А что было после? (And What Happened After)

— Что ж, Сэм Гэмджи, ну ты и влип, — тихо пробормотал он себе под нос. Сэм сидел на огромном валуне у пустынного берега, глядя, как темные волны рассыпаются белоснежной пеной. Позади него тянулась величественная пристань Серых Гаваней, а за ней застыли врата Митлонда, распахнутые навстречу холмам и Восточному Тракту. За все утро он не встретил ни души; на опустевших улицах лежал песок, а некоторые строения, казалось, и вовсе исчезали, превращаясь обратно в морские водоросли, дерево, источенное морской водой и иссушенное солнцем, и камень, изъеденный солью. — Слишком поздно! — снова заговорил он сам с собой. — Конечно, ты опоздал, болван, неужто ты думал, что эльфы станут тебя дожидаться? Да и сама идея явиться сюда — та еще наглость! Пусть он и бранил себя на чем свет стоит, в глубине души упрямая надежда все еще боролась с леденящей горечью. Он не мог заставить себя поверить, что проделал этот путь напрасно, и потому не тронулся с места обратно в сторону Башенных холмов, хотя утро уже клонилось к полудню. Солнце взбиралось по небосводу. Волны плескались у древних причалов. Ветер свистел в осоке на дюнах, а над головой с пронзительными криками кружили морские птицы. — Ну будет уже, — сказал он наконец. — Чего зря ждать? С чего бы кому-то за тобой возвращаться? — Это в нем подал голос благоразумный и практичный старый хоббит, точь-в-точь его родной старик. Но Сэм даже не шелохнулся, чтобы подняться с камня. — Интересно, а трудно ли самому лодку смастерить? — отозвался в его мыслях совсем другой голос, опасный, что всегда нашептывал ему о бесстрашии, приключениях и прочих вещах, хоббитам совсем не свойственных. — Брось эти глупости, сейчас же! — строго осадил он себя. — Старого пса новым командам не обучишь, а уж корабли строить — и подавно. Он тут же признал нелепость этой мысли, но в глубине души понимал: он уже не сможет повернуться к морю спиной. Так или иначе, пути назад для него не было. И тут ему пришло на ум, что, как бы ни рассказывали об этом в Шире, его история в любом случае закончится одинаково: старый господин Сэмуайз отправился к морю, и больше его никто не видел. — Хватит об этом! — произнес он, на этот раз громче, хотя на всем пустынном берегу и некому было его услышать. — Меня позвали. И я иду. — Словно в подтверждение своей решимости перед лицом мира, он достал из сумки галеты и с вызовом принялся их жевать, бросая крошки чайкам. Сперва он не мог понять, что именно слышит, — звук сливался с меланхоличным шумом волн и резкими криками птиц. Но он становился все громче и отчетливее, и как раз в тот миг, когда Сэм окончательно уверился, что слышит музыку, он отчетливо увидел белый парус, огибающий край залива. Маленькое судно стремительно входило в гавань, и Сэм кубарем скатился с камня, размахивая руками и приветствуя неизвестного морехода. Кораблик был совсем не похож на то величественное судно с глубокой осадкой, на котором много лет назад отплыли его хозяин, Гэндальф и последние из Изгнанников. Поющий мореход, умело управляясь — хотя было что-то странное в его движениях — с парусами и веревками, вывел судно прямо на песок и зашагал к Сэму сквозь прибой, откликаясь на его зов. Сэм, приглядевшись, решил, что перед ним, без сомнения, эльф. Тот обладал статью и грацией Эльдар и, конечно, дивным голосом, однако смотреть на него в упор почему-то было трудно: он словно ускользал, стоило лишь сфокусировать на нем взгляд. Но не пристало при встрече с чужеземцем разглядывать его, так что Сэм низко поклонился и поприветствовал его со всей подобающей торжественностью, принятой в Шире. Пришелец ответил тем же, добавив несколько учтивых слов на эльфийском наречии. — Надеюсь, ты не слишком долго ждал, — произнес он. — Корабел сказал мне, что я отправлюсь не один, но я и помыслить не мог — а он не счел нужным сообщить! — что моим спутником станет кто-то из Второго Народа. Я знаю, что для вас даже краткий миг тянется долго. — Корабел! — воскликнул Сэм. — Значит, здесь еще кто-то есть! А я уж было совсем пал духом, увидев, как тут пусто, боялся, что все ушли насовсем. Незнакомец рассмеялся — мягким, мелодичным и заливистым, как ропот самого моря, смехом. — Пока нет. Жителей здесь немного, но они еще остались. Кирдан и его народ путешествуют вдоль побережья, и я плавал с ними, чтобы приноровиться к этому судну. Он указал на корабль, и тут Сэм, к неприятному своему удивлению, увидел, из-за чего его движения на борту казались какими-то странными. Правая рука незнакомца была иссохшей и почерневшей; ею совершенно невозможно было что-то ухватить или выполнять какую-то тонкую работу. Заметив взгляд Сэма, эльф не подал виду и продолжил: — Оно сработано недавно, и пока у него нет имени, но, кажется, слушается оно неплохо, так что выдержит последнее плавание. Сэм снова опустился на камень; несмотря на почтенный возраст, он был крепким и телом, и духом, но эльф, судя по всему, настраивался на одну из тех долгих бесед, что так любил его народ, и Сэм не видел причин попусту утруждать ноги. — И нас оно, стало быть, выдержит, — проговорил он. — По крайней мере, я на это надеюсь! Должен предупредить: в морском походе от меня вряд ли будет много проку, но я уж постараюсь. Незнакомец склонил голову. — Как говорит ваш народ, уж как-нибудь выкрутимся. Да, я кое-что знаю о вас, господин хоббит, и знаю, что ты не первый из своих родичей, кто отправляется в этот путь, который некогда был заказан даже тем, кто куда выше вас! — Он бросил взгляд на море. — Я отчасти понимаю, что призывает меня наконец отплыть к землям, которые я пока не могу назвать домом. Но что зовет тебя, и почему именно сейчас? Сэм задумался: вопрос ему польстил, но он не знал, как на него ответить. — Не решаюсь сказать, ведь это прозвучит так странно... Хотя, может, вам оно таким и не покажется. Я видел сон, — сказал он. — Или что-то, очень на него похожее. Моя жена, покойная Рози, мир ее душе, ушла от нас в середине этого лета, и я понял: мое время под Холмом подошло к концу. Я дождался Дня Рождения — почему-то так казалось правильным, — а потом пустился в путь. Тогда я не признавался в этом даже самому себе, но знал, что ухожу так же, как ушел господин Фродо, а до него — господин Бильбо. Так что я взял с собой Книгу, свое старое походное снаряжение и добрался до Западных Пределов, где живет моя дочурка Эланор с Фейрбернами с Башен. Я зову ее дочуркой, и так оно для меня всегда и будет, да только ее золотая голова теперь уж наполовину седая, и скоро она сама станет бабушкой. Но выглядит она очень по-эльфийски. Всегда такой была. И сердце у нее тоже эльфийское. Она как-то раз ездила с нами далеко на Юг, служила самой Королеве Арвен при ее великом дворе в Гондоре. У нас-то, конечно, королев нет, хоббиты такого не признают, но, думаю, спроси вы жителей Подбашенного, они бы ответили, что Эланор нам ее заменяет. Она хранит и старые предания, и новые; она радушно встречает гостей, и все идут к ней, когда нужно рассудить спор или навести порядок в собственных мыслях. Сэм вел свой рассказ на манер любого пожилого хоббита — хотя, надо сказать, он еще сдерживался, чтобы не сдобрить его толковыми пословицами и