Аверс и Реверс

Дни в Летнем Замке текли медленно, как утренний мед по краю чаши. Деймон не привык к такой жизни. К тишине, которая не была предвестником бури. К спокойствию, за которым не прятался клинок. К воздуху, который пах цветами, а не гарью и кровью. Каждое утро он просыпался и несколько мгновений лежал неподвижно, прислушиваясь к себе — к серебряной пластине под кожей, которая уже не пульсировала болью, а лишь тупо ныла при перемене погоды. К чужим рукам, чужим ногам, чужому сердцу, которое билось ровно, спокойно, без той дикой, бешеной страсти, с которой билось его собственное. Привыкай, — говорил он себе. — У тебя нет выбора. Мейстер приходил каждый день. Осматривал рану, обрабатывал швы чем-то горьким и пахнущим травами, менял повязки. Его пальцы были холодными и сухими, и Деймон каждый раз заставлял себя не отшатываться. Он не любил, когда к нему прикасались. Никогда не любил. Только Рейнира могла трогать его без разрешения — и то не всегда. — Заживает хорошо, ваше высочество, — говорил мейстер, кивая седой головой. — Пластина прижилась. Еще немного терпения, и вы забудете о ране. Никогда не забуду, — думал Деймон, но вслух не говорил ничего. Только кивал и ждал, когда старик уйдет. Джена была рядом всегда. Она не лезла с разговорами, не задавала вопросов, не смотрела с той жалостью, которую Деймон ненавидел больше всего на свете. Она просто была. Появлялась в дверях с подносом, на котором дымился бульон, и ставила его на столик у кровати. Сидела в кресле у окна с шитьем в руках, и ее игла мерно входила в ткань, вышивая каких-то птиц или цветы — Деймон не вглядывался. Иногда она читала вслух — старые баллады, исторические хроники, любовные стихи, которые Бейлор, должно быть, обожал, а Деймон слушал вполуха, думая о своем. Она не пыталась заговорить с ним о том, что изменилось. Не спрашивала, почему он стал жестче, холоднее, почему его взгляд иногда застывает и становится чужим, далеким. Она просто принимала его таким, какой он есть, и это было одновременно и облегчением, и пыткой. Она ждет, — понял Деймон на пятый день. — Она ждет, что Бейлор вернется. Что тот, кого она любила, проснется однажды утром и снова станет мягким, теплым, ее Бейлором. Но Бейлор не вернется. Деймон знал это. Бейлор умер на Эшфордском лугу, и в его теле поселился другой — тот, кто не умел быть мягким. Тот, кто никогда никому не принадлежал. Он старался держаться подальше от нее. Не потому, что она была ему противна — нет, она была красива, в ней была какая-то тихая, спокойная красота, которая не кричала о себе, но притягивала взгляд. А потому, что он боялся. Боялся, что однажды она посмотрит на него так, как смотрела Рейнира в лучшие их дни — с любовью и доверием, — и он не выдержит. Скажет правду. Или, что хуже, промолчит и позволит ей верить в ложь. Ты не Рея, — повторял он про себя, глядя, как она поправляет занавески, как наливает ему вино, как поправляет подушку у него за спиной. — Ты не Алисента. Ты просто женщина, которая любит своего мужа. И я — не твой муж. Но тело Бейлора не слушало доводов рассудка. Оно тянулось к ней. Оно узнавало ее запах — лаванду, свежеиспеченный хлеб, что-то сладкое и неуловимое, отчего в груди разливалось тепло. Оно помнило, как ее пальцы касались его лица, как ее волосы щекотали его кожу, как она смеялась — тихо, почти беззвучно, но так, что хотелось смеяться вместе с ней. Деймон подавлял эти порывы. Каждый раз. Каждый день. Он был мастером самоконтроля — он научился этому на Ступенях, в Харренхолле, в борделях Блошиного Конца, где нельзя было показать слабость, даже если внутри все горело. Он справится и с этим. *** Когда Деймон впервые взял в руки книгу, это было просто от скуки. Лежать в постели и смотреть в потолок было выше его сил, а выходить в сад позволяли только в хорошую погоду. Джена принесла ему свитки из библиотеки Летнего Замка — исторические хроники, родословные, старые баллады. Он взял их без особого интереса, но открыл — и не смог оторваться. История. Он читал о том, что случилось после его смерти. О том, что случилось после Танца. Визерис. Его сын. Младший, тот, кого они с Рейнирой родили через два года после Эйгона. Визерис, которого он отправил в Пентос для безопасности, а потом потерял, считал мертвым, а мальчик все это время был в плену, в Лисе, рос среди врагов и вернулся только через пять лет. Деймон читал и чувствовал, как внутри закипает старая, знакомая ярость. Он не знал. Он ничего не знал — он был в Харренхолле, когда Визериса захватили. Он ждал Эймонда, выслеживал его, охотился за ним, а его сын в это время был в цепях, в