Весенняя уборка

      

Слово за слово, и я узнал,

что племянника зовут Шнырек

и что родители его погибли

во время генеральной уборки.

Т. Янссон, «Мемуары Муми-папы»

      

Весна в том году нагрянула рано и энергично, как юрист на похороны. За пару дней снег обратился в грязную жижу, сквозь которую пробивались первые наглые ростки, а птицы орали свои весенние песенки с жаром, достойным рекламного бюро. Юлия Филифьонсен-Фредриксон им не верила. Окно в кухню с грохотом распахнулось. Юлия от неожиданности подпрыгнула на месте и выронила тарелку, которую с таким трудом отскоблила от маргарина и уже собралась вытирать. И вот тарелка разбилась об кафельный пол именно после того, как на нее было потрачено столько сил и мыла! А еще это была последняя тарелка для рыбы из большого сервиза! Остались только тарелки под мясные блюда, но они пылились без дела, поскольку семейный бюджет не выдержал бы даже курятины. И ладно бы в окно залезли воры — Юлия бы им в лицо заявила, что кроме нее в доме ничего ценного нет. Может, они бы забрали ее отсюда… Но нет, это любимый (чтоб ему пусто было) муж просунулся в кухню из сада и протянул охапку первоцветов — наверняка полную муравьев и прочих отвратительных ползучек! А Юлия только что вытерла столешницу под окном! — Весна, дорогая! — Этот бесполезный тип еще и улыбался! — Я пришел к тебе от мая, рассказать, что снег растаял, что… Поэт, называется… Он задумался, шевеля губами, и вдруг бросил цветочный мусор на столешницу, а сам побежал к двери, и дальше его топот поднялся по лестнице к себе в «рабочий» кабинет. Вот, опять его вдохновение настигло. А Юлия даже не успела высказать ему все, что думает о букетах, о тарелках, о мясных блюдах, о… За годы совместной жизни много чего можно высказать. Начиная с того, что Годрик Фредриксон оказался неправильным поэтом. Фрекен Юлия считала, что поэты — это зверушки, чьи стихи выходят многотомными сборниками в многотысячных тиражах. Что поэты работают по паре часов в день, а потом принимают по почте гонорары, отвечают на письма поклонников, ходят на светские мероприятия под лапку с красивыми женами (непременно с бриллиантовым ожерельем на шее). Что живут в двухэтажных домах у северного моря, а отдыхать ездят на двухэтажные виллы у южного моря. Что портреты этих поэтов висят на стенах школ и музеев и печатаются в газетах. И поэтому, когда на вечеринке у заклятой подруги Гафсочки Юлию представили двум братьям-стуртассам Фредриксонам, сообщив, что старший — изобретатель, а младший — поэт, она навострила уши (в переносном смысле, конечно же) и решила познакомиться поближе с обоими. Но Фредрик был громоздок, от него пахло химией, а от его рассказов про ремни ГРМ (что бы это ни значило) Юлию со страшной силой клонило в сон. Зато Годрик… Его стихи она тоже плохо понимала, но зачем понимать поэзию? Это ведь просто красивые слова! А подбирать слова он умел, как настоящий ювелир: через пять минут беседы он заявил, что глаза Юлии подобны Полярной звезде, а стан посрамит античную статую. И проводил ее до дома, и на следующее утро постучался в окно ее комнаты, чтобы вручить букетик фиалок, на втором свидании признался ей в любви, а на третьем позвал замуж. У него были изящные пальцы и страшно романтичная прическа, скрывавшая страшно неромантичные стуртассовские висячие уши. В смокинге он бы смотрелся великолепно. И Юлия приняла его предложение. И вот, много лет спустя, она подметает осколки от тарелки из сервиза, подаренного ее тетушкой на свадьбу. При первом же применении сервиза Годрик умудрился разбить соусник, но заявил, что посуда бьется к удаче, и это немного утешило Юлию. Преждевременно. Сколько ни билось тарелок и чашек после, удачи это не принесло. Поэт ей попался неправильный. Его нигде не печатали, поэтому денег у него никогда не было, как и желания найти нормальную работу, а стихоплетством заниматься на досуге. Нет, у него, видите ли, призвание. Сама