Её (не)идеальная жизнь.

Кончилась магия, искры в бумаге И вот мы горим, как и белые флаги Так разлетелись по разным локациям Две разных части одной аппликации...

Песня "Твоими руками", исполнитель Полина Гагарина

      Воскресные бранчи у Поттеров давно стали чем-то вроде негласной традиции. Это было то редкое пространство, где никто не требовал от Гермионы быть идеальной, собранной, рациональной до последней детали, как на работе. Здесь можно было просто прийти, сесть за стол и на какое-то время перестать держать всё под контролем.       Ей действительно нравилось проводить время с друзьями. Когда-то это было живо, легко, почти спонтанно, наполнено смехом и разговорами ни о чём и обо всём сразу,  но со временем эти встречи, как и многое в её жизни, начали обрастать предсказуемостью, превращаясь из искреннего порыва в аккуратно встроенную в расписание рутину, в которой даже радость становилась чем-то ожидаемым, почти обязательным.       — Что не так, Гермиона? Ты вроде бы не на поминки идёшь, а на встречу с лучшими друзьями… или я чего-то не знаю? — с ленивым вниманием заметил Сириус, наблюдая за тем, как она, чуть склонившись к зеркалу, завершала макияж, аккуратно проводя помадой по линии губ.       Рон в это время был в душе, и потому Сириус позволял себе говорить свободно, не оглядываясь на необходимость притворяться частью тишины; за эти несколько дней, что он провёл рядом с Гермионой, наблюдая за её жизнью с той беспокойной внимательностью, которая, казалось, была теперь его единственным занятием, он почти ни разу не удержался от комментариев. Гермиона, в свою очередь, быстро поняла, насколько странно выглядит со стороны её привычка отвечать в пустоту, и потому старалась вступать с ним в диалог только тогда, когда они оставались наедине, а однажды и вовсе попросила его молчать в присутствии других, потому что слишком часто ловила себя на том, что невольно возвращает взгляд туда, где стоял он, выдавая себя с головой.       Сириус отнёсся к этой просьбе с почти искренним старанием, хотя его природа, похоже, не слишком располагала к самоконтролю: он мог внезапно забыться, бросить реплику вслух, а затем лишь беспомощно развести руками с привычным, почти мальчишеским оправданием: «Я такой, какой есть, но я стараюсь, честно».       Сегодня, собираясь на бранч, Гермиона поймала себя на странном, почти неловком ощущении, которое трудно было назвать одним словом: это была смесь вины, тревоги и какой-то нелепой, почти детской неуверенности, потому что мысль о том, что она придёт в дом Гарри, видя рядом с собой его крёстного — того самого человека, которого он до сих пор вспоминает с теплом и тихой болью, — казалась ей неправильной, почти несправедливой. Подправив контур губ карандашом, она на секунду замерла, а затем посмотрела на Сириуса через зеркало.       — Я не знаю… нет настроения, — тихо призналась она, отводя взгляд и закрывая футляр помады. — Если честно, я бы с гораздо большим удовольствием осталась дома… или просто вышла прогуляться в парк, взяв по пути кофе…       — Так в чём же дело? Почему бы не отправить Гарри сову? — без особого нажима спросил       Сириус, подходя к ней ближе. Он остановился прямо возле её плеча. Гермиона на мгновение задержала взгляд на своём отражении, словно пытаясь разглядеть в нём ответ, который ускользал от неё самой, затем медленно выдохнула, аккуратно закрыла косметичку и положила её на полку возле зеркала.       — Потому что это будет выглядеть странно, — наконец тихо произнесла она. Повернувшись к Сириусу, она посмотрела на него снизу вверх. — Я не болею, у меня нет срочной работы, ничего не случилось… по крайней мере, ничего такого, что можно было бы объяснить словами. И если я вдруг начну отменять встречи без причины, они начнут задавать вопросы.       — И что? — он чуть прищурился, смотря внимательно ей в глаза. — Ты, кажется, не из тех, кто боится вопросов.       — Я не боюсь вопросов, Сириус, — мягко поправила она, медленно поднимаясь со стула. — Я не люблю, когда на них нельзя ответить честно.       