чужой стране, среди чужих людей, и никто не пришел ему на помощь. Я бросил тебя, — думал Деймон, сжимая пергамент так, что он начал рваться. — Я бросил тебя, как бросил всех. А потом — Эйгон. Его старший. Тот, кто взошел на трон после всего этого кошмара. Эйгон Третий, Драконья Погибель, под чьим правлением умерли последние драконы. Деймон помнил его маленьким, испуганным мальчиком, который трясся после первого полета на Грозовом Облаке и от которого пахло мочой. Он не знал, каким тот вырос. Не знал, что его сын стал королем. Не знал, что он был сломлен — войной, смертями, ужасом, который он пережил. Он видел, как Рейниру съел дракон, — прочитал Деймон, и эти слова обожгли его, как каленое железо. — Он видел это. Ему было десять. Он был рядом. Он смотрел. Деймон закрыл книгу и долго сидел неподвижно, глядя в стену. В голове было пусто и тихо — даже набатный звон, который не отпускал его с самой операции, стих. Он не плакал. Он не умел плакать. Но внутри, где-то глубоко, что-то сломалось — или, может быть, наоборот, встало на место. Я не спас их, — подумал он. — Я не спас никого. Ни Рейниру. Ни сыновей. Ни себя. Я умер в озере, а они остались — и им пришлось жить с тем, что я натворил. Он продолжил читать. О том, как Визерис стал десницей — сначала при брате, потом при племянниках. О том, как он правил мудро и справедливо, как его боялись и уважали. О том, как он женился в двенадцать лет — в двенадцать! — на лиснийской дворянке, которая бросила его и вернулась домой, оставив ему троих детей. О том, как он, возможно, отравил своего племянника Бейлора Благословенного, чтобы занять трон, потому что тот своими безумствами вел королевство к гибели. Ты стал тем, кем я не был, — думал Деймон о сыне. — Ты стал правителем. Ты стал отцом. Ты стал дедом. А я остался там — в прошлом, в крови, в огне. Он дочитал до Эйгона Недостойного — своего внука, который умудрился превзойти всех своих предков в разврате и жестокости. И до Дейрона II — своего праправнука, который сидел на троне сейчас, пока Деймон читал его историю в библиотеке Летнего Замка. Дейрон Добрый, — повторил он про себя. — Мирный. Мудрый. Слабый. Тот, кто присоединил Дорн, кого ненавидят лорды за дорнийцев при дворе, кто женился на Мирии Мартелл и родил Бейлора. Бейлор. Тело, в котором он теперь жил. Его праправнук. Мальчик, который был первейшим рыцарем своего времени, который погиб на турнире, защищая межевого рыцаря. Мальчик, чья мать была дорнийкой, чьи глаза были разноцветными, чьи волосы были темными, с проседью. Мальчик, который не знал драконов. Который вырос в мире, где он был для всех не кровью дракона. Я попал в тело своего праправнука, — Деймон произнес это вслух, но тихо, чтобы никто не услышал. — Я, Деймон Таргариен, лежу в постели в замке, который построил мой правнук, и читаю историю своей семьи. Если это не безумие, то что тогда? Он отложил книгу и посмотрел в окно. Сад Летнего Замка купался в солнечном свете — золотом, теплом, почти осязаемом. Где-то пела птица. Где-то смеялись дети — должно быть, Матарис и его кузены. Мир был спокоен. Мир был тих. А там, в прошлом, — думал Деймон, — там все еще идет война. Рейнира умирает. Эйгон Второй горит в своем замке. Джекейрис тонет в море. Люцерис падает с неба. А я — я уже мертв. Я утонул в озере, и никто не нашел моего тела. Он провел рукой по лицу — по чужому лицу, с чужим носом, чужими скулами, чужой бородой, в которой серебрилась седина. Под пальцами он чувствовал тонкий шрам от операции — там, где мейстер разрезал кожу, чтобы вставить пластину. Рейнира умерла, — сказал он себе, и эта мысль, которую он гнал от себя все эти дни, наконец обрела форму и вес. — Рейнира умерла. Ее нет. Она умерла сто лет назад. Ее кости истлели. Ее дракон мертв. Ее враги мертвы. Ее дети мертвы. Все мертвы. Он закрыл глаза и увидел ее — не ту, что была на Драконьем Камне, беременная, усталая, загнанная в угол. А ту, что была в начале. Юную. Серебряноволосую. Смеющуюся. Ту, которая назвала его своим любимым дядей и попросила научить ее летать. Ту, которая пришла к нему в шатер в Харренхолле и сказала: «Я хочу выйти за тебя, даже если весь мир будет против». Ты умерла, — повторил он, впервые ломаясь. — Ты умерла, а я остался. В чужом теле, в чужом времени, среди чужих людей. Что мне теперь делать? Ответа не было. *** Через несколько дней он нашел в библиотеке свитки о Восстании Блэкфайра. Это было странное чувство — читать о людях, которых он никогда не знал, но которые были его кровью. Деймон Блэкфайр — бастард, узаконенный на смертном одре, тот, кто посмел поднять мятеж против законного