генеалогическими справками, без которых в Шире и история — не история. Эльф рядом слушал безо всякого нетерпения, как тот, кто привык к рассказам на любой лад. — Конечно, Подбашенный — место новое, ну, то есть, как городок — новое. На холмах-то всегда жили кое-какие семьи поодиночке, но с тех пор, как Король Гондора присоединил Западные Пределы к Ширу, а Тан назначил мужа Эланор Стражем, это место расцвело и ожило, и над всем этим возвышаются три Белые Башни. Раньше думали, что в Башнях водятся привидения, только ведь многие из нашего народа толком не понимали, чем эльфы отличаются от призраков, уж простите меня, господин. Я-то всякого повидал и, сдается мне, могу отличить дурное место от доброго. Эльфы туда, может, больше и не заглядывают с тех пор, как унесли видящий камень, но мне казалось, что они могли оставить там частицу своей мудрости, а может, и своей печали. Вот я и спросил Эланор, что она думает о такой жизни — под сенью этих башен. «Здешние их не боятся, как народ в Восточных Землях, папа, — сказала она, — но все же считают эти места странными. Поглядят на них, улыбнутся и идут дальше по своим делам». «А ты сама поднималась на них?» — спросил я. Она рассмеялась. «А ты как думаешь, папа? Конечно, поднималась. И тебя свожу, прямо сегодня вечером». Она сразу поняла, о чем я думал и что, быть может, надеялся снова увидеть. И вот на закате мы поднялись на самую высокую из Эльфийских Башен, на самый-самый верх. Там, конечно, было пусто, но даже мне — а я не из тех, у кого глаз наметан на такие вещи — показалось, что все это место до сих пор преисполнено тоски. В нем будто витало эхо долгого ожидания. И вот я поглядел на запад: там, далеко за холмами, я увидел море, закат над водой и восходящую вечернюю звезду. Должно быть, Эланор совсем тихонько ускользнула вниз по ступеням, потому что солнце село, высыпали звезды, море заискрилось, а я остался в полном одиночестве. Не знаю, сколько я там простоял, вглядываясь в окно, будто мог увидеть за самим морем сокрытый Западный Край. Но, пока я смотрел, мне почудилось, будто даль предо мной внезапно расступилась, и я увидел остров — прекрасный остров на Западе под сенью звезд. Огни на берегу и голоса, летящие по ветру... это пробрало меня насквозь, точь-в-точь как в тот первый раз, когда я услышал ночью пение эльфов в Шире. И я понял: я должен идти за ними. Но затем я поднял взгляд и там, за островом, увидел горы. И когда я сейчас о них заговорил, я понял, что это все же наверняка был сон, потому что таких гор я никогда не встречал — а я, уж поверьте, повидал на своем веку много гор, иные страшнее других. Но эти? Если бы весь мир превратился в горы, если бы все, что есть и что было, решило бы покинуть реки и равнины, холмы и города и соединиться в одно — вот тогда, может, и вышло бы нечто подобное. И меня словно несло прямо на них, так быстро, что я не понимал, почему до сих пор не разбился вдребезги. Но, должно быть, там была какая-то расселина или проход, потому что вдруг Горы остались позади, и я увидел раскинувшуюся внизу большую и прекрасную страну, всю серебряную в свете звезд. И все это время слышались далекое пение и звон колоколов, летящий по ветру. Видение все продолжалось, и наконец передо мной предстал сад — и, знаете, как во сне бывает, — я сразу очутился внутри. И вот что! Меня-то называют Садовником, но вот это был Сад так Сад, я вам доложу! Ручьи и озера, ивы в звездном свете, ночные цветы и деревья, свернувшие листья на ночь! И все это казалось таким знакомым, понимаете? Ну, во сне-то все кажется знакомым. Но я чувствовал себя так, словно пробыл там вечность, и не просто так: мне чудилось, что там, за поворотом тропинки, я могу встретить кого угодно — любого из тех, по кому так истосковалось мое сердце. И, конечно, я встретил. Он был там — расхаживал взад-вперед по вершине зеленого холма, точь-в-точь такой же, как в день своего ухода из Шира, если не считать света в его глазах. Такого света, господин, я не видал даже у Эльфов — разве что у самой Владычицы Галадриэль. «Фродо, господин Фродо!» — закричал я, и, хоть это был лишь сон, клянусь — он меня услышал. Да-да, ведь он обернулся и посмотрел прямо на меня, и лицо его так и просияло — словно он был рад мне ничуть не меньше, чем я ему. «Сэм!» — только и успел сказать он, но в тот же миг я очнулся. Оказалось, я сижу на полу башни, привалившись к стене и задевая ее затылком спросонья, но я был совершенно уверен, что только что слышал, как кто-то окликнул меня по имени. Что ж, я старый хоббит — хоть мне и далеко до почтенного господина Бильбо — и порой случается, что засыпаю внезапно даже для себя самого, но в тот раз все было иначе. Я поднялся на ноги, чувствуя себя таким молодым, каким не был уже много лет, и снова выглянул в окно. Острова я больше не видел, как и гор, но я видел море — и я знал, куда мне нужно идти, если вы понимаете, о чем я. Даже когда я спустился по этим винтовым лестницам и море скрылось из глаз, я все равно чувствовал, где оно, — так же, как это чувствует река, или птица, знающая, куда лететь с приходом зимы. Моя дочурка ждала меня у подножия башни. Она сразу поняла, что во мне что-то переменилось, — Эланор всегда понимала меня с полуслова. Чуткое сердце, как говорят у нас в Шире. «Ты уходишь, верно? — сказала она мне, и хоть ей, кажется, было грустно, она ни капельки не удивилась. — Уходишь за Море. Как эльфы. Как давным-давно ушел господин Фродо». Я приобнял ее. Мне было жаль огорчать ее, но я должен был уйти — я чувствовал это всем своим нутром. «Я уже давно уже живу двумя жизнями, Эланор, радость моя, — сказал я, — но моя история почти закончена, и теперь пришло время в последний раз побыть просто Сэмом Гэмджи». «А вот и нет, папа, — ответила она и склонила голову мне на плечо, прямо как в те времена, когда была нашей маленькой ясноглазой девочкой, жадно слушавшей сказки об эльфах, гномах и волшебниках. — Неужто ты думаешь, что мэр Шира Гарднер, наш папа и дедушка — не тот же самый хоббит, который стоял перед Роковой Расщелиной в Мордоре? Я-то знаю, что все это — ты, и так было всегда. Не всякий способен это разглядеть, потому что не всякий способен по-настоящему поверить в обе эти вещи сразу». «А ты способна?» «Я никогда не забывала твои слова о Дороге, папа. Ты смотрел на нее от порога Бэг Энда и говорил, что это та самая дорога, которая когда-то вела в земли Врага, а потом привела обратно. И я думала обо всем, что ты повидал в пути: о пещерах гномов и эльфийских лесах. О прекрасном — как город Короля, и о страшном — вроде тех пауков; и о том, чего я тогда совсем не понимала — о господине Фродо и Кольце Врага. И все же это была одна-единственная дорога... — Она крепко обняла меня. — И для тебя это все та же дорога. Она все еще ведет тебя. Прямо за море». Мне показалось, что лучшего времени для этого не найти, и отдал ей Книгу. Она помогла мне собрать кое-какие вещи в последний путь. Она предлагала пойти со мной в Гавани или хотя бы отправить кого-нибудь из молодежи проводить меня до берега. Раньше-то хоббиты с соленой водой знаться не желали, но, видать, жизнь под сенью Эльфийских башен и это меняет. «Да что там, некоторые из наших теперь даже в море