Он на секунду замолчал, словно примеряя эту фразу, а затем тихо хмыкнул.       — Честно, значит… — протянул он. В его голосе мелькнула едва уловимая насмешка, но на этот раз в ней не было прежней резкости. — Тогда, может быть, стоит хотя бы попробовать?       Её губы расплылись в улыбке, а на лице отобразилась гримаса, с которой родители смотрят на детей, которым нужно объяснить то, чего не может быть на свете, но ребёнок в это упрямо верит.       — Да? И с чего-то же мне начать? — она сделала вид будто задумалась. — Сказать Гарри, что я вижу его мёртвого крёстного, который комментирует каждое моё действие и утверждает, что моя жизнь — «омерзительно-унылая»?       — Нет, малышка, — с усмешкой в голосе ответил он, покачав головой, а дальше продолжил с мягкой серьёзностью. — Начни с себя. Начни задавать себе неудобные вопросы и, что куда важнее, не забывай отвечать на них честно…       Сириус на секунду замолчал, будто собирался добавить что-то ещё, но не успел. Вода в ванной затихла.       — А мне пора. Твой благоверный вышел из душа.       И, не дожидаясь её ответа, он просто исчез, растворившись в стене так легко, будто его и не было вовсе.       На удивление, вместе с этим исчезновением в комнате стало ощутимо пусто, и Гермиона вдруг поймала себя на странном, почти нелепом чувстве разочарования, которое отозвалось внутри тихим, но настойчивым эхом.       За эти несколько дней она успела привыкнуть к его присутствию куда больше, чем хотела бы признать: к его язвительным замечаниям, к неожиданной проницательности, к тому, как он, не щадя, вытаскивал наружу то, что она сама годами предпочитала не трогать. И если сначала это раздражало, вызывало протест и желание отгородиться, то теперь почти незаметно для неё самой превратилось в нечто иное, в странную форму диалога, в котором, как ни парадоксально, было больше честности, чем в большинстве её реальных разговоров.       — Гермиона…       Голос Рона вырвал её из этого состояния так резко, что она на секунду даже не сразу смогла отреагировать. Он вышел из ванной свежий, расслабленный, с лёгким ароматом парфюма, который она когда-то сама ему подарила. Он улыбался ей так тепло и привычно…       — Милая, как же ты замечательно выглядишь, — сказал он, подходя ближе, и мягко притянул её к себе, легко касаясь губами её шеи. — Как же мне повезло, что я женился на такой красавице…       Гермиона замерла, будто на мгновение выпала из собственного тела, и лишь спустя несколько долгих секунд, которые показались ей почти неприлично затянутыми, заставила себя поднять руки и обнять его в ответ, воспроизводя этот жест почти механически, как действие, доведённое до автоматизма.       И именно в этот момент, через плечо Рона, она вновь увидела Сириуса. Он стоял чуть поодаль, опершись о стену, и смотрел на неё внимательно, без тени улыбки, медленно качая головой с каким-то тихим, почти усталым недовольством.       — Я думаю, первый вопрос, который тебе стоит задать, — произнёс он негромко, — хочешь ли ты этих объятий, Гермиона.       Что-то внутри болезненно сжалось, отозвалось резким, почти физическим уколом где-то в груди, и она вдруг с пугающей ясностью поняла, что ответ на этот вопрос у неё уже есть… просто она слишком долго делала вид, что его не существует.       Конечно, она заставляла себя. Заставляла отвечать на прикосновения, заставляла улыбаться, заставляла верить в то, что это временно, что это усталость, кризис, очередной этап, который нужно просто переждать, пережить… перетерпеть. В её голове тут же поднялся привычный, упрямый голос, цепляющийся за рациональные объяснения: ей уже двадцать семь, у неё есть стабильная жизнь, надёжный человек рядом, и разве не глупо разрушать всё это из-за каких-то неуловимых, трудно формулируемых ощущений? А вдруг это повторится? А вдруг дело вовсе не в Роне? А вдруг она просто… не способна?       