короля. Эйгор Риверс — Жгучий Клинок, который ненавидел Бриндена Риверса так сильно, что развязал войну. Бринден Риверс — Кровавый Ворон, альбинос с красным глазом, мастер над шептунами, колдун и убийца. Шира Морская Звезда — красавица с разноцветными глазами, которую любили все, и никто не мог удержать. Они назвали Деймона в мою честь, — понял Деймон, читая. — Черный Дракон. Король, Что Носил Меч Завоевателя. Мой тезка. Эйгон Недостойный назвал своего бастарда в честь меня. И в этом было что-то странное — то ли насмешка судьбы, то ли знак, который он не мог разгадать. Деймон Порочный и Деймон Блэкфайр. Оба мятежники. Оба сражались за трон, который не принадлежал им по праву. Оба погибли молодыми — один в озере, другой на поле. Оба оставили после себя войну, которая длилась поколениями. Мы похожи, — подумал Деймон. — И мы разные. Я сражался за Рейниру. Он — за себя. Я был верен своей семье до конца. Он предал свою. Но были ли они так уж разными? Деймон Блэкфайр тоже считал, что прав. Тоже верил, что трон принадлежит ему. Тоже собрал армию и пошел войной на тех, кто стоял на его пути. Деймон Таргариен проиграл — и умер. А Деймон Блэкфайр тоже проиграл — и тоже умер. И их смерти ничего не изменили. Война все равно продолжилась. Кровь все равно лилась. Бессмысленно, — подумал Деймон, закрывая свиток. — Все это бессмысленно. Трон, власть, драконы, войны. Все умирают. Все гниют. А мир остается. И другие приходят на их место. Он посмотрел на свои руки — руки Бейлора, которые никогда не держали Тёмной Сестры, не сжимали поводья Караксеса, не срывали корону с головы врага. Эти руки были чисты. И, может быть, в этом было их проклятие. *** Джена застала его за чтением — в кресле у окна, с пледом на коленях и стопкой свитков на столике рядом. Она вошла тихо, как всегда, но он услышал — шаги, шорох юбок, легкое дыхание. Он всегда слышал. Привычка, от которой не избавиться. — Ты много читаешь в последнее время, — сказала она, подходя ближе. В ее руках был поднос с едой — суп, хлеб, кубок с вином. — Раньше ты предпочитал меч книгам. Раньше, — мысленно усмехнулся Деймон. — Раньше «Бейлор» не знал, что его сыновья станут королями. Раньше «Бейлор» не знал, что его жену съел дракон. — Люди меняются, — сказал он вслух. Взял кубок, отпил глоток. Вино было терпким, чуть сладковатым — такое любил Бейлор. Деймон предпочитал покрепче, но пил то, что давали. — Да, — тихо сказала Джена. Она села в кресло напротив и посмотрела на него — внимательно, изучающе, с той смесью любви и тревоги, которая появлялась в ее глазах каждый раз, когда она думала, что он не видит. — Меняются. Они помолчали. Солнце за окном клонилось к закату, и длинные тени легли на каменный пол, раскрашивая его в серые и золотые тона. — Джена, — сказал Деймон, не глядя на нее. — Ты боишься меня? Она вздрогнула. Он почувствовал это — легкое движение воздуха, заминку в дыхании. — Почему ты спрашиваешь? — Потому что ты смотришь на меня так, будто я могу исчезнуть. Или превратиться в кого-то другого. — Он повернул голову и встретил ее взгляд. Серо-голубые глаза с золотистыми крапинками были широко открыты, в них отражался закат. — Я не исчезну. И не превращусь. Я просто... стал другим. Удар по голове меняет человека. Ты должна это принять. Джена смотрела на него долго. Так долго, что Деймон уже пожалел о своих словах. А потом она улыбнулась — той самой улыбкой, которую Бейлор знал и любил, которую Деймон видел в чужих воспоминаниях и не понимал, как на нее отвечать. — Ты все еще здесь, — сказала она. — Ты дышишь. Ты ешь. Ты читаешь книги, которые раньше не читал. Ты стал жестче, холоднее, иногда я не узнаю тебя. Но ты — это ты. Мой муж. Отец моих детей. И я не боюсь тебя, Бейлор. Я боюсь за тебя. Это разные вещи. Она встала, подошла к нему и на секунду прижалась губами к его лбу — туда, где под повязкой скрывалась серебряная пластина. Ее губы были теплыми, мягкими. Пахли мятой. — Отдыхай, — сказала она. — Завтра будет новый день. И вышла, оставив его одного с закатом и воспоминаниями о женщине, которая умерла сто лет назад. Деймон сидел неподвижно и смотрел в окно. Рейнира, — подумал он. — Рейнира умерла. Ее нет. А эта — есть. И она не уйдет. И она не предаст. И она не потребует от меня того, чего я не могу дать. Он не знал, радоваться этому или бояться. Может быть, и то, и другое. Небольшая ремарка от автора: прошу прощения, но в ближайшее время главы будут выходить немного хаотично — я переезжаю в другую страну, и у меня сейчас очень много дел. Спасибо, что читаете, комментируете и поддерживаете эту работу. Я искренне Вам благодарна.