выходят, — сказала она мне. — Наша Фириэль и вовсе заправская морячка». «Ох, даже не говори мне о таком, — ответил я ей. — Это совсем не дело для хоббита! Я, может, и сам ухожу за море, но при мысли, что моя внучка рассекает по волнам в лодчонке, я места себе не найду!» Но я рассмеялся, и она рассмеялась, а на следующий день я со всеми попрощался и отправился в путь в полном одиночестве. Почему-то так казалось правильнее. Ну вот, собственно, я и здесь. Закончив свой рассказ, Сэм вернулся к настоящему и высказал своему собеседнику то, что все это время его смутно беспокоило: — Прошу прощения, господин. Вы не могли бы перестать так перемещаться? Я уже не молод, и мои глаза никак не могут на вас сфокусироваться. Эльф, который все это время стоял рядом, слушая его историю, снова склонил голову: — Я тоже не молод, господин хоббит. Ты, вероятно, видишь меня смутно, но скорее всего ты видишь все, что еще возможно. Мир начинает терять власть над моим телом, а я — над миром. Более того, если бы я не взошел на корабль, я мог бы и вовсе истаять, превратившись лишь в воспоминание; со временем от меня не осталось бы ничего, кроме голоса в шепоте ветра. — Что? Ну, одно могу вам сказать: если мы собираемся пересечь Великий Океан, вам лучше быть чем-то большим, чем просто голосом в шепоте ветра! Снова раздался смех, напоминающий рокот моря: — Что ж, да. Нам следует отплыть немедля. Хоть сегодня. — Ладно! — Сэм осторожно слез с валуна. — Тогда, пожалуй, пора приступать к сборам. — Он с сомнением поглядел на лодку. — Что-то не похоже, что в нее много влезет. Мы же прихватим припасы? — Нет, припасы не нужны. Там, куда мы направляемся, они нам не понадобятся. — Постойте-ка, господин Эльф! Не надо так говорить. В Шире-то именно так и болтают: «О-о, — говорят, — ушел за море», и подмигивают, дескать, «мы-то понимаем, что это значит!». Но уйти за море, чтобы отыскать обитель Эльфов — вовсе не то же самое, что уйти в могилу, и я ни за что в это не поверю, даже если вы сами так скажете, господин! Нет, — добавил он задумчиво, — он не повел бы их к смерти. Или, по крайней мере, не только к смерти. — Будь по-твоему! — легко согласился незнакомец. — Совершим набег на кладовые Морского Народа. Он не стал привязывать лодку к берегу, а лишь негромко заговорил с ней, после чего повернулся к Сэму, указывая назад, в сторону дюн, где виднелись приземистые строения Серых Гаваней. Теперь, когда рядом кто-то был, это место казалось — и даже выглядело — куда менее заброшенным. Здания, которые Сэм считал покинутыми, были просто пусты, а его спутник-мореход перемещался по ним так, словно знал каждый закуток. Одной рукой он уложил в пару легких непромокаемых сундуков припасы, которых Сэм раньше и в глаза не видел. Судя по всему, это были вяленая рыба, сухофрукты, сушеные морские водоросли и нечто, напоминавшее лембас, но куда более темного цвета. «Нормальной еды, видать, не дождаться, пока не окажемся на той стороне!» — подумал Сэм. Пусть он и прихватил свои самые любимые сковородки — на память о былом, — он не представлял, как сможет ими воспользоваться на этом маленьком суденышке. Тот, кого ему определили в спутники в этом последнем плавании, держался спокойно и уверенно, хотя его очертания все еще казались какими-то размытыми — словно у камня, обточенного прибоем. В нем было что-то, напоминавшее Сэму Элронда, хотя он не смог бы точно сказать, что именно. И тут его внезапно осенило: этот эльф производил впечатление кого-то еще более древнего, чем сами источенные морем строения древних Гаваней. И, когда они вышли с припасами на свежий воздух, Сэм снова обратился к нему: — Прошу прощения, вы, может быть, уже говорили, но я уже не так молод, и память меня подводит. Как вас зовут? Вы приветствовали меня учтиво, но я что-то не припомню, чтобы вы представились. Разве вам не полагается быть — ох, ну, «таким-то из дома такого-то»? Незнакомец издал тихий, мелодичный вздох, слившийся с голосом моря и шелестом ветра в осоке. — Да, полагаю, ты имеешь право знать, с кем отправляешься в путь. Я оставил в прошлом немало имен и долгие века был безымянным. И, пока я не пересеку моря, я лишен дома — мой дом сгинул в Средиземье. — Сперва лодка, теперь вы! — воскликнул Сэм. — Как-то это неправильно. Не слыхивал я, чтобы эльфы ходили без имен. Вы сказали, что были с народом Корабела; уж наверняка они как-то к вам обращаются. — Вижу, тебя так просто не проведешь, — сказал незнакомец, и в голосе его прозвучали легкие нотки веселья. — Те немногие, что остались в Гаванях, зовут меня Саэрлинд с тех самых пор, как впервые услышали мое пение. Мое прежнее имя принесло бы им больше скорби, чем мои песни. — Что? С чего бы это? — Потому что то имя я носил, когда убивал их родичей. Сэм опустил сундук и уставился на него: впервые встретившись с ним взглядом, он, казалось, увидел его отчетливо. Лицо его таило в себе силу, красоту и едва уловимый свет древнего мира, но в нем читались и утрата, и вечная скорбь, и тень содеянного и выстраданного зла. Сэм задумался, стоит ли ему бояться. — Канафинвэ звали меня в моем утраченном Доме, Макалаурэ нарекла меня мать в давние годы еще до сотворения солнца, Маглором величали меня на языке этих берегов, прежде чем земли скрылись под водой. — Он наблюдал за Сэмом, гадая, скажет ли это имя ему хоть о чем-то. — Что ж, звучит очень знакомо. Вы говорите так, будто я должен знать это имя, и мне кажется, что я действительно его знаю, но только не могу вспомнить, откуда. — Я был вторым и остался последним из проклятых собственной клятвой сыновей Феанора. — Феанор — вот это имя я точно знаю… — Мой отец, чьими руками были созданы украденные Сильмарили, чьи слова направили волю изгнанников Нолдор, когда мы бежали из Благословенного Края с огнем и мечом, чтобы обрести свободу и развязать войну в землях Средиземья. Мы связали себя — я и мои братья, — поклявшись отомстить за отца и вернуть те самоцветы, в которых единственных был заключен утраченный свет Амана. Мы сковали себя словами, которые не стоит даже произносить; мы связали себя до скончания мира и за его пределами. — Голос его стал певучим и звучным — он почти пел: — На нас и через нас Клятва навлекла погибель. Ради нее мы подняли мечи на своих родичей в Тысяче Пещер Дориата. Ради нее мы обагрили руки невинной кровью в Гаванях Сириона. И в конце концов она обратила нас в ничто; Сильмарили утрачены для нас: один в небесах, другой в море, третий в недрах земли. Сэма глубоко встревожили эти слова. Ему были знакомы сказания о войнах и распрях Древних Дней, но он все равно не мог представить себе, чтобы эльфы сражались с другими эльфами. — Что ж! — сказал он наконец. — Сожалею, что я не так хорошо знаю вашу историю. Я точно где-то ее слышал. Я всей душой люблю старые предания, но мне всегда больше нравились те, что с добрым концом. О Берене Одноруком и походе за Великим Самоцветом. О доблестном Фингоне, спасшем принца из башни Древнего Врага… — Это был мой брат, — вставил Маглор, — и, по правде говоря, это была скорее отвесная скала, нежели башня. — Но я прекрасно понимаю, что не у всех историй счастливый финал. Ваш брат… Батюшки. Значит, он был из тех, кто… — Сэм посмотрел вниз, на берег, подбирая