Анатомия нелепости

Центральная больница Сеула — это место, где ежедневно вершатся судьбы, спасаются жизни и… где уровень абсурда порой превышает все допустимые медицинские нормы. Хван Йеджи, лучший травматолог отделения, стояла у окна ординаторской, прижимая к виску ледяную банку кофе. Ее жизнь в последние сутки напоминала плохо написанную дораму. Знаете, из тех, что крутят по телевизору в три часа дня, когда у сценаристов заканчивается фантазия, и они вбрасывают в сюжет измену в самом неподходящем месте. Анатомия одного предательства Ее отношения с Ан Хосоком длились два года. Два года стабильности, совместных ужинов и разговоров о праве и костях. Хосок был «идеальным» альфой — статусным адвокатом, который всегда гладко брился и носил костюмы-тройки. Но вчера Йеджи зашла в сестринскую, чтобы забрать забытый фонендоскоп, и обнаружила, что её «идеальный» адвокат проводит очень тщательный юридический инструктаж одной из медсестер. На кушетке. В горизонтальном положении. — Это было… технически некомпетентно, — пробормотала Йеджи, вспоминая испуганное лицо Хосока. Она даже не плакала. Она просто чувствовала колоссальную усталость и желание вправить кому-нибудь челюсть. Желательно — бывшему. — Что именно было некомпетентно? — раздался за спиной голос, от которого у Йеджи непроизвольно дернулся глаз. Гениальный тормоз в белом халате В дверях стояла Шин Рюджин. Звезда нейрохирургии. Человек, способный провести сложнейшую операцию на открытом мозге, используя лишь скальпель и божью помощь, но при этом неспособный связать два слова, если дело касалось Хван Йеджи. Рюджин была альфой. Но не той альфой из любовных романов, которая врывается в комнату и заявляет свои права. Нет, Рюджин была «особым» видом. Она «бегала» за Йеджи уже пятый год. Первый год: Рюджин молча оставляла на столе Йеджи протеиновые батончики. Йеджи думала, что это гуманитарная помощь от фармкомпаний. Третий год: Рюджин попыталась пригласить её на свидание, но в последний момент запаниковала и вместо этого прочитала Йеджи пятнадцатиминутную лекцию о вреде неудобной обуви для позвоночника. Пятый год (текущий): Рюджин просто следовала за ней по коридорам с таким видом, будто она — преданный золотистый ретривер, который случайно закончил медвуз. Весь персонал больницы, от санитаров до генерального директора, делал ставки. В ординаторской висела табличка с тотализатором: «Когда Шин Рюджин наконец-то скажет что-то членораздельное?». Коэффициент на «Никогда» был самым низким. — Рюджин, ты что тут делаешь? У тебя нет операций? — Йеджи обернулась, сложив руки на груди. Рюджин замерла. Она была в синем хирургическом костюме, со взъерошенными волосами и этим своим фирменным взглядом «я вижу твою душу, но не знаю, как с ней поздороваться». Она подошла ближе, споткнулась о край ковра (гений нейрохирургии, напоминаю), восстановила равновесие и уставилась на Йеджи. — Я слышала, — выдавила Рюджин. Голос был хриплым. — Про адвоката. Про Хосока. — Новость разлетелась быстро, — фыркнула Йеджи. — Можешь поздравить меня с возвращением в клуб одиноких сердец. Рюджин открыла рот. Закрыла. Снова открыла. В её голове явно происходили вычислительные процессы мощностью в несколько суперкомпьютеров. Она должна была сказать: «Йеджи, я ждала этого момента пять лет. Ты достойна лучшего. Позволь мне стать этим лучшим». Вместо этого Рюджин выпалила: — У него плохая симметрия лица. И, скорее всего, предрасположенность к раннему облысению. Ты… э-э… хорошо, что ты его бросила. С точки зрения генетики — это успех. Йеджи закатила глаза так сильно, что едва не увидела собственный мозг. — Спасибо, Рюджин. Твоя поддержка как всегда… специфична. Роковой обет — Слушай меня внимательно, Шин, — Йеджи шагнула вперед, ткнув пальцем в грудь альфы. — Я официально заявляю: с меня хватит. Мужчин, женщин, альф, бет, даже аквариумных рыбок. Я ухожу в монастырь самопознания и работы. Никаких отношений. Как минимум год. Поняла? Рюджин сглотнула, глядя на палец Йеджи, касающийся её халата. В её глазах промелькнула паника, смешанная с обожанием. — Год? — переспросила она. — Прямо вот двенадцать месяцев? 