Мысли метались в голове, беспорядочные, тревожные, как птицы, бьющиеся о прутья клетки, не находя выхода, и чем сильнее она пыталась их заглушить, тем громче они становились. Она почувствовала, как в глазах встаёт влажная пелена, а к горлу подкатывает противный, удушающий ком... Гермиона постаралась проморгаться, чтобы Рон не увидел её состояния, легонько похлопала его по спине, прося отпустить её из объятий.       — Нам пора собираться, — произнесла она, прикладывая усилие, чтобы голос звучал ровно, почти буднично, и на автомате натянула улыбку. — Гарри и Джинни ждут.       — Может, они не обидятся, если мы немного задержимся? — Рон склонился к ней, явно намереваясь поцеловать, но она мягко остановила его, приложив ладонь к его губам.       — Нет, Рон, — она покачала головой, отступая на полшага назад, словно ей вдруг стало необходимо пространство между ними. — Ты же знаешь, я не люблю заставлять ждать людей. Надевай футболку, и пойдём. Гарри наладил каминную сеть, можем пройти через неё… я не хочу сегодня аппарировать.       — Впрочем, ничего нового, да?       — Рон, не начинай… — устало отозвалась девушка, уже отворачиваясь, будто надеялась, что это остановит разговор.       — Чего не начинать, Гермиона? — он разорвал расстояние между ними, подойдя близко, почти вплотную, и с силой схватил жену за руку, разворачивая лицом к себе. — Ты меня отшиваешь уже не первый день. Я мужчина и у меня есть свои потребности, понимаешь? Ты не боишься, что если так будет продолжаться, то…       — То что, Рон? — высвободив одним ловким движением руку из его хватки, спросила с претензией Гермиона. Она не понимала, откуда у неё столько силы, не понимала, что творится у неё внутри, но что-то будто… изменилось. И она без зазрения совести добавила: — Уйдёшь к другой? И потом скажешь, что ты прав, потому что я сама до этого довела?       Фраза повисла между ними тяжёлым, почти осязаемым напряжением. Гермиона смотрела на него прямо, уже не пытаясь сгладить углы, не пытаясь быть удобной. Рон замолчал, словно не сразу нашёлся с ответом. Он смотрел на неё с выражением, в котором смешались растерянность, уязвлённая гордость и нарастающее раздражение… и Гермиона вдруг с болезненной ясностью поняла, что сейчас перед ней стоит не просто её муж, а человек, который тоже устал… устал не понимать, устал чувствовать отстранённость, устал натыкаться на невидимую стену, которую она сама между ними выстроила, даже если не осознавала этого до конца.       — Я не это имел в виду, — наконец произнёс он. — Ты всё переворачиваешь.       — Что я переворачиваю, Рон? Что я могу подумать при такой формулировке? Сначала ты говоришь, что у тебя есть свои мужские потребности, потом пытается выставить условие.       Он провёл рукой по волосам, выдыхая, словно сам запутался в собственных мыслях, и на мгновение поднял взгляд к потолку, будто надеялся, что если не смотреть на Гермиону, станет легче подобрать слова.       — Я просто… не понимаю, что происходит… Ещё недавно всё было нормально, а теперь ты будто… исчезаешь. Ты рядом, но тебя нет. И я не знаю, что с этим делать.       Гермиона на секунду прикрыла глаза, позволяя себе короткий, почти незаметный вдох, словно собираясь с силами перед чем-то важным. Внутри всё дрожало. Она не так представляла себе это утро. Она не хотела этого разговора, не хотела резкости, но у всего есть предел… и никогда не ясно, когда он настанет.       — Я тоже не понимаю, Рон, — призналась она, открыв глаза и вновь посмотрев на него. — И, наверное, в этом и проблема… потому что раньше я всегда понимала. Всегда могла объяснить, разложить по полочкам, найти решение. А сейчас… — она чуть развела руками, словно показывая пустоту, — сейчас я просто чувствую, что что-то не так, и не могу это игнорировать, как бы ни пыталась.       Он смотрел на неё внимательно, но будто не видел. То, что творилось в её голове было слишком непонятно для него самого. И единственное, что пришло к нему в голову было:       — Это из-за меня?       Гермиона замерла, словно время на секунду споткнулось о этот вопрос, и впервые за весь разговор ей захотелось солгать… сказать что-нибудь обтекаемое, успокаивающее, привычное, что вернёт всё на прежние рельсы.       