слова; все, что приходило ему в голову, казалось бессмысленной банальностью перед лицом такой древности и таких тяжких деяний. — Теперь, зная, кто я, — сказал Маглор спустя какое-то время, — ты все еще хочешь плыть со мной? — Мне вы не сделали ничего дурного, — медленно ответил Сэм. — Не мне судить такого, как вы! Раз уж Владыка Гаваней послал вас ко мне, ему, наверное, виднее. А вам… вам разве дозволено вернуться? — осторожно добавил он, припомнив кое-что из старых преданий об изгнании Нолдор и о том, что даже возвращение самой Галадриэли долгое время было под вопросом. — Как видно, да. — Маглор посмотрел на пустой горизонт. — Я теперь хорошо знаю Владыку Вод. Он является мне во снах, принимая обличья мертвых. Наших мертвых. Их мертвых. Алквалондэ. Сирион. И вот однажды во сне я шел по кромке прибоя, и он поднялся из волн, и вода, стекавшая с его рук, была алой от крови. «Ты все еще скорбишь, Братоубийца? — сказал он мне. — Неужели ты мнишь, будто твой голос переживет голос моих вод?» «Кровь? — с горечью отозвался я. — Все еще?» «По крайней мере, в твоих мыслях, — ответил он. — Но, пусть в тот день ты и осквернил мой непорочный Сирион больше, чем нечестивые полчища Моргота, на израненных водах не остается шрамов. Кровь можно смыть». «Может, воды и не ведают шрамов, — сказал я, — но не мы». И тогда, как ни странно, мне почудилось, что с моих пальцев тоже течет вода, чистая и прохладная, и боль в руке наконец начала утихать. «В мире грядут великие перемены, — сказал мне Владыка Вод. — Разве ты не чувствуешь?» И я почувствовал это — почувствовал так, как ощущаешь в музыке тяготение тритона к разрешению; как нити повествования сплетаются воедино, когда финал уже близок. Я не знаю точно, что это значит, но я знаю, что путь на Запад открыт для меня и пришло время уходить, ибо сам Владыка Вод зовет меня домой. — Владыка Вод! — только и смог проговорить Сэм, потому что для жителей Шира эта фигура была примерно того же порядка, что олифанты и драконы, — чистой легендой. — Да, — сказал Маглор, взваливая на плечо свой морской сундук и направляясь вниз к берегу. — Мы поплывем с его дозволения. — Его голос стал звучать чуть легче. — А ты убережешь меня от необузданного Оссэ, который может и забыть о своих обещаниях мира, ведь, если бы я плыл один, его ярость, чего доброго, взяла бы верх над его разумом, и я утонул бы, не успев ступить на земли Валинора. — Необузданный кто? Уберечь вас? Я еще недостаточно хорошо знаю вас, господин Маглор, чтобы понять, шутите вы или нет, но могу вам сказать: я иду своим путем по своим причинам, а не в качестве какого-то талисмана на удачу! Маглор вмиг стал серьезнее: — Разумеется, нет; прости меня, господин Сэмуайз. И все же ни один из нас не имеет права отправляться в это плавание. Мы совершаем его по милости или по благодати, а может, и по нужде… — И тем не менее мы его совершаем, как видно, — сказал Сэм, уже заметивший склонность своего спутника к пространным отступлениям. — Так давайте не мешкать! Они вернулись к берегу, неся каждый по сундуку с провизией. Сэм подобрал свою котомку у валуна, где ее оставил, и долго, с глубочайшим недоверием разглядывал лодку. Она была сделана из светлой золотисто-коричневой древесины, еще не успевшей выцвести до серого. И хотя издалека, когда лодка входила в гавань, она казалась совсем крошечной, теперь она выглядела слишком уж внушительной, чтобы к ней можно было подступиться без опаски; да и способа взобраться на борт, кроме как неуклюже перевалиться через край, Сэм не видел. — Не промочи ноги! — Смеялся над ним Маглор, стоя по пояс в бурлящих волнах. — Я подплыву на ней к рыбацкой пристани вон там, на дальней стороне большого пирса. — Он указал рукой. — Оставь котомку здесь! Я погружу ее, а потом встречу тебя там. Затем останется лишь поднять паруса и взывать к попутному ветру и податливой воде! Это прозвучало не слишком обнадеживающе, и эта мысль, должно быть, отразилась у Сэма на лице, но он побрел вверх по дюнам, пересек большую пристань, где швартовались огромные морские суда, и спустился по каменным ступеням к низкому пирсу на другой стороне. Лодка мягко подплыла к нему, и кормчий протянул ему свою здоровую руку. — Готов? — спросил он Сэма. — Хочешь проститься с кем-то перед отплытием? Спеть последнюю песню для родной земли и дома? Сэм задумался. — Нет, — проговорил он. — Пожалуй, я сказал все, что нужно было сказать. Да я и сам теперь возвращаюсь домой, в некотором роде, хоть это и звучит самонадеянно. Но послушайте, — добавил он, крепко ухватившись за руку Маглора и осторожно перебираясь в лодку, — если уж вы возвращаетесь домой, то должны сделать это под своим настоящим именем. Я мало что смыслю в таких делах, но в этом-то я уверен. — Ты и впрямь так считаешь? — Маглор, казалось, удивился его настойчивости, но не обиделся. — Да будет так! Тогда пусть это безымянное судно примет мое имя. Отныне лодка будет зваться Саэрлинд, а я вернусь в свою страну под именем, с которым ее покинул, пусть даже оно теперь запятнано. Сэм съежился на носу, вцепившись обеими руками в борта, пока Маглор проворно перемещался по палубе, закрепляя паруса. Затем, застыв на корме у румпеля, он запел. Насколько мог судить Сэм, песня была на Высоком Наречии Эльфов, и слова были ему незнакомы, но в его мыслях, тем не менее, рождались образы: крепнущий ветер и рокот вод, земля, скрывающаяся из виду за горизонтом, и блеск солнца на безбрежной морской глади. Ветер подул им в спину, наполнив паруса, и вскоре судно уже неслось вперед, покидая гавань по спокойным и тихим водам. Сэм так погрузился в музыку, что забыл и о неудобстве, и о страхе перед морем; он даже не заметил того мгновения, когда берег остался позади. Корабль вторил песне гулким рокотом, словно и сам был музыкальным инструментом, творя свою собственную бессловесную музыку в лад с ветром и волнами. Когда они вышли далеко в открытое море, и серые небеса вместе с серой прибрежной водой сменились глубокой синевой, Маглор смолк, закрепил румпель и перебрался к Сэму на нос лодки. Сэм смотрел на него с изумлением и восхищением. — Никогда не видел ничего подобного, господин! И не слышал, если уж на то пошло. Так вот, что вы имели в виду, когда говорили про то, что будете взывать к ветру? А я-то думал, вы это просто для красного словца. Маглор кивнул: — В основном я управляю кораблем при помощи голоса. — Он поднял свою иссохшую руку. — От нее мало толку, когда дело касается парусов и канатов. А проведя сотню жизней у самого моря, я вряд ли мог бы зваться певцом, если бы не постиг музыку воды и воздуха. Сэм огляделся: от горизонта до самого купола небес мир превратился в сплошной океан. Он и вообразить себе не мог такой бескрайний простор, где все — лишь вода и небо; по правде говоря, он был не совсем готов принять и постичь увиденное. Далеко на севере виднелись косые тени дождевых туч, но на западе, куда лежал их путь, светило солнце, небо было ясным, а море — спокойным. Сэм отвернулся от неизмеримой дали, взглянул на лодку и почувствовал себя странно молодым и непривычно робким. — А это… ну, далеко? — спросил он своего спутника. — Очень далеко, — сказал Маглор, — но много времени путь не займет.