жена его вдохновляла, а ее личный пример (Юлия брала разовые подработки машинисткой) — нет. И знакомства с богемой он не водил, коллег по цеху считал подражателями, графоманами, а когда Юлия ставила ему в пример нормальных, популярных поэтов, Годрик презрительно называл их бездарными, продажными ремесленниками. Если же Юлия жаловалась на отсутствие светской жизни, он брал ее за руку, смотрел проникновенно в глаза, совсем как в первую встречу, и отвечал, что ему никто не нужен, кроме нее, моря, неба, весны… Но хотя бы он поддерживал отношения со своим братом, от которого изредка перепадала помощь. Материальная. Механик все-таки более востребован, чем поэт. Но сейчас Фредрик был в дальнем плавании, механиком на пароходе, и Юлия выкручивалась как могла. Сегодня она планировала рыбу на обед. Только филифьонка сумеет сделать обед на трех персон из одного окунька, двух яиц и пригоршни сухих хлебных корок. Только филифьонка может поддерживать чистоту и порядок даже в таком доме. Да, он просторнее, чем мансарда, которую семейство снимало до того, но при этом дешевле — потому что это не дом, а руины на отшибе! Зато рядом с морем. Всего сто ярдов — пятьдесят по горизонтали и пятьдесят по вертикали. И этот шум… Этот постоянный шум прибоя кого угодно сведет с ума! Как будто что-то непрерывно спускает воду в унитазе. Первое время Юлия постоянно пугалась, что это так и есть, и неслась проверять — вдруг это действительно сын балуется и тратит драгоценную воду, которую ей потом качать ручным насосом! Зато Годрик доволен. Ему, видите ли, для вдохновения нужен кабинет на втором этаже с видом на море! Его воодушевляет звук волн! Он слышит симфонию моря в этих звуках! Даже назвал сборник своих стихов (единственный и неизданный) «Морской оркестр». — Мама! Смотри! Я нашел! Юлия подпрыгнула от неожиданности и чуть не опрокинула ведро с грязной водой. А ведь она только что отдраила полы на первом этаже и даже чуть успокоилась от вида чистоты!.. Но сын, весь в отца, явился в самый неподходящий момент, когда пол еще не просох. — Не входи! — крикнула она. Опять гадость какую-нибудь принес… И опять не послушался. Вбежал, спотыкаясь об углы, в кухню: мордочка в пыли, одежка тоже, длинные, как у стуртассов, пальцы ног оставляют грязные разводы на чистом полу (опять он босяком!), в перемазанных в земле ладонях — дохлая жаба. Юлия невольно взвизгнула, отпрянула — и таки уронила ведро. — Уйди! — В сердцах воскликнула она, хватаясь мокрой лапкой за сердце. — Ох, ты меня в могилу сведешь однажды! Сын попятился, извиняясь ежесекундно, скуксился — и вот уже слезы и сопли текут в три ручья. Но по-прежнему прижимает мерзкую жабу к груди, пачкая рубашку. Опять стирать!.. Еще одно разочарование. Ничего, чем можно гордиться перед соседями и родными. Ни аккуратной мордочки филифьонок, ни чистоплотности, ни абсолютного послушания. Носится бесцельно и беспорядочно, всё роняет и пачкает. И хотя в документах о рождении он записан как Родрик, Юлия чаще звала его «Несчастье ты мое», а счастливый папаша — Шнырьком. И уши огромные и висячие, кудлатые, как у беспородной собаки, и вечно сопливый несуразный нос, и вечно оторванные пуговицы. И всем игрушкам предпочитает пуговицы, шестеренки и прочие грязные мелочи, которыми набиты его карманы. Никакого интереса к играм со сверстниками, к книжкам, учебе, полезной деятельности. Весь в отца. И отец хорош — ни покормить ребенка, ни отмыть, ни присмотреть. Так, раз в день поднимет сына на руки, произнесет что-нибудь пафосное, вроде «О мой наследник, выше будь меня!»