365 дней? — Именно. Никто. Не. Пройдет. Это карантин, Рюджин. Любовный карантин. Йеджи развернулась и гордо вышла из ординаторской, чеканя шаг. Она чувствовала себя сильной и независимой. Она чувствовала, что наконец-то расставила все точки над «i». Рюджин осталась стоять на месте. Она медленно достала из кармана смартфон и открыла календарь. — Пять лет ждала… — прошептала она себе под нос, — один год погоды не сделает. Шесть — красивое число. Четное. Симметричное. Как её ключицы. Она прислонилась лбом к прохладной стене. — Шестой год пошел, Шин Рюджин. Соберись, тряпка. Ты нейрохирург или кто? Ты можешь вырезать опухоль из гипоталамуса, ты сможешь пережить год воздержания от признаний. В этот момент в ординаторскую заглянула медсестра Чхве Джису. — Ну что, Шин? Призналась? — Почти, — уныло ответила Рюджин. — Она объявила эмбарго на чувства. Я теперь в режиме ожидания. Снова. — Безнадежна, — вздохнула Джису. — С тебя сто вон в общую кассу. Ставка на «Рюджин струсит» снова сыграла. Год спустя. (Начало 6-го года «беготни») Йеджи входила в здание больницы, поправляя белый халат. За этот год она стала еще более виртуозным врачом, научилась игнорировать звонки бывшего и почти привыкла к тому, что тень по имени Рюджин всегда где-то рядом. Она подошла к лифту. Двери открылись, и оттуда вышла Рюджин. Она выглядела точно так же, как и год назад, разве что взгляд стал еще более… голодным? Нет, решительным. — Доброе утро, Йеджи-я, — сказала Рюджин. — Как спалось? Уровень мелатонина был в норме? Йеджи вздохнула. — Доброе утро, Рюджин. Год прошел. Ровно триста шестьдесят пять дней. — Я знаю, — Рюджин вдруг улыбнулась своей фирменной кривоватой ухмылкой, от которой у Йеджи где-то в районе желудка что-то подозрительно ёкнуло. — Шестой год официально открыт. И у меня для тебя есть… подарок. — Если это снова медицинский справочник по травмам таза, я тебя ударю, — предупредила Йеджи. — Нет, — Рюджин сделала шаг ближе, нарушая личное пространство. — Это приглашение на ужин. И я не приму отказ, потому что твой «карантин» закончился сегодня в 8:00 утра. Я проверяла по часам. Йеджи замерла. Она посмотрела на эту «тупоголовую гениальную тормознутую» альфу, которая терпеливо ждала её столько лет, и вдруг поняла: кажется, её головная боль только что перешла в хроническую стадию. И, возможно, ей это даже начинает нравиться. — В семь вечера, Рюджин, — бросила Йеджи, заходя в лифт. — И если ты опоздаешь хоть на секунду, я продлю карантин еще на пятилетку. Двери лифта закрылись, оставив Рюджин в коридоре. Весь персонал, затаивший дыхание за углом, взорвался аплодисментами. Рефлексы и инстинкты Когда они оказались в квартире, тишина коридора взорвалась звуками тяжелого дыхания и шорохом одежды. Йеджи, которая весь год строила из себя неприступную крепость, рассыпалась в одно мгновение. Рюджин, эта «тупоголовая» гениальная альфа, вдруг перестала быть тормозом. Как только её руки коснулись талии Йеджи, сработали инстинкты, которые она подавляла пять лет. Нейрохирургическая точность движений перекочевала в иную плоскость: её ладони уверенно оглаживали изгибы омеги, а губы находили самые чувствительные точки на шее, заставляя Йеджи буквально плавиться. — Рю... — выдохнула Йеджи, запрокидывая голову. Её пальцы вплелись в короткие волосы альфы, притягивая ту ближе. — Ты... ты всё это время... так