* * *

Ночь в открытом океане была, пожалуй, еще ослепительнее, чем день. Купол звезд, казалось, протянулся от края до края мира, и даже в самую ясную летнюю ночь в Шире он не видел их так много и столь ярких. Под люком было небольшое укромное место, где он мог бы поспать, если бы пожелал, но Сэма совершенно не клонило ко сну, к тому же он хотел и дальше смотреть на звезды. Только ужин (который, как он и предсказывал, оказался сухим и почти безвкусным) мешал почувствовать полное удовлетворение. — Вы рады, что возвращаетесь домой? — спросил он спустя некоторое время, не отрывая взгляда от неба. — После такого долгого отсутствия. Ему никто не ответил, но затем он краем глаза уловил тень, заслонившую звездный свет. Маглор подошел и сел рядом с лежавшим, глядя вверх, Сэмом. — Я утратил право называть эту землю домом, — сказал он, — давным-давно. Я возвращаюсь в страну, которая жестоко пострадала не без моего участия. Но этими речами я омрачаю тебя. Ты родом из невинного края. — Ну, знаете, — медленно проговорил Сэм, — насчет этого я не совсем уверен. Вы, кажется, немало о нас слышали и наверняка в курсе, что случилось в Шире лет шестьдесят назад, во время Войны Кольца? Судя по непониманию во взгляде, Маглор не был в курсе этого периода в истории Шира. — Да как же! Больше года Саруман — тот, что был одним из добрых волшебников, да свернул на кривую дорожку, — заправлял Широм, если можно так это назвать! Деревья вырубили, жителей выгнали из домов, кругом были правила да донесения, а разбойники из Южных Земель шныряли повсюду. Вреда наделали много и наделали бы еще больше, если бы Шир вовремя не восстал. — В таком случае я рад, что вы восстали! Омрачение твоей маленькой страны было бы пусть и малой, но горькой раной. — Но я не о Сарумане думал, когда вы заговорили о возвращении домой, невинности и так далее. Это было в Послеюле 1420 года, — начал он, — еще до того, как мы узнали, какой на самом деле это окажется хороший год. Все стояло вверх дном после Сарумановых пакостей в Шире. Мы трудились день и ночь, снося кособокие постройки людей Шарки, возводя новые добротные дома и пытаясь привести в порядок разоренные, изгаженные земли, в которые превратили поля и сады по всему Ширу. Работа, конечно, греет как ничто другое, но десятки семей оставались без крова, и, хотя мы делились друг с другом всем, что имели, не скрою, я сильно тревожился, дотянем ли мы до весны и не опустеют ли наши закрома. Мистер Фродо был тогда заместителем мэра, он проводил три дня в неделю в конторах Мичел Делвинга. Я в те дни, конечно, пытался поспеть везде и всюду — дел было невпроворот. В одном углу трудолюбивые руки нуждались в работе, в другом — работа нуждалась в руках; земля вся мерзлая, изрытая, семьям нужна еда, семьям нужно тепло. Но я старался заходить к нему так часто, как только мог. «Как ты там, Сэм?» — спросил он меня. «Ох, потихоньку справляемся, — сказал я, — едва-едва. Мне станет спокойнее, когда холода отступят. Но как же мне хочется добраться до тех негодяев, что вырубили деревья! Вздернуть бы их на этих деревьях!» Он посмотрел на меня с тревогой. «Не говори таких вещей, даже в шутку; это слова орков». Мне тут же стало совестно, и я уже собирался повиниться, но тут за дверью поднялся шум, и в кабинет ворвался Том Коттон — он тогда стал новым главой ширрифов. «Пойдемте со мной, скорее, — сказал он. — В Южной Чети большая беда, и я… в общем, сами взгляните». В Южной Чети дела обстояли хуже всего, ведь это край табачных плантаций. Там все перекопали и переиначили: вместо сотен мелких участков неведомо как выросли две-три огромные делянки. Кое-кто продал свои поля еще в самом начале, но большинство — они и сами толком не поняли, как так вышло, — сперва польстились на новые инструменты, семена и займы, а потом вдруг обнаружили, что гнут спину на собственной земле на правах батраков. Только земля им больше не принадлежала, да и платили сущие гроши: после вычета ренты, процентов и платы за еду — ведь своих огородов у них теперь не было — вместо жалованья они получали лишь новые долги в долговых книгах. И вот перед Ратушей собралась добрая половина мелких землевладельцев Южной Чети, и с собой — верхом на осле задом наперед — они притащили старика Атанарика Леффертса. Он был из приличной семьи, одной из лучших в Южной Чети, и, не скрою, было ужасно видеть, как его вот так освистывают. Толпа была взбудоражена и сильно разгневана, но в конце концов Тому удалось их утихомирить, и мы вытянули из них всю историю. Похоже, при администрации Лото его назначили Генеральным Инспектором по Контролю и Управлению Производством, и он отвечал за исполнение всех распоряжений и постановлений, спускаемых сверху, из Центра, как они это называли. Смею сказать, он возомнил себя очень важной птицей, потому как, судя по рассказам, он не упускал ни единой возможности накатать донос, чтобы выслужиться перед Большими Людьми. По крайней мере, какое-то время. Похоже, они заставляли его прыгать все выше и выше, так что вскоре он начал придираться и притеснять всех кругом, выискивая провинности там, где их и в помине не было — лишь бы было о чем доложить. Видать, он понимал: дай он слабину — и следующей полетит его голова. Больше нам из них вытянуть ничего не удалось — они снова зашумели. Одна фермерша, рыдая, грозила кулаком: «Бабушка Гринбэнк, может, и сейчас была бы жива, если бы ту зиму нам не пришлось кормить ее твоими жалкими объедками, когда она занемогла!» «А где Тилл Пенниворт? — выкрикнул кто-то другой. — Он на него донес за то, что тот в собственном саду овощи посадил! За кражу имущества Шира, вы только подумайте!» «Тилл здесь, — вмешался Том Коттон, — набирается сил после Исправнор...» «Чтоб у тебя печень болела и кишки узлами завязались, Арик Леффертс! — закричал другой. — И чтоб тебе никогда больше не спать спокойно — мои дети плакали от голода, а нам нечего было им дать!» Дело принимало дурной оборот, так что Том кое-как стащил его с осла и поскорее затолкнул в ратушу, всхлипывающего и дрожащего. Толпа улюлюкала и грозила ему вслед кулаками. «Донесите на него! Сдайте! Составьте протокол! — кричали они. — В Исправноры его! Заприте его в Исправнорах!» Но, кажется, они были вполне довольны тем, что господин Фродо повел его по коридору в кабинет. Он закрыл дверь и посмотрел на всех нас: на Тома, на старого Арика и на меня. «Ну, Том, — сказал он, — что ты об этом думаешь?» «Правда на их стороне, господин мэр — сказал тот. — Ему место в Исправнорах, а то и хуже». «В Исправнорах отныне будут храниться только товары и припасы, — отрезал Фродо, — и ты это знаешь, Том». «Тогда гоните его взашей за границу, вон из Шира. Соседи его не примут, не после того, что он натворил.». Тут старый злодей, спотыкаясь, рванул вперед, едва не бросаясь Фродо в ноги. «Пощадите! Смилуйтесь! — заверещал он. — Не прогоняйте меня! Это убьет меня, сударь, честное слово, убьет, и моя кровь будет на ваших руках!» Я уже готов был оттащить его сию же минуту, но господин Фродо только посмотрел на него. Он умел быть хладнокровным, когда надо, и это был именно такой случай. «Помолчи! — сказал он ему. — Не прогонять тебя? Ты покинул этот край в ту самую минуту, когда решил его погубить. Толман, выведи его отсюда, но не отдавай толпе. Посади его в архив или еще куда и присмотри за ним». Том под белы рученьки выставил его в коридор. Едва за ними закрылась дверь, Фродо обессиленно рухнул за стол, обхватив голову руками. «Это ужасно, Сэм, — сказал он. — Я не судья. Никому, а уж ему и подавно. Да и Шир не место для запертых дверей. У нас отродясь не было тюрем». «В Шире отродясь не было и тех, кто доносит на соседей, — сказал я, пододвигая стул поближе к нему. — И деревьев не рубили, и воду не портили, и все такое». «Нет, — сказал он. — Но теперь всем нам придется научиться сосуществовать с теми, кто это делал. Арик не последний и, вероятно, даже не самый худший. Мы хотим верить, будто во всем виноваты только люди Шарки, но это не так и не могло быть так. Они бы никогда не получили власть, если бы не мы — я имею в виду обычных хоббитов, у которых в сердцах не было ничего хуже какой-нибудь мелкой злобы, мелкой жадности или