… И всё. Оба как будто не слышат ее. — Я похороню ее в море? — Родрик-Шнырек всхлипнул, чуть успокоившись. — Не смей! Там обрыв, разобьешься! Выкинь за забор! Пришлось ей взять несчастье свое за руку, отвести до калитки и заставить расстаться с падалью. Маленький садик вокруг стоял бесстыдно голый; ни снег, ни листья и трава не закрывали его убожества. Юлия вздохнула с облегчением, вернувшись в дом, отмыть и переодеть сына. А чтобы он хотя бы до обеда остался относительно чистым, Юлия строго-настрого велела ему не выходить из детской комнаты. Теперь надо было срочно домыть полы и вытереть пыль наверху, перетрясти постельное белье и зимнюю одежду, пересыпать нафталином… А еще обед делать, а сначала убрать бардак на кухне!.. В общем, искры все еще сыпались с Юлии, когда она с совком, веником и мокрыми тряпками добралась до кабинета мужа на втором этаже. Облезлая каморка без штор, стол и стул, кипы чистой и исписанной бумаги прямо на полу. За окнами еле начавшие зеленеть ветви, опасное, непредсказуемое море, замусоренное грязно-серыми тучами небо. Годрик сидел, уставясь в окно, и скомканные листы валялись где угодно, кроме мусорной корзины. Нет, в корзине виднелся один комок, только почти чистый, лишь с одного бока что-то вроде печати. Почтовый штемпель? Юлия извлекла смятый конверт. «Издательство Хемульсберг и Ко». Что было внутри, можно даже не гадать. Очередной отказ. — Они ничего не понимают в современном искусстве! — не оборачиваясь, раздраженно воскликнул Годрик. — Думают, что поэзия закончила развитие в восемнадцатом веке! Обычно Юлия не вмешивалась в его монологи об искусстве, но сегодня дохлая жаба ее добила. — Дорогой, не могут же абсолютно все редакторы ошибаться — они-то знают, что нравится читать людям! — Могут! И ошибаются! И большинство читателей ошибаются тоже! — Как они могут ошибаться, когда они платят? И есть же другие поэты, которых публикуют! Или… или взять тех, кто пишет тексты для популярных песен — почему ты не можешь написать хорошую, веселую песню? — Милая, я поэт, а не ремесленник или халтурщик, — простонал он и снова уставился в окно, пока Юлия подбирала черновики, изредка расправляла листы, читала. «Море! Оркестр несмолкающий, что играет симфонию для всех и никого, тысячу лет одну и ту же мелодию, каждый миг разную. Волны бегут на поклон к берегу, сами себе аплодируют, а дирижер…» Ну вот, опять море, опять заумь. Нет чтобы про любовь и в рифму… «Звезды-глаза то пялятся, то подмигивают. Кометы проносятся с присвистом по эклиптике…» Вроде красивые слова, и слушать их на балконе во время вечеринки, попивая пунш, очень приятно. Но вся экзотика и таинственность выветривается, если не помнишь, когда последний раз пила пунш или ходила на вечеринки. О, нет, ее изредка звали старые знакомые, но Юлия ссылалась на страшную занятость — не могла же она прийти к Гафсочке в старом платье, штопаных чулках и без перчаток!. Хм, а этот лист не скомкан. Наверно, его просто сдуло сквозняком со стола, но в таком бардаке разве можно что-то заметить? «О, ты! Апогей красоты! Ты снизошла со звезды, и небесного лика черты так чисты, так святы, что я падаю ниц. Но движеньем ресниц воскресишь, о Джульетта моя. Ю-ли-я…» Ох, Годрик… На глаза Юлии навернулись слезы, совсем как иногда в юности, в самом начале их знакомства. Но теперь это были другие слезы: горькие, пополам со скрежетом зубовным. Годрик, он любил не ее! Он поклонялся некому апогею красоты и совсем не обращал внимания на настоящую Юлию — ту, которая уже года три не ела шоколада, которая целыми днями сражалась за эту самую чистоту с ордами пыли, грязи, объедков… У которой не осталось целых чулок. А надеть вместо чулок исписанный лист бумаги не получится. Мусор. Целая комната бесполезного мусора. Ну что ж, Юлии не привыкать превращать бардак в порядок. В злобном молчании она распахнуло окно с видом на проклятое бесполезное море, сгребла со стола стопку потрепанных в долгих скитаниях по издательствам листов с каллиграфически выписанной титульной страницей («Морской оркестр» Г. Фредриксон.) и выбросила наружу. Весенний ветер подхватил эти запоздалые снежные хлопья и понес в сторону моря. — Моя рукопись! Наконец-то великого поэта проняло. Сейчас он обернется, прозреет, увидит (а главное — услышит!) свою жену. Настоящую, не