не было маской. На нем было что-то похожее на улыбку. *** Сад Летнего Замка был пуст в этот ранний час. Солнце только-только показалось из-за холмов, окрашивая небо в нежные персиковые тона, и роса еще лежала на траве, сверкая тысячью крошечных зеркал. Тишину нарушали только птицы — и тяжелое, прерывистое дыхание человека, который делал то, чего не должен был делать. Деймон стоял посреди лужайки, сжимая в руке меч. Не тот парадный, усыпанный камнями клинок, который Бейлор носил на турниры. Этот был проще — тренировочный, с закругленным концом и сбалансированной гардой, тяжелый ровно настолько, чтобы рука чувствовала вес, но не уставала слишком быстро. Деймон провел пальцем по лезвию, проверяя заточку, и улыбнулся — той самой улыбкой, которую Бейлор никогда не носил. Хищной. Опасной. Жаждущей. Сколько дней? — подумал он. — Сколько дней я не держал меч? Считанные дни. Всего две недели — три, если считать от Эшфорда. Но для Деймона, который жил с оружием в руках с тех пор, как себя помнил, это была вечность. Вечность, в которой его пальцы отвыкали от рукояти, его запястья теряли хлесткость удара, его тело забывало танец боя. Тело Бейлора забывало, — поправил он себя. — А я — нет. Я помню. Я помню каждое движение, которое делал на Ступенях. Каждый удар, который наносил в Харренхолле. Каждый взмах Тёмной Сестры над Божьим Оком. Он сделал первый выпад. Мир качнулся. Голова отозвалась тупой, ноющей болью — не той острой, которая пронзала череп в первые дни, а глухой, фоновой, которая напоминала о себе при резких движениях. Деймон проигнорировал ее. Он сделал шаг вперед, другой, развернулся и рубанул воздух — сильно, со всей силы, которую могло выдать это тело. Меч свистнул. Клинок рассек утренний воздух, и Деймон почувствовал, как по руке разливается знакомое, родное тепло. Не боль — жизнь. Кровь быстрее побежала по жилам, сердце забилось чаще, и на лбу выступила испарина, не имеющая ничего общего со слабостью. Да, — подумал он. — Вот оно. Вот что значит быть живым. Он начал серию ударов — один за другим, без пауз, без передышки. Колющие, рубящие, обманные. Он двигался так, как учил своих солдат на Ступенях — быстро, экономно, без лишних движений. Каждый мускул работал на результат. Каждый выдох заканчивался ударом. Каждый удар был смертельным — даже если в воздухе не было врага. Боль в голове усилилась. Перед глазами поплыли темные пятна, и на секунду Деймон потерял равновесие, едва не рухнув на колени. Он остановился, опершись на меч, и глубоко вдохнул. Воздух пах травой, землей и потом — его потом, чужим, но таким желанным. — Ваше высочество! — Голос мейстера донесся откуда-то из-за спины, дрожащий от ужаса. — Вы не должны! Вам нельзя! Рана еще не зажила, пластина может сместиться, вы… — Убирайся, — сказал Деймон, не оборачиваясь. Его голос был спокоен — тем особым спокойствием, которое предшествует буре. — Я сказал — убирайся. Мейстер, который видел на своем веку немало упрямых принцев, на этот раз благоразумно отступил. Его шаги зашуршали по траве и быстро стихли. Деймон остался один. Он поднял меч и продолжил. *** Он не знал, сколько времени прошло. Может быть, час. Может быть, два. Его рубашка промокла насквозь, волосы слиплись от пота, и каждое движение давалось с трудом — но он не останавливался. Он рубил, колол, уклонялся от невидимых ударов, парировал атаки врагов, которых не было. Он сражался с призраками — с Эймондом, с Кристофом Колем, с Отто Хайтауэром, со всеми, кто встал между ним и Рейнирой. Со всеми, кто предал его. Со всеми, кого он ненавидел. И это было прекрасно. Он