Но слова Сириуса «Начни с себя. И отвечай честно», которые вспомнились как раз в нужный момент, задали новый лейтмотив.       Она медленно покачала головой, отвела взгляд, прошлась по комнате, словно ей нужно было движение, чтобы выдержать эту правду, и, чувствуя, как ноги перестают быть надёжной опорой, опустилась на край кровати.       — Не только, — сказала Гермиона тихо. — Это… про меня. Про то, что я слишком долго делала вид, что всё в порядке, потому что так проще. Потому что так правильно. Потому что так… удобно для всех.       — То есть ты сейчас говоришь, что всё это время притворялась? — спросил он. В его голосе уже зазвенело напряжение, на шее начала пульсировать артерия.       — Не всё время. Но… в какой-то момент я начала понимать, что… — Гермиона не знала, как сказать то, что вертится на языке.       Будто почувствовав, что ей нужна поддержка, Сириус подошёл ближе и встал плечом к плечу с Роном. Его взгляд сам говорил за него: «Давай, малышка, не останавливайся, ты уже зашла слишком далеко, чтобы отступать». Гермиона на секунду встретилась с ним глазами, и этого короткого, безмолвного контакта оказалось достаточно, чтобы продолжить.       — Я начала понимать, что это всё будто не моё. Наши отношения… мы будто не слышим друг друга, Рон. Здесь, как я и сказала раннее, есть и моя вина. Я боялась и боюсь до сих пор признаться в одном… я не могу быть с тобой.       Тишина, повисшая после этих слов, была густой, тяжёлой. Гермиона даже затаила дыхание, понимая, что сказала сейчас то, что является поворотной точкой. И сейчас ей было до одури страшно, ведь она не была готова к этому разговору. Впервые Гермиона Грейнджер не просчитала всё наперёд.       — Скажи мне, Гермиона… — он запнулся, словно сам не был уверен, хочет ли услышать ответ, который собирался спровоцировать, но всё же заставил себя договорить, глядя на неё с напряжённой, почти болезненной прямотой, — дело в ком-то ещё? Ты… полюбила другого?       — Нет, Рон, — тихо сказала она, голос её прозвучал удивительно спокойно, не смотря на внутреннее состояние. — Дело не в ком-то другом.       — Тогда я не понимаю, — он развёл руками. — Если дело не в другом человеке, если я ничего не сделал… то что тогда происходит?       Гермиона опустила взгляд, на мгновение сосредоточившись на собственных пальцах, которые она сжала слишком сильно, сминая пуховое одеяло.       — Скажи ему, Гермиона, — прошептал знакомый, хриплый голос. — Сделай это и для себя, и для него…       В душе всё разрывалось на миллиарды частиц. Наверное, те эмоции, которые чувствует человек, когда ему говорят: «Вы можете отключить своего близкого от аппарата жизнеобеспечения», были сейчас неимоверно схожи с эмоциями Гермионы. Но зачем пытаться реанимировать то, что уже не способно само дышать?       — В том-то и дело, что ты ничего не сделал, — произнесла она медленно. — Ты хороший, Рон. Ты… надёжный, понятный, настоящий. И, наверное, именно поэтому я так долго убеждала себя, что этого достаточно.       — «Достаточно»? — переспросил он тихо. — Это так теперь называется?       Гермиона на секунду прикрыла глаза, чувствуя, как внутри поднимается знакомое желание отступить, извиниться, сгладить сказанное, но на этот раз она не позволила себе этого. Её била крупная ледяная дрожь, но она всё же сказала:       — Я не знаю, как это назвать правильно, — голос её чуть дрогнул, но не сорвался. — Я просто понимаю, что… я больше не чувствую так, как должна. И сколько бы я ни пыталась это вернуть, сколько бы ни убеждала себя, что это временно… это не возвращается. И… — она на секунду запнулась, будто эти последние слова были самыми трудными, самыми необратимыми, — я думаю… я хочу развода.       Тишина, последовавшая за этими словами, была почти невыносимой, потому что теперь всё стало слишком ясным. Рон смотрел на неё долго, не моргая, словно пытался найти в её лице хоть какой-то намёк на сомнение, на возможность повернуть всё обратно, но не находил.       — Гермиона… — одними губами прошептал Рон после долгого молчания. — Ты себя слышишь? Какой развод? Давай сядем, поговорим, обсудим. Я уверен, что ещё есть шанс всё спасти.       — Я боюсь, это будет бесполезная трата времени.       — Пожалуйста… — в этом одном слове было столько отчаяния, что оно прозвучало почти невыносимо.       — Нет, Рон…       Молчание словно стена рухнуло между ними. Рон стоял посреди комнаты, стараясь начать дышать как можно спокойней. В голове происходило хаос: он пытался ухватиться хоть за одну мысль, но они ускользали с чудовищной скоростью, изматывая. И всё-таки этот порочный круг разорвался только одной фразой:        — Значит, у тебя всё-таки кто-то есть, раз ты стремишься так быстро со мной порвать?       — Вот именно из-за этого мы и должны расстаться, Рональд, — произнесла она с горечью. — Потому что ты видишь всё совсем иначе, чем я. Мы устали друг от друга… ты — от моего молчания, а я — от твоего непонимания, от того, как ты не слышишь меня, и от… постоянного, навязчивого присутствия твоей матери в нашей жизни.       — Моя мама любит тебя как родную дочь, — резко ответил он, — почему ты всё время к ней придираешься?       — Потому что её любовь — это контроль, —жёстко парировала Гермиона. — Потому что она даёт советы там, где их никто не просит, вставляет своё мнение туда, где оно лишнее, и, что хуже всего, внушает тебе мысли, которые ты потом пытаешься сделать нашими общими решениями.       Рон на мгновение замолчал, а затем, словно не находя других слов, бросил почти наугад с едким прищуром:       — Я понял… ты просто злишься, потому что у тебя нет своей семьи.       Это была последняя точка кипения. Если буквально минуту назад Гермиона ещё сомневалась, раздумывала над тем, чтобы остановиться и пойти на уступку, то эта фраза была явной миной, на которой Рональд подорвал их отношения в пух и прах.       — Пошёл вон, Рон, — шёпотом произнесла Гермиона, чувствуя, как его слова глубоко вошли ножом под рёбра. Она не могла дышать, она задыхалась.       Она не видела, как он надевает футболку, не слышала его шагов… лишь глухой, окончательный хлопок входной двери. И только тогда она сломалась.       Гермиона буквально сползла с кровати на пол. Спина глухо ударилась о край матраса. Девушка сжалась, подтянув колени к груди, будто пытаясь удержать себя от окончательного распада, и разрыдалась. И если до этого она могла контролировать это и глушить слёзы, прикусив кулак, то сейчас это было выше её сил. Всхлипы выходили не тихо, не сдержанно, а так, как плачут, когда уже невозможно сдержать ни звук, ни дыхание, ни саму себя, когда ком не просто стоит в горле, а рвёт его, а воздух застревает где-то в груди, превращаясь в болезненные, судорожные вдохи, от которых становится только хуже.       Её тело предавало её: лёгкие не справлялись, сердце билось слишком быстро, слишком тяжело, будто пыталось пробить грудную клетку изнутри. Казалось, что если она сейчас не сделает усилие, не вдохнёт глубже, не заставит себя дышать, то просто задохнётся под тяжестью собственных чувств.       Сириус оказался рядом почти мгновенно и опустился перед ней. Он не пытал её сочувствующим взглядом, но его нутро, пусть и призрачное, рвалось на части. Ему так хотелось забрать хоть часть той боли, которая сейчас топила Гермиону сильнее, чем вода. Он потянулся к ней, почти инстинктивно, как тянутся чтобы удержать, согреть, но его рука прошла сквозь её плечо. Это прикосновение, которого не было, оставило после себя лишь холод… тонкий, пронизывающий, пробежавший по её коже мелкой дрожью.       Её плечи вздрагивали от каждого судорожного вдоха, пальцы впивались в ткань одежды. Слёзы текли непрерывно, горячие, солёные, смешиваясь с дыханием, сбивая его окончательно.       — Как же больно… — выдохнула она, поднимая взгляд к потолку. Тушь окончательно расползлась графичными полосками по щекам.       — Дыши, малышка… — его голос был рядом, почти у самого уха, тихий, хриплый. — Просто дыши… медленно… я рядом…