могла? — Я пять лет тренировала выдержку, Йеджи-я, — пророкотала Рюджин прямо ей в ключицу. Голос её стал на октаву ниже, вибрируя в самой груди омеги. — Ты даже не представляешь, на что способен хирург, у которого отобрали право на ошибку. Анатомия страсти Йеджи чувствовала себя пациентом, которому ввели ударную дозу окситоцина. Рюджин действовала так, будто знала её тело наизусть — каждый нервный узел, каждую зону, которая отзывалась на малейшее прикосновение. Это было иронично: травматолог, которая привыкла собирать людей по частям, сейчас сама разваливалась на куски от восторга. Объятия Рюджин были стальными, но удивительно нежными. Она подхватила Йеджи, заставляя ту обвить ногами свою талию, и прижала к стене. Прохлада бетона против жара двух тел — контраст, от которого у омеги перехватило дыхание. — Тише, — шептала Рюджин, накрывая губами горящую кожу Йеджи, когда та издала первый, слишком громкий всхлип. — Соседи решат, что я провожу здесь полостную операцию без анестезии. Йеджи лишь сильнее вжалась в неё, пряча лицо в изгибе плеча Рюджин. Запах альфы — терпкий, с нотками стерильности и чего-то неуловимо лесного — заполнил легкие, вымывая из памяти все остатки здравого смысла. Куда делась та неловкая девушка из ординаторской? Перед ней была женщина, которая точно знала, чего хочет. И она хотела Йеджи. — Ты невыносима, — пробормотала Йеджи, кусая губу, чтобы сдержать очередной стон, который рвался наружу. — Почему... почему ты ждала так долго? Рюджин на секунду отстранилась, глядя ей прямо в глаза. В этом взгляде не было и следа «тормоза». Там была такая глубина и такая искренняя, почти болезненная преданность, что у Йеджи на миг замерло сердце. — Потому что я хотела, чтобы ты увидела во мне не просто коллегу и не временное утешение после адвоката, — честно ответила Рюджин, проводя большим пальцем по припухшей губе Йеджи. — Я хотела быть той, на ком твои поиски закончатся. И в этот момент Йеджи поняла: её «карантин» не просто закончился. Он привел её к самому правильному диагнозу в её жизни. Утро в Центральной больнице Сеула всегда начиналось с запаха пережаренного кофе и бодрого лязга каталок. Но это утро было особенным. Атмосфера в отделении была настолько наэлектризованной, что даже дефибрилляторы в реанимации, казалось, заряжались сами собой. 08:15 — Явление омеги Хван Йеджи вошла в здание через главный вход. Она шла своей обычной уверенной походкой, но опытный глаз персонала подметил детали. Её халат был застегнут на все пуговицы (даже на ту самую верхнюю, которую она обычно игнорировала), а на шее, аккурат под воротником, красовался очень подозрительный, старательно замазанный тональным кремом участок кожи. — Доброе утро, доктор Хван! — пропела медсестра Джису, лукаво прищурившись. — Вы сегодня… сияете. Новое увлажняющее средство? Или, может, интенсивная ночная терапия? Йеджи замерла у стойки регистрации, стараясь не выдать себя дрожью в коленях, которые до сих пор напоминали желе. — Просто выспалась, Джису-я. Иди работай, у тебя в третьей палате перевязка. — Выспались? — Джису подавила смешок, провожая взглядом Йеджи, которая при ходьбе едва заметно, совсем чуть-чуть морщилась. — Ну-ну. Ставки закрыты, господа, — прошептала она в рацию остальным медсестрам. — Рыбка на крючке. Повторяю: рыбка на крючке. 