не чувствовал боли — только жар в мышцах, только упругость в суставах, только радость движения. Радость того, кто заперт в клетке слишком долго и наконец-то выпущен на волю. Его тело — чужое, слабое, с серебряной пластиной под кожей — пело. Оно вспоминало то, что знал Деймон, но чего не знал Бейлор. Оно училось заново танцевать танец смерти. Хорошо, — думал он, нанося удар за ударом. — Хорошо, черт возьми. Наконец-то хорошо. Он сделал выпад, развернулся, рубанул — и на третьем ударе почувствовал, что за ним наблюдают. Деймон замер. Не обернулся — только прислушался. Дыхание. Тяжелое, сбивчивое, чужое. Кто-то стоял на краю лужайки, в тени старого дуба, и смотрел. Кто-то, кто боялся подойти ближе. — Выходи, — сказал Деймон, не поворачиваясь. — Я знаю, что ты там. Тишина. Потом шаги — нерешительные, тяжелые. Трава зашуршала под сапогами. Деймон обернулся. Мейкар. Он стоял в десяти шагах, в простой тунике и походных штанах, без доспехов, без оружия. Его лицо было бледным — бледнее обычного, бледнее, чем Деймон когда-либо видел. Глаза — темно-фиолетовые, такие же, как у Деймона когда-то, — смотрели на меч в руках брата с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем ужас. — Бейлор, — сказал Мейкар. Голос его был хриплым, словно он долго молчал или кричал. — Что ты делаешь? — Тренируюсь, — ответил Деймон. Он перехватил меч поудобнее и сделал шаг к брату. — Присоединишься? Как раньше? Он сказал это легко, почти небрежно — как Бейлор, который часто звал брата на тренировочный двор. Но внутри, там, где жил настоящий Деймон, он знал: это проверка. Он хочет увидеть, как Мейкар отреагирует. Хочет понять, насколько глубоко засела в нем вина. Хочет знать, сможет ли этот человек — его убийца — снова поднять оружие против того, кого чуть не убил. Мейкар не двинулся с места. Он смотрел на меч в руках Бейлора — и в его взгляде было что-то, от чего у Деймона сжалось сердце. Страх, — понял он. — Не за себя. За меня. — Нет, — сказал Мейкар. Одно слово. Но в нем было столько, сколько не вместила бы иная речь. — Почему? — Деймон сделал еще шаг. Теперь их разделяло всего пять шагов. Он видел, как побелели костяшки на руках брата — тот сжимал кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. — Ты боишься, что я слаб? Что я не смогу защитить себя? — Я боюсь, — Мейкар сглотнул. Его кадык дернулся, выдавая напряжение, — что я снова сделаю тебе больно. Тишина повисла над лужайкой, тяжелая, как свинец. Деймон смотрел на брата — на этого человека, который когда-то обожал его, который дрался за его честь, который плакал над его телом. На человека, чья рука нанесла удар, едва не ставший смертельным. На человека, который теперь боялся даже прикоснуться к оружию, если рядом был Бейлор. Ты сломан, — подумал Деймон. — Ты сломан, и ты даже не пытаешься это скрыть. Ты стоишь передо мной, и в твоих глазах — паника. Настоящая, животная паника. Потому что ты боишься, что если возьмешь меч, то снова меня убьешь. Он вспомнил Визериса. Визерис никогда не боялся причинить ему боль. Визерис причинял боль постоянно — своими отказами, своим недоверием, своей мягкостью, которая была хуже любого удара. Но он никогда не боялся. Потому что Визерис не считал Деймона достаточно важным, чтобы его бояться. А этот боится. Этот боится до смерти. Потому что я — его брат. Потому что он любит меня. Потому что без меня его мир рухнет. Деймон медленно опустил меч. Вдохнул. Выдохнул. Боль в голове пульсировала, но он не обращал на нее внимания. — Мейкар, — сказал он тихо. — Подойди. Мейкар не двинулся. Тогда Деймон сам сделал шаг — и еще один. Он подошел к брату вплотную, заглянул ему в глаза — темно-фиолетовые, расширенные, с красными прожилками на белках. — Я не сломаюсь, — сказал Деймон. — Я не стеклянный. Я не рассыплюсь от одного удара. Я — твой брат. Я — кровь дракона. И я прошу тебя: возьми меч. — Не могу, — прошептал Мейкар. — Не могу, Бейлор. Я вижу твою кровь каждый раз, когда закрываю глаза. Я слышу, как трещит твой череп. Я чувствую, как булава входит в плоть. И если я возьму меч… если я снова подниму оружие против тебя… я не знаю, что сделаю. Я не знаю, смогу ли остановиться. Его голос сорвался. Всего на секунду — но Деймон услышал. Он услышал ту ноту, которая делала Мейкара не принцем, не воином, не наковальней, а просто человеком. Человеком, который боится потерять единственного человека, который остался у него после смерти жены. Деймон молчал. Он смотрел на брата — и в его голове проносились обрывки чужих воспоминаний. Бейлор и Мейкар в детстве. Бейлор и Мейкар на Краснотравном поле. Бейлор и Мейкар в Летнем Замке, когда они были молоды и еще не знали, что такое потеря. Бейлор, который всегда был старшим. Бейлор, который всегда защищал. Бейлор, который всегда прощал. Он не может, — понял Деймон. — Он не может взять меч. Не сейчас. Может быть, никогда. Он отступил на шаг. Потом на два. Поднял меч, вложил его в ножны и повесил на пояс. — Хорошо, — сказал он. — Не надо. Я понял. Он повернулся и пошел к замку, оставляя Мейкара одного посреди лужайки. Но на полпути остановился и, не оборачиваясь, сказал: — Но когда-нибудь, брат, ты возьмешь меч. Потому что ты — воин. Потому что без меча ты — не ты. И я буду ждать. Столько, сколько понадобится. И ушел. Он не видел, как Мейкар опустился на колени в мокрую от росы траву. Не видел, как его плечи затряслись. Не слышал, как он прошептал в пустоту: — Прости меня. Прости меня, Бейлор. Я не могу. Я просто не могу. Но если бы он видел, если бы слышал — может быть, он понял бы то, чего не понимал никогда. Что любовь и ненависть — это две стороны одного клинка. И что иногда рана, нанесенная любящей рукой, заживает дольше, чем удар врага. *** В своей комнате Деймон снял мокрую рубашку, бросил ее на пол и подошел к зеркалу. Тело Бейлора смотрело на него — смуглое, крепкое, с сеткой старых шрамов и свежими рубцами от операции. Серебряная пластина не была видна — ее скрывала повязка, но Деймон знала, что она там. Чужая. Холодная. Навсегда приросшая к черепу. Он провел пальцем по шраму на груди — старому, белому, оставленному копьем на каком-то турнире. Потом по-другому — на плече, от меча. Тело Бейлора было телом воина — но не убийцы. Оно не знало той жестокости, которую знал Деймон. Оно не помнило, как кровь врага заливает лицо. Оно не чувствовало того сладкого, пьянящего восторга, который охватывает, когда клинок входит в плоть. Но я научу его, — подумал Деймон. — Я научу это тело тому, что оно должно знать. Я сделаю его своим. Он отвернулся от зеркала и подошел к окну. Внизу, на лужайке, все еще стоял Мейкар — неподвижный, как статуя, опустив голову. Ты не Визерис, — повторил Деймон про себя. — Ты лучше. И хуже. Ты — мой брат. И я не позволю тебе сломаться. Даже если для этого мне придется сломать тебя самому. Он усмехнулся — горько, устало — и отошел от окна. Завтра он снова возьмет меч. И послезавтра. И каждый день, пока не сможет двигаться так же свободно, как в своем теле. А Мейкар… Мейкар будет смотреть. И бояться. И, может быть, однажды — бояться перестанет. Ремарка от автора: Я вернулась. Спасибо вам за ожидание. Надеюсь, и дальше буду радовать вас 😊