мелкого страха. Может, сами хоббиты и не чинили насилия над соседями, но они определенно создали условия, чтобы это насилие стало возможным. И как нам теперь жить друг с другом, зная это?» «Они срубили деревья, — сказал я едва слышно, — как по мне, это самое настоящее насилие». «Мы не можем его прогнать. Он прав, это убьет его и ничего не исправит. А если мы его вышлем, кто тогда следующий и где предел? Младшие надсмотрщики? Старые ширрифы? Каждый, кто брал монету Шарки или ел его хлеб? — Он поднялся из-за стола и принялся мерить кабинет шагами, глядя на огромные стопки бумаг, оставшиеся от времен самоуправства Лото. — Может, мне удастся подыскать ему здесь какую-нибудь работу?» «Нельзя же набивать конторы мэра всякими нытиками и меликими воришками со всего Шира», — сказал я, потому что в голове у меня вдруг живо нарисовалась картина того, как он именно это и делает. Он едва не рассмеялся. «Да, пожалуй, ты прав. Это создаст совсем неверное впечатление! — Он вздохнул. — И нам нельзя больше допускать этих обращений к мэру как к судье. Мэру ведь не положено делать ничего, кроме как произносить речи на банкетах и следить, чтобы Почта работала. Меня назначили на эту несчастную должность только потому, что я пострадал меньше остальных, ну и, полагаю, потому что я умею читать и писать. — Тут его, видимо, осенило. — А что, если так, Сэм, — сказал он. — У нас пока нет ни судей, ни судов, да они нам, может, и не понадобятся. Почему бы нам не дать всем возможность высказаться? Пусть изложат все, что случилось, и все, что они сами натворили, если уж на то пошло. Может, тогда удастся избежать таких бед, как в Южной Чети». «Вы хотите записать все, что творилось, пока нас не было? Уверены, что это хорошая затея? Жители не больно-то хотят об этом помнить. Меньше слов — больше дела, как говорит мой старик, а дел-то у нас невпроворот. И как быть с такими, как Робин Мелкорой, который, может, жениться надумает, а у него в бумагах будет записано, что он якшался с людьми Шарки?» «Но ведь так было, Сэм. Мы этого не изменим. Так что же лучше для таких, как молодой Робин: чтобы это тянулось за ним годами в шепотках и косых взглядах, или чтобы все было записано как есть, но рядом стояла бы пометка, что он всю зиму работал, не покладая рук, не имея даже шапки и перчаток, отстраивая Новый Ряд?» «Вот теперь вы говорите так, будто нам нужно нечто большее, чем просто память, — ответил я, — и, думаю, вы правы. Даже когда народ в такой ярости, как те фермеры из Южной Чети, я не верю, что они и вправду хотят изгнать своих соседей — во всяком случае, не навсегда. Им бы больше хотелось иметь возможность снова смотреть им в глаза». «Что ж, никто так хорошо не разбирается в восстановительных работах, как ты, Сэм, и ты знаешь, где нужны руки. Ты прав — это вторая сторона дела, если виноватые хотят вернуться к обычной жизни. Раз они трудились, чтобы причинить этой стране вред, пусть теперь потрудятся, чтобы исцелить ее». «Мы все работаем, чтобы исцелить ее», — сказал я. «Да. В этом и смысл. Честный отчет о случившемся — с одной стороны, и добросовестный труд — с другой. Во всяком случае, это лучшее из того, что приходит мне на ум. Может, этого хватит». «Ладно! — Я встал со стула. — Только у вас и так дел по горло, чтобы еще целыми днями выслушивать горестные истории о всяком зле, что творилось в прошлый год. Я все равно мотаюсь по всему Ширу, да и не вы один умеете читать и писать!» «Сэм! — воскликнул он. — Да ты и так уже с ног валишься!» «Что ж, хорошо, что у меня будет помощник! — сказал я. — Я скажу Тому, что, если еще попадется такая беда — пусть присылает виновных ко мне, да и тех, у кого совесть неспокойна, тоже пускай присылает. Не скажу, что мне будет в радость выслушивать все, что они там наплетут, но уж записать-то я смогу, а потом приставлю их к лопате — пусть копают, пока соседи снова не смогут смотреть на них без злобы». Он сжал мою руку. «Мы не можем забыть, — сказал он. — Не имеем права. Но Шир недолго пробыл Мордором. Быть может, нам все же удастся вернуться к прежней жизни». Так мы и поступили, и я думаю, что в конце концов это оказалось верным решением. Кто-то хотел просто поскорее закончить восстановление, но другие желали выговориться. Всякий раз, когда выяснялось, что кто-то держит обиду на соседа, я предлагал виновному вступить в ряды Младших Садовников. Вскоре их набралось больше двух дюжин — более жалкого сборища грешников и свет не видывал. Молодых, крепких и неграмотных я приставил сажать деревья, а тех, кто постарше да поученее — записывать все, что соседи желали поведать о бедах прошлого года. Господин Фродо собрал эти записи в одну книгу. Она называется «Книга Черного Года» и по сей день хранится в Доме Матомов в Мичел Делвинге — для каждого, кому охота ее перечитать. А старый негодяй Арик, верите ли, почти целый год прослужил моим секретарем и в конце концов все же вернулся домой, хотя не знаю, был ли он когда-нибудь по-настоящему этому рад. Я-то называл их Младшими Садовниками, но все прочие звали их Помощниками Мэра. Кое-кто из них был совершенно бесполезен — отпетые негодяи, которых я был рад спровадить с глаз долой, но другие оказались едва ли не лучшими работниками из всех, с кем мне доводилось иметь дело, и они снова трудились под моим началом, когда я сам стал мэром. И казалось, что они любили Шир еще сильнее оттого, что были так близки к его утрате и к тому, чтобы потерять вместе с ним и самих себя. Сэм вздохнул и потянулся. — Не знаю, зачем я вам все это рассказал, — добавил он. — Но мне показалось, что для вас в этом может быть какой-то смысл.

* * *

Дни и ночи стремительно сменяли друг друга в круговерти небесных светил, и искусство Маглора отводило прочь все ненастья, кроме редких дождей. В представлении Сэма море всегда было бескрайней пустотой, безжизненным пространством, еще более пустым, чем усеянное звездами небо; но теперь, оказавшись в самом его сердце, он обнаружил, что оно полно своих особенностей и тысяч изменчивых пейзажей. В сложившихся обстоятельствах Маглор оказался едва ли не самым приятным спутником, о котором можно было мечтать. Его страсть к рассказыванию историй была почти столь же безгранична, как и любовь Сэма к тому, чтобы их слушать: он черпал их как из глубин истории, так и из собственного образа мыслей. Несмотря на закоренелые убеждения Сэма насчет того, что старого пса новым командам не обучишь, а также на его еще более закоренелые убеждения касательно полной несовместимости хоббитов и лодок, его любознательный и практичный нрав взял свое, и он многому научился у Маглора в искусстве мореплавания. Множество мелких приспособлений, которые позволяли Маглору управлять судном одной рукой, сослужили Сэму добрую службу, хоть он и не обладал ни силой эльфа, ни его статью, ни властью над стихиями. Маглор же, со своей стороны, учил его с удовольствием и знанием дела, без тени гордыни или нетерпения; спустя пару недель, проведенных на воде, Сэм своим новоприобретенным навыком смог бы поразить даже собственную внучку. В конце концов Сэм тихо и незаметно взял на себя все обязанности по стряпне на корабле — после того, как Маглор показал ему походную угольную жаровню и объяснил, как ею пользоваться. С тех пор еда стала куда более привычной и сытной, хотя, на вкус Сэма, в их рационе все же было избыточно много рыбы, а все остальное отдавало солью — он был бы только рад поскорее избавиться от этого привкуса. Запасы воды никогда не иссякали: спустя много дней в море баки по-прежнему были наполнены водой, такой же свежей, как и в день их отплытия. Для Сэма это оставалось загадкой, пока однажды утром он не застал Маглора на коленях перед чаном с водой. Крышка была снята, и эльф водил здоровой рукой у самой поверхности. Он что-то монотонно напевал вполголоса, закрыв глаза, а на его лице застыло выражение предельной сосредоточенности. Пока Сэм наблюдал за ним, Маглор закончил песнь и, слегка покачиваясь, открыл глаза и поднялся на ноги. Он вытащил руку из воды — она была белой от соли. — Вот! — произнес он, заметив интерес Сэма. — Теперь она должна быть такой же пресной, как земные воды. Наберешь мне немного? Мне нужно перевести