составленную из слов! Поймет, до чего ее довел… Со сдавленным криком Годрик бросился прочь из комнаты. Шаги его загрохотали по лестнице, хлопнула входная дверь, и тотчас Юлия увидела, как он мечется по саду, подбирая листы, словно манну небесную. Но сегодня ветер был с Юлией заодно и старательно выметал мусор прочь из сада, к морю. А она все стояла у окна, глядя на разлетающиеся листы. Пожалуй, они походили на чаек, если прищуриться. Ну и ладно. Весеннюю уборку она все равно закончит, даже если земля разверзнется. Пол сам себя не отскребет. Обед сам себя не приготовит. Ребенок сам себя не… Нет, думать о ребенке у нее уже сил не было. Она и не стала думать. Домыла полы, приготовила обед, заставила сына съесть свою порцию, не дожидаясь отца, пока еда не остыла — потому что Годрик все еще гонялся за мусором. Ну что ж, если ему стихи успешно заменяют хлеб, то, может, и не стоит его больше кормить? — Ешь над столом! — вся на нервах прикрикнула она на «несчастье свое». — Нельзя переводить еду впустую!.. Держи ложку крепко! Ты смерти моей хочешь, да? Всё? А что надо сказать после еды? — Спасибо, мамочка. Прости, мамочка, — пискнул этот Шнырек и хотя бы без напоминаний юркнул в свою комнату, а Юлия занялась стиркой. Уже смеркалось, а Годрик так и не возвращался. Может, ушел к воображаемой Юлии, которая не жалуется на безденежье, не пилит его, а только блистает словно звезда в ночи? Ну и пусть. Меньше ртов кормить. Она даже позволила себе помечтать, как прекрасно заживет одна, как будет… …кормить и мыть сына, ходить на службу машинисткой, драить этот пыльный, разваливающийся дом, терпеть вечный шум моря, скрываться от знакомых, и никто даже не скажет ей, как она прекрасна? Потому что кто станет говорить комплименты замужней даме с ребенком. Юлия посмотрела на свою нижнюю юбку, трепещущую на бельевой веревке во дворе. В сумерках не видно, что у юбки истрепался подол и ткань пожелтела. В сумерках юбка похожа на белый лист бумаги, который тоже хочет улететь далеко-далеко, но прищепки держат его надежно. В странном оцепенении Юлия подошла к веревке. Медленно отцепила прищепки. Следующий порыв ветра вцепился зубами в дырявый подол, как шальной пес, сорвал юбку с веревки, потащил в кусты жимолости за забором. И вот изношенная тряпка летит так легко и свободно, будто всю свою жалкую жизнь ждала этого момента. Юлия провожала ее взглядом, пока юбка не исчезла за кустами. Потом посмотрела на свои лапки, красные от стирки, на изношенные, пожелтевшие манжеты. Ветер не стихал. Так может, ей тоже?.. Как подхваченная ветром, она бросилась в спальню, вытащила из-под супружеской кровати чемодан, распахнула… и с истерическим смешком закрыла обратно. Стоит ли тащить тяжеленный чемодан, у которого вот-вот оторвется ручка, если в него нечего положить, кроме груды рванья? А документы, ложка с вилкой, зубная щетка и остатки денег от своего аванса поместятся и в дамскую сумочку. Так даже лучше. Легче. Юлия надела более-менее приличную пару колготок поверх тех чулок, что были на ней, надела кофточку, где меньше всего затяжек, и плащ. И шляпку с вуалью. А обручальное кольцо, наоборот, сняла (но тоже сложила в сумочку). Дом сразу стал чужим, стоило ей подумать, что больше не придется вытирать эти перила, полки и подоконники, мыть эти скрипучие полы. Легкими шагами она прошлась по дому, разглядывая вещи: что еще можно взять, что не станет обузой? В комнате сына она замерла. Ребенок спал, свернувшись калачиком на полу. Он казался совсем маленьким, как раз по размеру сумочки… Нет, это только казалось. Юлия прекрасно знала, какой он тяжелый. Как любая домашняя работа. Пыльный, несуразный — Шнырек, одним словом. Ничего от матери в нем не было. Так же тихо она вышла — из комнаты, из дома, из сада. Вольной тенью, навстречу ветру, зашагала к железнодорожной станции. Вечерняя темнота скрыла ее от соседей. Никто не заметил ее исчезновения, даже дежурный по платформе.

