Её (не)идеальная жизнь.

Если бы я мог что-то изменить Я тебе клянусь, я бы сделал это Но только видит Бог, там, где нет любви Там бесполезны все методы

Песня "если бы я мог", исполнитель Сергей Лазарев

      Прошёл день. За ним последовал второй, затем третий, и все они слились в одно бесформенное, изнуряющее «сейчас», в котором Гермиона держалась исключительно на усилии воли и на отточенной годами привычке доводить начатое до конца, даже если внутри не оставалось ничего, кроме пустоты.       На работе она выполняла задачи медленно, почти механически, словно каждое действие требовало отдельного усилия, отдельного решения: поднять взгляд, прочитать строку, понять смысл… и если бы не Сириус, который тихо, но настойчиво напоминал ей, на чём она остановилась, что нужно сделать дальше, где лежат нужные документы, она, вероятно, так и сидела бы часами, уставившись в одну точку, не в силах сдвинуться ни мысленно, ни физически.       Вечерами дом встречал её оглушающей тишиной, в которой звенело отсутствие… его отсутствие… их отсутствие… и тогда Гермиона буквально собирала себя по кусочкам, медленно, болезненно, с бутылкой вина в одной руке и сигаретой в другой, будто это были единственные инструменты, способные хоть как-то удержать её от окончательного распада. Пустота давила почти физически, как если бы стены сдвигались ближе, воздух становился плотнее, а каждый вдох требовал усилия; душа ныла тупой, неотступной болью, и слёзы текли сами, словно организм больше не видел смысла сдерживаться.       К седьмому дню память, словно устав быть свидетелем этого надлома, включила свой защитный механизм и стёрла часть произошедшего, сгладив самые острые края первого дня, убрав из сознания то, что было слишком тяжёлым, чтобы нести дальше. Теперь Гермиона уже не помнила, как после ухода Рона она просидела на полу ещё почти час, задыхаясь от рыданий, не в силах ни встать, ни успокоиться, ни даже просто сделать ровный вдох; не помнила, как, опираясь на спокойный, направляющий голос Сириуса, нашла в себе остатки сил, чтобы вызвать Патронуса и отправить его Гарри.       В том коротком, сдержанном сообщении она просила не беспокоиться об отменённом буквально за минуты до начала бранче и почти умоляла не задавать вопросов, не пытаться вытянуть из неё объяснения, к которым она сама ещё не была готова. И всё же где-то глубоко внутри она была почти абсолютно уверена, что Рон уже рассказал Гарри свою версию произошедшего. Ту, в которой всё выглядело иначе, преломлённое через его боль, его непонимание, его обиду. К счастью, Поттер не был из тех, кто делает выводы, выслушав только одну сторону, как и Джинни, и это знание, пусть и слабое, давало ей едва заметную, но всё же опору. И она была благодарна Гарри за его умение сдержать любопытство своей жены, которая, скорее всего, примчалась бы сразу же после получения весточки от Гермионы, если бы не рассудительность её именитого мужа.       Правда, Гермиона сама не могла объяснить, почему ей не хотелось видеть никого — ни друзей, ни коллег, ни даже тех, кто наверняка мог бы её поддержать. Никого, кроме него, её призрачного, невозможного компаньона, появившегося в её жизни при обстоятельствах столь странных и необъяснимых, что разум отказывался складывать их в логическую цепочку. Где-то на краю сознания теплилось желание понять, что стало причиной его появления, какой катализатор привёл его к ней, почему именно сейчас, почему именно он, но сил на размышления не оставалось, и она откладывала это на потом, на некое абстрактное «когда-нибудь», которое сейчас казалось бесконечно далёким.       А пока… пока он был рядом.       Сириус неутомимо пытался вытащить её из вязкой трясины собственных мыслей, отвлекая рассказами живыми, яркими о своих школьных проделках, о друзьях, и даже о том, что он почувствовал в тот момент, когда всё оборвалось, и что осталось после. Он словно оберегал её покой, насколько это было в его силах: стоял рядом, когда её сон становился беспокойным и рваным, полным кошмаров, и каждый раз, когда она просыпалась, вздрагивая, с колотящимся сердцем и сбитым дыханием, он уже был там, у окна, в полутени, и, заметив её взгляд, подходил ближе, его голос становился мягче, тише, и в нём появлялась та осторожная нежность, которой он, возможно, сам не ожидал от себя.       