дух. Он тяжело опустился на палубу, прислонился к борту и принялся сгибать и разгибать пальцы, чтобы стряхнуть с них соляную корку. Сэм наполнил кружку и подал ему. — Другие члены моей семьи, быть может, подошли бы к этой задаче иначе. Линзы, стекла, жар и холод… Но воды знают меня. Из моих рук они приняли свет, что и поныне освящает их, а потому они внемлют моему голосу. И даже владей я обеими руками, я все равно полагался бы на слово, а не на инструмент, на искусство, а не на ремесло. Но, как бы там ни было, — произнес он, принимая кружку рукой в соленой морской пыли и откидывая голову на борт, — это отнимает немало сил. Все это время его правая рука безжизненно лежала сбоку, но теперь он переложил ее себе на колени. — Так, — начал Сэм, — вы ведь участвовали в войне. — В некоторых из них, — согласился Маглор. — Она сильно болит? — Сэм кивнул на его почерневшие пальцы. — Да, — просто ответил тот. — Что с вами случилось? Если позволите спросить. Я никогда не видел, чтобы кто-то из вашего народа был так изувечен. Должно быть, это было могущественное темное колдовство, если оно оставило рану, которую не смог исцелить даже сам Владыка Элронд. Что-то неуловимое промелькнуло на лице Маглора. — Темное колдовство? — произнес он наконец. — Нет. Это не рана, оставленная тьмой. И во всем Средиземье не нашлось бы никого, кого бы я попросил об исцелении, ибо я заслуженно пострадал в конце нашего похода. К этому времени из рассказов Маглора Сэм уже сумел уяснить в общих чертах ход Войны Самоцветов и восстановить для себя хронологию ужасных деяний сыновей Феанора, совершенных во исполнение их клятвы, но Маглор впервые заговорил о финале этой истории. Казалось, теперь он был готов об этом поведать: его голос обрел тот тембр и ту неторопливость, которые он приберегал для сказаний, и Сэм не заметил бы в нем надломленности, если бы за дни и ночи их одинокого плавания не изучил голос Маглора досконально. — Битва завершилась, — начал он, — победой над Великим Врагом. Победоносные воинства Амана стояли лагерем среди руин, что остались от земель, которые мы некогда любили. Мою память заволокла тьма; к тому времени я годами не видел красок, не вдыхал чистого воздуха, не слышал ни звука музыки, ни песен, ни даже просто дружеского голоса. Клятва выжгла все без остатка. Я не мог вспомнить лиц своих детей, своих павших братьев. Осталась лишь тяжесть того, что мы были обязаны совершить. Нас осталось лишь двое, и наша война еще не была окончена. Я не стану рассказывать о нашем последнем споре с братом, но в итоге мы вновь взялись за оружие и нанесли тайный удар по воинству нашей родины — врагам нашего великого Врага. Там, в самом сердце их лагеря, мы наконец добрались до Сильмарилей, величайшего творения нашего отца, которое другие извлекли из железной короны Врага. Нам не нужно было их искать. Они сияли в наших помыслах — свет, бившийся в нашем сознании, словно яркое солнце, что пробивается даже сквозь закрытые веки. Мы перебили стражу. Быть может, это тоже были те, кого мы когда-то знали. Я схватил Сильмарили прямо в ларце, где они хранились. Скрываться больше не было нужды: мы слышали, как по всему лагерю бьют тревогу, как собираются воины и обнажаются клинки. Мой брат так и не вложил меч в ножны и снова приготовился к бою, но теперь он держался свободно, и в его лице промелькнуло нечто, чего я не видел долгие годы, — облегчение. «Идем! — сказал он мне, пока я стоял с ларцом в руках. — Теперь мы оба будем биться одной рукой. Все кончено. Мы погибнем, исполнив свою клятву». Он откинул полог шатра, и мы вместе вышли наружу, готовые сражаться и готовые пасть. Но я знал — я понял это в тот самый миг, когда взял ларец, — что воинство Валинора не поднимет на нас руки, и знал почему. После стольких лет напрасных смертей гибель стражей была вдвойне напрасной. Им не нужно было удерживать Сильмарили силой. В этом не было нужды. Нас окружили. Повсюду полыхал огонь, во тьме вспыхивали факелы, мелькали лица, сверкали оружие и доспехи, стоял гул многих голосов, но ни одна рука не поднялась против нас. Воины расступились — не перед нами, а перед тем, кто был позади них. До этого мы стояли спина к спине, теперь же встали плечом к плечу и ожидали Вестника Валар. И тогда он предстал перед нами, воинственный и прекрасный. Он только что вышел из битвы с тьмой, и величие его почти не было скрыто: за ним тянулись шлейфы света, искрившиеся в задымленном воздухе. Взоры всего этого могучего войска были устремлены на него, но он смотрел лишь на нас. Он опустил одну сияющую руку, и вслед за этим жестом все воины вокруг опустили оружие. За его спиной путь был открыт — прочь из лагеря, в безымянные и разоренные земли за его пределами. Мой брат посмотрел ему в лицо, и, быть может, он прочел там его намерение — прощение столь же острое и беспощадное, как лезвие ножа. Он разжал ладонь, и его меч упал на землю, а затем он потянулся ко мне и моей ноше. «Не надо...» — вырвалось у меня, а может, это была лишь мысль, но она была напрасной, и я это знал. Я тоже бросил свое оружие и открыл ларец, в котором лежали священные самоцветы. Даже в том лишенном света месте они сияли: чистые, неугасимые, но такие далекие. Мой брат не произнес ни слова и сжал Сильмариль в руке. Он не издал ни звука, но я почувствовал, как дрожь пробежала по его телу и дыхание перехватило в груди. Тогда я взял второй камень, и этот самоцвет, не терпящий прикосновения к нечистому, обжег мою руку так же, как клятва жгла мои помыслы. — Полагаю, это было последнее, чего я боялся, — медленно произнес Маглор, — когда плоть подтвердила то, что дух знал и так. После этого страх и желание угасли разом… Но глаза моего брата были прикованы к глазам Вестника, и именно Вестник первым опустил взгляд. Мы вышли из лагеря. Никто нас не остановил. Никто не проронил ни слова. Мы подошли к черте, где слова бессильны, и не оставалось ничего, кроме бегства. И пусть мы бежали, гонимые болью, от которой нельзя было уйти, мы не могли передвигаться быстро. Война разорвала на части саму землю. Я не мог точно сказать, где мы находились или руины какой страны лежали перед нами. Там больше ничего не росло; почва под ногами превратилась в грязь, пепел и едкую, острую пыль. Воздух стал густым от дыма и удушливым от испарений. Повсюду зияли огромные разрывы в земной тверди, обнажая грубый древний камень. Одни были заполнены водой, другие — огнем, и время от времени земля содрогалась и стонала. Было трудно удержаться на ногах. В этом описании Сэм видел нечто неприятно знакомое. Лодка покачивалась под ними. — И все это ради той клятвы, что вы дали? — спросил он. — Почему же вы не... Ну, конечно, теперь-то какой прок об этом спрашивать, ведь это было так давно, даже для вас. Что сделано, то сделано, и назад не воротишь, остается только жить с этим, как говаривал мой старик. И я знаю, что нарушить обещание — дело прескверное; для вас, видать, еще хуже, чем для нашего брата. Но ведь наверняка было бы куда меньшим злом нарушить ее и рискнуть встретить последствия, чем то, что вышло, когда вы ее исполнили! Маглор едва не рассмеялся. — Может, я говорю глупости по незнанию, — сказал Сэм, — и, если так, прошу прощения. — Не по незнанию, — отозвался Маглор, — и ты не первый, кто задает этот вопрос. Клятва была нашей, мы сами создали ее и сами выбрали, хотя в каком-то смысле это был последний выбор, который нам в действительности довелось совершить. То была клятва нашего отца, — добавил он, — но я помогал ему составлять ее. Сэм в изумлении уставился на него. — По правде говоря, в тех страшных словах не было ничего, добавленного мной лично, но давным-давно в погруженном во тьму Тирионе отец призвал меня, дабы я выслушал клятву, которую он вознамерился принести перед нашим народом, и помог ему сделать так, чтобы красота и сила слов воплотили его замысел. «Слова, Канафинвэ, — сказал он, — слова, мой наделенный силой голоса сын, от которых содрогнутся боги. Слова, что сильнее мира; такие, что запечатлеют нашу волю в небесах и укоренят ее в недрах земли, дабы небеса могли пасть и земля рассыпаться прахом, но наша клятва — устояла». И вот мы поклялись поставить свое право превыше всяких