08:30 — Триумф гения Спустя пятнадцать минут из лифта вышла Шин Рюджин. И это был выход королевы. Обычно Рюджин выглядела как человек, который забыл, какой сегодня год и где его ключи. Но сегодня… Сегодня это была Альфа с большой буквы «А». Она не шла — она плыла. Волосы были уложены идеально, на губах играла та самая полуулыбка победителя, а в руках она несла два огромных стакана карамельного маккиато. Она не просто вошла в ординаторскую. Она распахнула дверь ногой, поставила кофе на стол Йеджи и, проигнорировав десяток пар любопытных глаз, наклонилась к самому уху травматолога. — Ты забыла это у меня в машине, — громко, четко и с нескрываемым удовольствием произнесла Рюджин, выкладывая на стол… заколку для волос. В ординаторской воцарилась тишина, в которой можно было услышать, как у кого-то из интернов упала челюсть. Это был шах и мат. Пять лет неловкого молчания были компенсированы одним этим жестом. 10:00 — Консилиум сплетен К перерыву на обед вся больница — от патологоанатомов в подвале до администрации на верхнем этаже — обсуждала «Великое Воссоединение Скальпеля и Гипса». — Видели Рюджин? Она сегодня провела операцию за тридцать минут вместо двух часов. Сказала, что у неё «срочные дела во второй половине дня», — шептались в столовой. — А Йеджи? Она улыбнулась пациенту с открытым переломом! Раньше она просто говорила: «Терпи, не умрешь», а сегодня прямо-таки светится материнской заботой! Даже директор больницы, проходя мимо них в коридоре, одобрительно кивнул: — Наконец-то, Шин. Я уж думал, мне придется прописывать тебе афродизиаки внутривенно, чтобы ты решилась. 13:00 — Столкновение в лифте Когда Йеджи и Рюджин случайно (или не совсем) оказались вдвоем в лифте, маски были сброшены. Как только двери закрылись, Рюджин тут же прижала Йеджи к зеркальной стенке. — Ну что, доктор Хван? — прошептала она, вдыхая родной запах омеги. — Весь персонал на нас смотрит так, будто мы выиграли Нобелевскую премию. — Это ты виновата, — беззлобно буркнула Йеджи, обхватывая шею Рюджин руками. — Твоя выходка с заколкой… это было слишком. Теперь мне проходу не дадут. — Пусть смотрят, — Рюджин дерзко ухмыльнулась и коротко поцеловала её в кончик носа. — Пусть знают, что эта омега — под защитой лучшего нейрохирурга страны. И что если кто-то посмеет её расстроить, я лично проверю их рефлексы молоточком. Очень сильно проверю. Йеджи рассмеялась, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Шесть лет, Рюджин. Ты действительно тормоз. — Зато какой качественный, — парировала та. — Зато теперь я никуда не спешу. У нас впереди целая вечность. Ну, или как минимум еще одна смена, после которой я заберу тебя домой. Лифт звякнул, двери открылись, и они вышли в коридор — рука об руку, абсолютно счастливые и совершенно невыносимые в своей новой, открытой любви, заставляя всю больницу верить в то, что даже самый безнадежный «гений-тормоз» рано или поздно находит свой путь к сердцу. Прошла неделя. Весь персонал уже смирился с тем, что эти двое — пара. Но Рюджин, видимо, решила, что раз она «завоевала» Йеджи, то теперь нужно… следовать какому-то нелепому медицинскому протоколу отношений, который она сама же и выдумала. Вечер. Йеджи, уставшая после сложной смены, заходит в ординаторскую, ожидая, что её альфа — страстная, сильная и (после той ночи) вполне себе решительная — обнимет её и предложит поехать домой. Что делает Рюджин? Она сидит за столом, обложенная графиками и таблицами. При виде Йеджи она не вскакивает, не целует её. Она… поправляет очки и серьезно говорит: — Йеджи-я, я тут провела анализ наших биоритмов и гормонального фона после… ну, того события. Согласно последним исследованиям, слишком высокая частота контактов в первую неделю может привести к преждевременному выгоранию дофаминовых рецепторов. Поэтому я составила график. Йеджи замерла с расстегнутой на полпути молнией куртки. — График чего, Рюджин? — График свиданий и тактильных контактов, — абсолютно серьезно выдала эта «тупоголовая» гениальность. — Чтобы сохранить остроту чувств на следующие пятьдесят лет, нам нужно ограничить ночевки до трех раз в неделю. Сегодня — четверг. По графику у нас «вечер