По утрам он напоминал ей, что нужно поесть. Хоть что-нибудь, пусть через силу, пусть без вкуса, но всё-таки поесть. По вечерам, когда она уже тянулась открыть вторую бутылку, останавливал её, не позволяя перейти ту грань, за которой становится ещё хуже. И Гермиона не понимала, почему слушается его, почему именно его слова, его присутствие, его тихие просьбы оказываются сильнее её собственного безразличия, но всё равно слушалась, словно где-то глубоко внутри уже начала воспринимать его как единственную точку равновесия в этом разрушенном, шатком мире.       И вот, когда жизнь, казалось, начала медленно, почти неохотно возвращаться к своему прежнему ритму, когда утро перестало быть мгновенным продолжением ночной боли, когда слёзы уже не подступали к глазам при каждом случайном воспоминании, а вместо привычного бокала вина в её руках впервые за эти дни оказалась кружка горячего, обжигающего пальцы чая, в тишине квартиры вдруг раздался стук во входную дверь. Он прозвучал неожиданно громко, почти резко, словно вторгся в то хрупкое равновесие, которое она с таким трудом начала выстраивать. Гермиона на мгновение замерла, не сразу осознав, что это не очередной звук из её собственных мыслей. Стук повторился, и ей ничего не оставалось, кроме как подняться.       Она пошла к двери медленно, будто её тело инстинктивно сопротивлялось тому, что могло оказаться по ту сторону. Рука легла на ручку, и на короткое мгновение девушке отчаянно захотелось просто развернуться, уйти, сделать вид, что никого нет, что этот мир может подождать ещё немного… но она всё же повернула ключ.       Замок щёлкнул. Дверь открылась. И время, кажется, остановилось. На пороге стоял он. Тот, от чьего имени до сих пор болезненно сжималось что-то внутри, тот, чьи слова ещё эхом отдавались в памяти, раз за разом возвращая её в тот вечер, тот, кто был причиной её слёз, её бессонных ночей, её попыток собрать себя заново.       Рон.       Гермиона не сразу смогла вдохнуть. Она просто смотрела на него, не двигаясь, не говоря ни слова, пытаясь понять, действительно ли он здесь, или это ещё одна жестокая игра её разума, решившего проверить, насколько она уже оправилась. Он выглядел иначе… или, возможно, это она смотрела иначе. В его лице появилась усталость, непривычная, почти чужая, в глазах — что-то напряжённое, неуверенное. Гермиона крепче сжала пальцы на краю двери, словно это могло удержать её от того, чтобы снова не рухнуть куда-то внутрь себя.       — Привет, — тихо сказал он. — Мы можем поговорить?       Она не ответила, лишь отошла назад, пропуская Рона в дом. Они прошли молча на кухню, Гермиона, не чувствуя сил, достала вторую кружку, налила в неё кипяток, опустила чайный пакетик, наблюдая, как вода медленно темнеет, словно это был единственный процесс, на котором она могла сосредоточиться. Поставив кружку перед ним, она села на своё место, где её собственный чай уже успел остыть, и лишь тогда, не поднимая сразу взгляда, произнесла:       — Слушаю, Рон.       — Наш прошлый разговор выдался… эмоциональным, — он пододвинул кружку ближе к себе, но не сделал ни глотка. — Я хочу… извиниться. Гермиона, я не должен был говорить… про семью.       Возле кухонного гарнитура раздался едва слышный, но отчётливый смешок — низкий, с хрипотцой, и Гермиона узнала его мгновенно.       — Три дня, — протянул Сириус, небрежно прислонившись к стене и скрестив руки на груди. — Три дня репетировал эту бездарную речь. И всё равно звучит как признание в том, что он не понимает, за что извиняется.       Она не повернулась. Не позволила себе даже дёрнуться в его сторону — только уголок губ дрогнул, съехав в горькую, едва заметную усмешку, которая, впрочем, исчезла быстрее, чем Рон успел бы её заметить. Если бы он вообще смотрел на её лицо, а не в стену за её плечом.       — Это всё, что ты хотел мне сказать? — спросила она ровно, наконец поднимая взгляд.       Он моргнул, будто ожидал другой реакции — может быть, слёз, может быть, благодарности за то, что он снизошёл до извинений. Но не встретил ни того, ни другого.       — Нет, — он выпрямился и посмотрел ей прямо в глаза, и в этом взгляде вдруг проступило что-то жёсткое, почти требовательное. — Ты не думаешь, что это всё глупо?       — О чём ты? — её брови сошлись к переносице. Голос оставался спокойным, но внутри что-то насторожилось — она знала этот тон. Сейчас начнётся.       — Я о твоём поспешном решении, Гермиона, — он сжал пальцы на кружке сильнее, и костяшки побелели.       Она медленно кивнула, и этот кивок был скорее для себя, чем для него — подтверждение того, что она знала ещё до того, как он открыл рот. Потом поджала губы, и на её лице появилось странное выражение: не улыбка, нет, скорее усталая гримаса понимания.       — Я знала, что именно это ты и скажешь.       — Не понял… — он растерянно моргнул.       Гермиона выдохнула, откинула голову назад, посмотрела в потолок, где свет лампы размывался в бледных тенях, и на мгновение задержала дыхание. Она не хотела этого разговора. Но теперь, когда он начался, она не могла позволить себе свернуть.       — С чего бы начать, — произнесла она почти шёпотом. — Пожалуй, с правды. А правда тебе не понравится, Рон.       — Говори, как есть, — теряя терпение, потребовал Рон.       —Решение моё не поспешно, Рон, — возвращая взгляд к нему, сказала Гермиона. — Оно стало результатом долгих и упорных моих попыток убедить себя же в том, что наши отношения ещё можно спасти.       — У нас было всё хорошо, — выразил протест Рональд.       — Нет, Рон, — парировала девушка. — Возможно, вина лежит на мне, если ты считал, что всё хорошо. Потому что я старалась показать тебе идеальную картинку. Сириус неопределённо хмыкнул, переступил с ноги на ногу и, не скрывая иронии, тихо бросил:       — Детка, это последнее, что ты должна делать. Ты тут расписываешься в собственной вине, а он даже не заметил, что ты неделями не спала по ночам. Не бери на себя ответственность за то, что он палец о палец не ударил, чтобы дать тебе счастье, и просрал своё собственное.       Гермиона сцепила пальцы в замок и с нажимом продолжила, почти не обращая внимания на его слова, хотя каждое из них отзывалось где-то глубоко внутри:       — Я признаю, что в этом есть и моя вина. Я слишком долго молчала, слишком долго терпела, слишком долго делала вид, что меня всё устраивает. — Она перевела дыхание. — Но в крушении отношений никогда не бывает только одного виноватого. Всегда — это двое.       — Его мать и он, — не упустил шанса вставить Блэк, и в его голосе прозвучала такая едкая издевка, что Гермиона едва не фыркнула, но вовремя сдержалась.       — В данном случае — это ты и я, Рон, — с трудом продолжила она, стараясь не сбиться с мысли и не дать себе рассмеяться или, наоборот, разрыдаться от абсурдности ситуации.       — А в чём моя вина? — он смотрел на неё с таким искренним, почти детским недоумением, что на мгновение ей стало почти жаль его. Почти.       Она прикрыла глаза. Конечно. Даже сейчас ему нужен был список. Пункт первый. Пункт второй. Доказательства. Аргументы. Как будто её усталость можно было оформить в виде отчёта.       — Ты не думал о том, что иногда мне нужна помощь, — начала Гермиона тише. — Не глобальная. Не какие-то героические поступки. Просто… маленькие вещи. Зайти за продуктами по дороге домой, когда ты знаешь, что я задерживаюсь. Самому убрать после ужина. Не ждать, пока я попрошу.       Он нахмурился, и в его взгляде мелькнула обида, смешанная с растерянностью.       — Но ты же никогда меня не просила, Гермиона. Ты всегда делала всё сама. Я думал, тебе так удобнее.       Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде было столько всего, что он не мог прочитать: усталость, разочарование, и, самое страшное, — окончательное понимание, что они говорят на разных языках.       — Я не твоя мама, Рон, — сказала она очень тихо, но каждое слово упало в тишину кухни, как камень в воду. — Я не должна напоминать тебе о том, что в доме закончилось молоко. Я не должна выдавать тебе задания, чтобы наша жизнь работала. Есть вещи, которые взрослый человек замечает сам.       Он дёрнулся, будто она его ударила. По его лицу пробежала тень — смесь стыда и раздражения, которая так часто появлялась, когда разговор касался его матери.       — При чём тут моя мама? — выпалил он, и в голосе послышалось уже не недоумение, а глухая защита.       «Почти угадала», — мысленно отметила она, но вслух сказала спокойно, даже слишком спокойно:       — При том, что я не должна быть человеком, который выдаёт тебе инструкции. Я не должна говорить: «Рон, пожалуйста, сделай это. Рон, обрати внимание». Если ты не замечал, что я устаю, что мне плохо, что я задыхаюсь, — значит, ты просто не хотел замечать. Он открыл рот, закрыл, потом пробурчал себе под нос:       — Не всегда всё очевидно, Гермиона.       Она обвела краешек своей кружки пальцем, вслушиваясь в то, как этот разговор снова начинает ходить по кругу, и почувствовала, как внутри нарастает не гнев — нет, уже что-то другое, тягучее и окончательное. Смирение. Или, может быть, свобода.       — Мне жаль, что за столько лет некоторые вещи так и не стали для тебя очевидными, — сказала Гермиона с горечью, но без надрыва. — Я просто стала для тебя удобной женой, Рон.       — Это ещё как? — холодно спросил он, и в его голосе смешались замешательство и протест, будто он сам не знал, что его задело больше: её слова или то, что она говорит их так спокойно.       — Это так, — ответила девушка. — Когда я обеспечиваю тебе комфорт. Когда не создаю конфликтов. Когда беру на себя большую часть обязанностей, потому что знаю: если я не сделаю — никто не сделает. Когда перестаю говорить о том, что меня беспокоит, потому что каждый раз слышу: «Это не проблема», «Ты всё накручиваешь», «Гермиона, ты слишком много думаешь».       Он опустил взгляд, его пальцы ослабили хватку на кружке, и он провёл ладонью по столу, будто пытаясь стереть невидимый рисунок. Когда он заговорил, голос его звучал глухо, почти сдавленно:       — Я не всегда так говорил.       — Нет, — согласилась Гермиона. — Не всегда. Но достаточно часто, чтобы я перестала пытаться.       На кухне повисла тишина. Тяжёлая, густая, почти осязаемая. Девушка смотрела на свои руки, сложенные на столе, и чувствовала, как внутри разливается странное, непривычное спокойствие. Не облегчение — слишком громкое слово для того, что она испытывала. Скорее ощущение, будто она слишком долго держала что-то невыносимо тяжёлое на вытянутых руках, мышцы уже сводило от напряжения, и вот теперь она наконец позволила себе поставить этот груз на пол.       Она сказала всё. Впервые — не выбирая слова так, чтобы не ранить его. Не сглаживая углы. Не притворяясь, что ей легче, чем есть на самом деле.       Сириус за её спиной молчал, и это молчание было красноречивее любых слов. Она чувствовала его присутствие, его взгляд, в котором не было торжества — только уважение. И, возможно, что-то вроде гордости.       — И поэтому… — тихо заговорил Уизли. — Ты решила всё за нас двоих? И сейчас уверена, что сделала правильно.       Он не спрашивал. Он утверждал, и в этом утверждении слышалась обида, которая так и не нашла выхода.       — Я перегорела, Рон, — призналась Гермиона. — И это уже не исправить, потому что я не хочу возвращаться туда, где меня не было. Поэтому будет лучше, если ты соберёшь вещи и уедешь.       Рон медленно отодвинул кружку от себя, и лёгкий скрип керамики по дереву прозвучал неестественно громко в повисшей тишине.       — А ты не думала, что будет дальше? — внезапный вопрос заставил Гермиону поднять на него взгляд. — Нам уже ближе к тридцати.       — И что? — усмехнулась она.       — Люди в этом возрасте семьи заводят, — произнёс он с расстановкой, будто разжёвывал для неё очевидную истину. — Детей рожают. А не рушат браки. — Он наклонился вперёд, опираясь локтями о стол. — Ты не думаешь о том, что человек, которого ты можешь встретить на своём пути дальше… — он повёл рукой в неопределённом жесте, чертя перед ней линию её предполагаемого будущего, — может снова не соответствовать твоим ожиданиям? Что ты поймёшь это спустя годы, когда тебе будет уже не двадцать семь, а, допустим, тридцать пять? И что тогда?       — Рон, — тихо сказала она, удивлённо моргнув. — Ты сейчас говоришь так, будто я ухожу от тебя ради гарантии, что найду кого-то лучше.       — А разве нет?       — Нет, — мотнув головой, ответила Гермиона. — Я ухожу не потому, что у меня есть кто-то другой. Не потому, что я думаю, что где-то меня ждёт идеальный человек. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Я ухожу потому, что рядом с тобой я перестала быть собой.       Он прищурился, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на насмешку, приправленную обидой.       — А кто сказал, что рядом с другим ты снова не потеряешь себя? — спросил он с вызовом. Вопрос повис в воздухе, как лезвие, и Гермиона почувствовала, как внутри что-то сжимается, но не от страха. От усталости. От того, что он снова переворачивает всё с ног на голову, делая её же честность её же слабостью.       — И что ты мне предлагаешь? — она подняла бровь, и в голосе её зазвучала уже не претензия, а холодная, прозрачная ясность. — Оставить всё, как есть?       — Как вариант… — он пожал плечами. — У нас с тобой ещё может быть будущее. Если ты дашь нам шанс.       — Нет, Рон, — резко ответила Гермиона, поднимаясь из-за стола. Стул с неприятным скрежетом отъехал назад.       Ей явно надоел этот диалог. Ей надоело, что он снова не задал ей нужных вопросов, а просто сместил всё к одному.       — Ты делаешь большую ошибку, Гермиона, — встав со своего места, сказал Рон.       — Пусть так, — не стала спорить девушка, однако не из-за того, что у неё не было аргументов. Аргументы были и их были много. Но желание поскорее закончить эту выматывающую беседу было сильнее. — Завтра я буду на работе. Собери свои вещи в моё отсутствие. Я не думаю, что нам следует видеться.       Он ничего не ответил. Просто развернулся и направился к выходу из кухни. Его шаги были тяжёлыми, но какими-то пустыми — будто он уходил не из их дома, а из комнаты, где давно уже никто не жил. И когда входная дверь захлопнулась за ним с глухим, окончательным грохотом, этот звук разнёсся по квартире, как последний аккорд.       Гермиона стояла неподвижно. Секунду. Другую. А затем ноги отказались держать её.       Она медленно, почти неуклюже, взобралась на кухонную столешницу рядом с тем местом, где стоял Сириус. Прохладный гранит холодил бёдра через тонкую ткань домашних брюк. Она протянула руку за вытяжку, нащупала пачку сигарет и зажигалку.       Пальцы дрожали. Она не сразу смогла прикурить.       Сириус молчал. Он знал: ей нужно время. И он не торопил.       Гермиона сделала первую затяжку, глубокую, жадную, и дым обжёг горло. Она прищурилась, чувствуя, как начинают слезиться глаза.       «От дыма, — уверяла она себя. — Только от дыма».       Но глаза всё равно щипало, и она моргнула пару раз быстрее, чем нужно, пряча эту слабость за очередной затяжкой. Сириус, разумеется, заметил.       — Ты держалась хорошо, детка, — наконец сказал он, смотря на неё. В его словах слышалась знакомая усмешка, хоть и натянутая.       — У меня была неделя, — сказала она, выпуская дым в сторону открытого окна, — несколько крайне сомнительных разговоров и очень вредный призрачный психотерапевт.       — О, я польщён, — буквально промурчал Сириус.       — Сильно не обольщайся.       — Даже не начинал, — с лающим смехом ответил он. — Ну что, почти что снова Грейнджер, что дальше по плану?       — Поживём — увидим. — Она спрыгнула со столешницы, поправляя сбившуюся футболку. — Но я бы не отказалась от ведра мороженого. Большого-большого.       — Решила, выбрать смерть от переизбытка сахара в крови? — он подошёл к ней ближе, становясь прямо напротив.       — Нет, Сириус. О смерти я не думаю.       — Врёшь. Ведь я всё ещё здесь.       Она тяжело выдохнула.       — В данный момент, — сказала Гермиона медленно, подбирая слова, — я просто хочу отпраздновать начало новой жизни.       — Или заесть стресс, — усмехнулся он.       — Или заесть стресс, — нехотя согласилась она.       Она посмотрела на него — на этого невозможного человека, стоявшего напротив неё с таким видом, будто он знал её всю жизнь, хотя знал только ту её часть, которую она сама позволила себе показать за эти дни. И вдруг её накрыло с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание.       Как странно…       Он не знал её столько лет, сколько знал Рон. Он не был свидетелем её взросления, её побед и поражений, её бессонных ночей над книгами и её попыток стать идеальной. Он появился в её жизни, когда она уже почти перестала быть собой, и тем не менее — он видел её яснее, чем кто-либо. Он замечал то, что её собственный муж переставал видеть уже давно, если вообще когда-либо видел: её усталость, её тихие крики, её попытки держаться на плаву, когда вокруг давно штормило.       Да, он говорил ей гадкие вещи. Он называл её жизнь омерзительно-унылой, он смеялся над её попытками убедить себя в том, что всё в порядке, он безжалостно сдирал с неё ту самую идеальную картинку, которую она так старательно лепила годами. Но в этой жестокости не было злобы — только та самая честность, которой ей так не хватало. Ничем не прикрытая, жёсткая, как удар о стену, но именно она заставляла её просыпаться.       Гермиона злилась. Она раздражалась, огрызалась, пыталась защищаться. Но глубоко внутри она знала: Сириус Блэк не боялся её реакции. Он не пытался угодить, не подбирал слова, не смягчал удары. Он просто говорил то, что видел, и оставлял ей право решать — принять это или нет. И это, как ни странно, давало ей свободу. Свободу быть собой, какой бы несовершенной она ни была.       Он всегда находил нужные слова. Пусть по-своему, пусть иногда они звучали крайне странно, пусть иногда хотелось запустить в него чем-нибудь тяжёлым, но они всегда были правильными. Для неё.       И сейчас, глядя на него — на его прищуренные глаза, на лёгкую усмешку, которая тронула его губы, на то, как он стоял перед ней, засунув руки в карманы штанов, она вдруг почувствовала, как кто-то с силой надавил ей на грудь. Стало тяжело дышать. Горло сжалось, и она поняла, что не может отвести взгляд.       Мысль вспыхнула в сознании внезапно, острая и болезненная, как осколок стекла, о который порезалась рука.       Я никогда не найду такого.       Такого. Человека, который будет видеть её настоящую, не бояться её тёмных сторон, не пытаться переделать под удобный шаблон. Такого, который будет стоять рядом, даже когда она сама не знает, куда идти. Такого, который будет держать её в тишине, когда слова бесполезны, и смеяться вместе с ней, когда она готова разрыдаться.       Это было не о внешности. Не о возрасте. Не о статусе. Это было о чём-то, что она даже не могла назвать вслух, потому что имя этому чувству было слишком большим, слишком страшным.       Сириус, казалось, почувствовал её замешательство. Его взгляд стал мягче, и он чуть склонил голову.       — Эй, — сказал он тихо. — Ты в порядке?       Она моргнула, выныривая из мыслей, и выдавила из себя улыбку.       — Да, — сказала она слишком быстро. — Просто… задумалась.       Он не поверил. Она знала, что он не поверил.       — Одевайся, пройдёмся до магазина, ты возьмёшь мороженного, включишь любимый сериал, который мне жутко не нравится, но мне приходится его смотреть и комментировать ничтожное поведение главных героев. А потом… — он сделал паузу, чуть прищурившись, — может быть, вернёмся к этой теме.       — Твоё может быть – это значит вернёмся, Сириус.       Он усмехнулся — коротко, хрипло.       — Моё «может быть» может значить всё, что угодно, детка, — лукаво ответил Блэк, проплывая в сторону выхода из кухни. — Я буду ждать тебя у порога.       Она не ответила ему. Лишь поспешила в свою комнату, чтобы натянуть джинсы и накинуть куртку поверх домашней футболки. На сегодняшний вечер Гермиона решила для себя, что не станет больше терзать свой разум тяжёлыми мыслями, а полностью растворится в беззаботности вечера. Насколько это было возможно.