Монастырь имени …

Но вот пропажу Куникудзуши заметил игумен, конечно, он догадливый и сразу понял куда тот пропал. Так что увидев его на следующий день из окна – усмехнулся. – Так-так.. Вот ты где, паршивец. Я смотрю, ты осмелел? Мужчина усмехнулся ведь увидел, как тот заплетает косы, стоя перед зеркалом. Он подошёл, схватив за косички и оттянул волосы назад, сверкая глазами, а вот юноша громко мыкнул и насупил брови. – Я смотрю, прошлый урок ты быстро забыл? Так я напомню, не переживай. Дотторе занёс руку для удара, но его неожиданно оттолкнули. Игумен пришёл в ярость и смахнул горшок с ирисом на пол, который подарил Бедо, и то разбилось. – Нет..! – рука потянулась к цветку, но его действие оборвали. –Хватит. Подойдя к юноше, он схватил того за горло, сжимая и перекрывая путь к кислороду. Юноша схватился за его руку, кряхтя, пытаясь убрать от шеи вдохнуть воздух, который стремительно покидал тело. – Либо ты сейчас добровольно ложишься на живот и поднимаешь свою задницу, либо я тебя изобью до потери сознания и всё равно возьму то, что я желаю... – хватка чуть ослабла. Как же Зуши ненавидел этого мужчину, он бы хотел никогда не попадать в монастырь, уж лучше бы он был бродяжкой и скитался по городу, чем каждую неделю терпеть унижения, противные слова и омерзительные руки на своем теле. Все же когда Дотторе чуть ослабил хватку, Кунику отцепил его руки, вдыхая долгожданный кислород. Хотелось плакать, он сжал простынь под руками, смотря на священника в отчаянии. Куникудзуши, конечно, не хотелось подчиняться, сколько это могло продолжаться? Но если его побьют, значит он будет валяться в постели ещё дня два точно без сил пошевелиться, а если он будет хромать и Альбедо заметит? Юноша не желал, чтобы он знал об этом. Хотя иногда очень хотелось рассказать, пожаловаться и поплакать в плечо, услышать слова утешения. Кунику стиснув зубы, произносил проклятья про себя, хотелось взвыть, но он подчинился, лег на живот, стискивая в руках подушку и утыкаясь в нее лицом, стараясь не расплакаться и как ему приказали, немного поднимая бедра. А Дотторе же одобрительно улыбнулся и погладил по бедру. –Умница. Мужчина взял своё и провёл время с юношей около двух или же трёх часов. Он никогда не бывал нежным, а его касания, замаскированные под мягкость, резко контрастировали то, какими руками он делал это. Они были крепкие и сильные, явно не подходящие для мягкости и нежности, полная противоположность рукам Альбедо. На протяжении этих часов его темп был грубым и быстрым. Какой бы поза не была, мужчина задавал темп с жестокостью и грубостью, не жалея тела юноши. Он использовал сегодня, как в некоторые другие дни, всё, что «предлагал» Куникудзуши. Всё же, Дотторе считал, что рот может превратиться в более полезную вещь, если уж оттуда не вылетает молитва. Последней позой стала классическая. Мужчина подумал, что лучше дать своему милому послушнику отдых, потому позволил провести последние минуты их общей страсти на спине для отдыха. Дотторе нравилось любоваться таким лицом Куникудзуши: заплаканным и беззащитным, красным, ведь он не давал передышек, заставляя задыхаться в этой мириаде не только стонов, но и разных хлюпающих, влажных звуков. Вероятно, будь Куникудзуши в более сознательном положении и, даже возможно, смотря со стороны, его бы желудок перевернулся или же свернулся. – Ну-ка... Взгляни на меня, – он наклонился, хватая юношу за лицо. – открой-ка ротик, дай мне рассмотреть твои зубы и тот язык, который может кидать мне в лицо отказы. На последних секундах Дотторе вовсе перестал сдерживаться, будто пытаясь ворваться в Куникудзуши глубже, таким образом он указывал ему его место. Наконец, всё было окончено, и он отошёл, одеваясь и поправляя одежду. Он полюбовался своей работой, видя на бёдрах, ягодицах и груди красные следы, а кроме того, синяки от того, что Дотторе крепко сжимал бёдра, запястья или ляжки.  – Помни всегда, кто ты и чей ты. Если уж не хочешь быть грешником и тебе не нравится это название, могу называть тебя более подходящим словом, – улыбнулся. – посмотри на себя. Ты в полном бардаке. Дотторе ушёл, но вернулся тут же, кидая рядом новую одежду. – Уж прости, что немного порвал твою. Но ты всё же решил оставить попытки сопротивления. Отдыхай. Наконец-то, он точно покинул комнату. Куникудзуши каждый раз же думал, что он не выдержит в какой-то момент и просто умрет, задохнется, отключится и больше не проснется, никогда. Это ли не искреннее желание в такие моменты? Наверное, да, но его держал на этом свете один человек, с доброй улыбкой, красивыми глазами и мягким, чарующим голосом.  Тело дрожало от боли, оно горело от губ, а меж ягодиц было такое чувство, что там либо что-то лопнет, либо кто-то водит лезвием по тонкой кожи. Кровать мокрая, потная, противная до ужаса. Юноша лишь отвернулся на другой бок из последних сил, когда Дотторе уходил, Зуши пытался прийти в себя, сил не было даже плакать, не то, чтобы одеться, умыться и поменять постельное белье. Так он и заснул в пучине кошмара и бардака.  Когда взошло солнце, то Куникудзуши проснулся и силами соскреб свою ношу с кровати, смотря на себя он ужаснулся: укусы, синяки, засосы. Казалось его сейчас вырвет от этой картины. Поясница ныла, голова болела, а лицо было опухшим от слез. Просидев с пустой головой около пяти минут, юноша умылся, привел себя в порядок и переоделся, распуская косы. Постельное белье теперь было чистым, в комнате не царил хаос. Зуши же взял цветок, выходя на улицу и пересаживая его в саду, надеясь, что он выживет. Ему не хотелось видеть сейчас никого, даже Альбедо, ведь появись он тут, то точно бы расплакался. Но Бедо всё-таки приехал, ведь обещал ему пару дней назад. Хоть тот и ехал, чтобы нарисовать картину, но теперь парень был тут ради Куникудзуши, ему очень нравилось проводить с юношей время, разговаривать, да даже просто сидеть рядышком и молчать. Приехав, Альбедо принёс вещи на лавочку и заметил Куникудзуши, подходя и присаживаясь рядом. - Кунику, – Мягко и нежно улыбнулся. Альбедо взглянул на его руки, но выражение лица помрачнело, взгляд зацепился за синяк на запястье. После глаза поднялись к лицу, но Зуши отвернул его от встревоженного взгляда, ведь ему было не по себе, стыдно и неловко. Казаться слабым и беспомощным он, конечно, уже за эти года привык, но перед художником... Хотелось делить с ним только радостные моменты. – Куникудзуши.. – рука аккуратно взяла за подбородок и довольно медленно повернула лицо к своим глазам. – Посмотри на меня... Взгляду Альбедо открылся вид на припухшие глаза, да и само выражение лица, которое сложно было назвать просто грустным. – Что случилось? Бедо бережно взял его за руку, которая была в грязи и поднялся с ним, притягивая к себе и заключая вобъятия. Вновь этот контраст с Дотторе. Он не любил, когда руки Куникудзуши были в грязи, а Альбедо же не был против, если его белую рубашку испачкают. – Я вижу, что ничего хорошего... – М.. Но вот Куникудзуши не смог сказать и слова, тот лишь спрятал свое личико в белой рубашке и заплакал, руки тут же сжали ткань, оставляя на ней следы грязи от земли. Альбедо же не на шутку запереживал, конечно, он тут же обнял его крепче и стал поглаживать спину, давая ему время собраться с мыслями. – Ничего страшного... М, я просто упал... Самая банальная ложь сорвалась с его уст из-за чего старший лишь охнул, поджимая губы. – Точно? Зуши, тебя никто не обижает? – все же он решил уточнить, показать своими словами, что ему можно рассказать, довериться. – Мг... Точно... – всхлипывая и шмыгая шептал юноша. – Прости, я испачкал твою рубашку... – он одернул свои руки от ткани, но так и остался стоять, прижимаясь к теплу. – И что?.. Это просто одежда, – слегка отстранившись, тот взглянул ему в глазки. – я не боюсь замараться. Альбедо медленно поднял руку и пальцем, заботливо вытер мокрые дорожки от слез с мягких щечек, а на лице возникла теплая, но грустная улыбка. Куникудзуши так и не рассказал о происходящем, о всем том, что с ним творилось каждую неделю по несколько раз. Альбедо же, конечно, заподозрил, что-то не ладное, но до правды докопаться не смог. Да и честно, у него такой фантазии даже нет, чтобы представить, что-то подобное.