страхов, сил или любых уз, а в случае неудачи — призвали на себя кару, привести в исполнение которую не властны даже сами Валар. Мы обрекли себя на Вечную Тьму. Мы связали себя Единым, чье имя нельзя произносить, Тем, кто слышит, но не говорит, живым пламенем в сердце слова, первоосновой и истоком самой речи. Прекрасной и ужасной казалась мне тогда эта клятва, и прекрасными, ужасными словами мы запечатлели свою волю в мире. И все же те самые слова погубили нашу волю. В озаренном факелами мраке Тириона мы и помыслить не могли, что поднимем мечи на матерей и детей, что будем преследовать не Моргота, а его врагов, что станем убивать свой собственный народ: сперва от отчаяния, затем в гневе, после — с жестокостью, и под конец — украдкой. И все равно в итоге Клятва привела нас именно к этому. В ужасе и сердечной тоске мы — по крайней мере, некоторые из нас — отреклись бы от нее, если бы могли, даже ценой Вечной Тьмы. Но наша воля покинула нас, и мы не могли призвать ее обратно: она была вплетена в саму ткань мироздания. — И так мы вернули то, на что притязали столь давно, — продолжал он, возвращаясь к своему рассказу. — И эти притязания были отвергнуты самими самоцветами, которые, быть может, единственные во всем мире обладали правом и силой их отвергнуть. Давным-давно Владычица Звезд освятила их, связав их — как мы потом связали себя — с тем, что пребывает за пределами досягаемости всего сущего в этом мире. Тот свет был священным, и его нельзя было осквернить. А потому вся тьма наших деяний, совершенных ради них, не могла затмить их живое сияние. Напротив — в этом свете угасали мы сами. Мука исполненной клятвы оказалась, в конечном счете, страшнее муки клятвы неисполненной; эта боль была столь же многоликой и почти столь же прекрасной, как и породивший ее свет. Она дробила и опаляла, терзала и бичевала, выжигала нас дотла и разрывала на части, и, будь это в нашей власти, мы бы наверняка умерли от нее. Она была невыносима, и потому мы не несли ее, а были ею ведомы. Мы бежали, спотыкаясь, гонимые светом во тьму, и все же не могли ее избежать. — Ради всего святого! — не выдержал Сэм. — Почему вы просто не бросили эти проклятые штуковины? — Прошлое осталось позади, клятва — внутри нас, деяния наши — вокруг, а творения отца — наконец в руках. Мы не могли их вынести — и не могли отбросить. Я не знал, куда мы бежим. Куда нам вообще было бежать? Но мы бежали — из тьмы во тьму. Должно быть, прошло много времени. Не всходили ни солнце, ни луна, рассвет не мог пробиться сквозь тучи и плотную завесу дыма от разрушений, принесенных войной, не были видны за этим пологом и звезды. Сильный подземный толчок швырнул нас обоих на землю. Раздался грохот движущихся камней, скрежет раскалывающихся скал, и земля перед нами разверзлась огромной пропастью. Вверх повалили удушливые клубы пыли, подсвеченные огнем из глубин. Я не поднялся. Где-то отдаленно в сознании мелькнула мысль: быть может, земля поглотит нас или горы рухнут сверху, положив всему конец. Но я знал, что надежда тщетна, над нами тяготел Рок, и нам не стоило ждать милости от случая. Так я и лежал на истерзанной земле там, где упал. Я не видел смысла вставать. И уже тогда я знал, что больше никогда не смогу владеть своей рукой. Но мой брат поднялся на ноги — медленно, словно неся непосильную ношу. Он стоял там, во тьме, и рука его горела; мои мысли унеслись в прошлое, к отцу в его смертный час, к тому гибельному свету под его кожей и пламени, что полыхало на его пальцах, когда через силу он говорил последние свои слова. Но мой брат смотрел на свою руку и видел, что она обожжена дотла и почернела от прикосновения этого священного света, и думал он в тот миг о ком-то другом. И тогда он запел. Он пел тихо, почти беззвучно. Но я расслышал слова, и даже в том средоточии тьмы и огня от них у меня заледенело сердце — ведь это была та самая песня, которую пел его друг, когда искал его, вопреки всякой надежде, во Вражеских землях. «Свет мира в нас излился, благодатный, Сокрытого огня правдивое зерцало, Мы голос наш возносим в песне благодатной, Сердца — надежде, что вовек не угасала…» Мне не хватало воздуха, чтобы петь, едва хватало сил, чтобы говорить, но он улыбнулся, и я увидел, что свет в его глазах окончательно угас, будто дух уже покинул его. Он смотрел на меня так, словно я был очень далеко, и я не знаю, узнавал ли он меня. «На самом деле надежды и не было, — тихо произнес он. — Никогда». И, быть может, он все же узнал меня, потому что быстро опустился на колени и поцеловал меня в лоб. На миг мне почудилось, что я снова вижу то лицо, что было мне так дорого до того, как Клятва превратила даже любовь в наших сердцах в горечь. Голос его совсем затих, но я видел, как шевелятся его губы: «Будь он враг или друг, будь он мерзок или чист…» Он выпрямился и пошел прочь, не оглядываясь. Перед нами не было ничего, кроме пропасти. Я видел свет Сильмариля, когда он поднял его, и его черный силуэт на фоне огненного зарева — и он исчез. Слов у меня больше не осталось: ни для памяти, ни для боли, ни для чего-либо еще. Внутри меня выгорала дотла сама клятва. Я не понимал, что́ я держу и даже кто именно это держит, но мне казалось, будто этот кто-то плачет. Спустя какое-то время я поднялся и побрел. Я весь пылал, но уходил прочь от огня. Я шел до тех пор, пока воздух над головой не стал чище под порывами западного ветра. Вокруг меня бушевала вода: море врывалось на сушу, омывая и очищая разоренную землю. Я мог бы остаться там, где был, и позволить морю поглотить меня, как оно поглощало истерзанную сушу. Но я не сделал этого. Я взобрался на самый высокий мыс, что смог отыскать, и смотрел, как вздымаются воды. Когда утес, на котором я стоял, стал скалистым берегом и волны начали лизать мои ступни, я в последний раз разжал ладонь и бросил Сильмариль в океан. Долгое время я бродил по тем новым берегам, и постепенно все начало возвращаться ко мне. Первой пришла скорбь, а следом — прикосновение воды и соленый запах воздуха. Потом я обнаружил, что могу вспомнить лица тех, кого потерял, и тех, кого убил. Со временем мир снова стал ясным для моих глаз, и в конце концов я вновь услышал музыку — музыку вод. И я им ответил. С тех пор я пою. Сэм глубоко вздохнул. — Что ж! — сказал он наконец. — Я рад, что в итоге все все-таки наладилось. — Все — что? — Ну, над вами больше нет той жуткой клятвы, что висела у вас над душой, верно? — Сэм снова наполнил его кружку водой. — И Великие Самоцветы все нашли свои надлежащие места, и вы пришли в себя, и теперь наконец возвращаетесь домой — посмотреть, нельзя ли все со всеми уладить. Маглор, казалось, по-настоящему лишился дара речи. — Уладить? — переспросил он тоном, совершенно не похожим на тот уверенный и звучный голос, каким он рассказывал свою историю. — Мы все выбрали гибель; мой брат выбрал ее окончательно и бесповоротно. Для него надежды так же мало, как и для моего отца, чьи гордыня и гнев будут преграждать ему путь к возвращению до тех пор, пока сам мир не исцелится. — Многое нужно преодолеть, чтобы вернуться, — продолжил Сэм, — но чем мы сейчас занимаемся, позвольте спросить, если не возвращением? И я знаю, что смерть для вашего народа — совсем не то же самое, что для нашего. Да я и сам однажды встречал одного, кто умер — погиб в битве с огненным демоном, верите ли, — и, кажется, хуже ему от этого не стало! Ну, двоих, — добавил он, поразмыслив, — но Гэндальф не в счет. Так почему бы вам снова не увидеться с братом, когда мы сойдем на берег в эльфийской стране за морем? — Должно быть, я угасаю сильнее, чем думал, — пробормотал Маглор в кружку, — если даже до тебя мне не удалось донести всю глубину той тьмы, которую мы на себя призвали. — Ну, не говорите так! Я знал тех, кого сильно изранила Тьма, изнутри и снаружи, если вы понимаете, что я имею в виду, и они отправились исцеляться от своих ран, и я собираюсь увидеть их снова. И я ни на миг не поверю, что вы слабее нас. Пока есть жизнь, есть надежда, как говорят у нас в Шире. А это — жизнь, — добавил он, обращаясь теперь скорее к воображаемым скептикам в Хоббитоне, — хоть за Океаном, хоть нет, будь то Последнее Плавание или какое другое!