***

Констебль Булкинс отер пот со лба. Как прекрасно начиналось весеннее утро: солнышко припекало, птички пели, ничего в его подведомственном сонном пригороде не должно было произойти, ведь дачники (а с ними и мелкие воришки) еще не понаехали… А тут это. С утра объявились перепуганные рыбаки, сказали, что увидели тело у скал. Нет чтоб сразу и выловить труп, так нет, им страшно, видите ли! А констеблю не страшно спускаться на веревке с отвесной скалы в отлив?! Ну хоть труп был настоящий, и окрестные всеведущие женщины опознали в нем безработного поэта, проживающего с женой и ребенком неподалеку. Ну, тогда понятно — весеннее обострение у творческой личности, а констебль теперь должен сообщать о несчастье семье… Но на стук в дверь обветшалого двухэтажного дома никто не вышел, хотя во дворе сушилось белье, а окна были распахнуты, и из окон еле доносился детский плач. Констебль пригорюнился. Он, хоть убей, не помнил, как правильно оформляется проникновение должностного лица в дом без согласия хозяев ввиду чрезвычайных обстоятельств. И к тому же, ну, не то чтобы постарел или потолстел… просто стал тяжеловат для лазания через окна. А за штакетником столпились соседи и следили за ним. Полицейскому нельзя ударить в весеннюю грязь лицом! По счастью, входная дверь оказалась открыта. И источник плача нашелся быстро: в крохотной комнатушке, почти подвале, прямо на полу сидел и хныкал маленький, замызганный стуртасс. При виде полицейского он разревелся в голос. Пришлось долго гладить его по голове и успокаивать, чтобы он смог ответить, где его мама. — Она умерла! — еле разобрал сквозь сдавленные рыдания констебль. — Простите, я был плохой, я… свел ее в могилу!.. Вы меня заберете, да? Час от часу не легче. Но ничего конкретного от него добиться не удалось. Надо бы позвать кого из женщин за оградой, чтобы позаботились о ребенке, покормили, или что там положено делать с маленькими детьми. Но сначала — осмотреть место происшествия. Ну что ж. Констебль Булкинс кивал сам себе. А он совсем не дурак, оказывается! Все находки выстраивались одна к одной, как слова в кроссворде. Рассказы соседей, что супруги часто и громко ссорились — вернее, жена чаще кричала на мужа, но и он иногда повышал голос. Осколки фарфора в мусорном ведре — очередная ссора, к гадалке не ходи. Бедность во всем, от стен до посуды. Да еще раскрытый чемодан в спальне, разбросанные по кустам бумажки и женское белье — картина маслом. Жене надоела такая жизнь, жена хотела уйти, а муж, как человек творческий, нервный, вспылил, замахнулся, убил ее ненароком. Потом очнулся, испугался, уничтожил следы и тело, потом пожалел о содеянном и сам бросился в море. Можно начать подбирать в голове слова для отчета. Инспектор будет впечатлен. Может, даже премию выдаст. Вот только… Мальчонка, с ним-то как? Втемяшил себе в голову, что это он виноват, и как его разубедить, когда дядя полицейский его и впрямь заберет? По протоколу положено передать несовершеннолетнего в службу опеки в городе, выяснить, где родственники супругов. Соседи говорят, у поэта есть брат, заходил иногда, даже один раз по дороге трансформаторную подстанцию поселка починил. Но все равно надо бы сказать ребенку, что ни в чем он не виноват, что… А что? Это задачка посложнее отчета. Ну пусть… ветром их унесло. Или пропали без вести в ходе генеральной уборки.