интеллектуального одиночества». Так что… увидимся завтра на утренней летучке? В ординаторской повисла такая тишина, что было слышно, как в коридоре капает кран. Гнев травматолога Йеджи медленно вдохнула. Потом выдохнула. Её внутренний омега, который всё еще чувствовал фантомные касания рук Рюджин на своих бедрах, просто хотел плакать от абсурда. — Рюджин, ты сейчас серьезно? — голос Йеджи стал опасно тихим. — Ты пять лет бегала за мной, пуская слюни, один раз переспала со мной так, что я три дня хромала, а теперь предлагаешь мне «график дофамина»? — Ну, с точки зрения нейробиологии… — начала Рюджин, поднимая палец, но осеклась, увидев, как Йеджи сжимает в руке тяжелый медицинский справочник. — Ты дебил, Шин Рюджин! — взорвалась Йеджи. — Ты самый умный дебил в этом полушарии! Какие рецепторы?! Какое одиночество?! У меня дома кран течет, я голодная, и я хочу, чтобы моя альфа меня обняла, а не читала мне лекции! Рюджин моргнула. Её процессор явно перегрелся. — Но… я хотела как лучше… Чтобы мы не надоели друг другу… — Мы пять лет друг другу не надоели, пока ты просто пялилась на мою спину в столовой! — Йеджи шагнула к ней, хватая за лацканы халата и притягивая к себе. — Слушай меня сюда, гений нейрохирургии. Если ты сейчас же не выключишь свой компьютер и не отвезешь меня ужинать, я выпишу тебе направление к психиатру с диагнозом «хронический тормоз головного мозга». Ироничный финал Рюджин смотрела на разгневанную, раскрасневшуюся и невероятно красивую Йеджи. В её голове что-то щелкнуло. Графики, таблицы и научные статьи рассыпались в прах. — О, — только и смогла выдавить Рюджин. — Кажется, я снова облажалась, да? — Да, Рю. Снова, — вздохнула Йеджи, утыкаясь лбом в её плечо. — Ты можешь просто… быть нормальной? Хотя бы пять минут? — Пять минут — это слишком долго для моего мозга, — честно призналась Рюджин, наконец-то обнимая омегу за талию. — Но я могу попробовать компенсировать свою тупость десертом. И… ладно, к черту график. Дофамин так дофамин. Она подхватила Йеджи на руки (в этот раз не споткнувшись, что уже было прогрессом) и потащила к выходу. За дверью ординаторской Джису, подслушивавшая разговор, печально вздохнула и вычеркнула из блокнота пункт «Рюджин стала нормальной». — Нет, — прошептала она, — этот случай неизлечим. Шин Рюджин — это диагноз. Это было классическое зрелище в стиле Шин Рюджин: в операционной она бог, в постели она дикий зверь, от которого у Йеджи до сих пор подкашивались ноги, но в обычном социальном взаимодействии она была на уровне хлебушка. Утренний обход. Общая палата. Запах антисептиков и тихий гул медицинских приборов. Йеджи стояла у кровати своей пациентки, проверяя фиксацию аппарата Илизарова, а буквально в двух метрах от нее Рюджин со свитой из перепуганных интернов осматривала девушку с легким сотрясением мозга. Флирт против кирпичной стены Пациентка Рюджин — молодая, яркая омега по имени Мина — явно решила, что её путь к выздоровлению лежит через сердце (или хотя бы номер телефона) красавицы-нейрохирурга. — Ох, доктор Шин, — промурлыкала Мина, картинно поправляя сползающую лямку больничной сорочки. — У меня так кружится голова… кажется, мне нужно, чтобы вы проверили мой пульс. Снова. Своими… такими уверенными руками. Йеджи, стоявшая спиной, замерла. Её рука с планшетом сжалась так сильно, что пластик жалобно хрустнул. Она прекрасно слышала этот приторный тон. Рюджин же, не отрываясь от карты, серьезно кивнула: — Головокружение при субарахноидальном обследовании — это норма. Пульс я проверяла три минуты назад, он был 72 удара в минуту. Если он резко участился, возможно, у вас тахикардия на почве нехватки электролитов. Чхве, — она обратилась к интерну, — запиши: назначить анализ крови на калий и магний. — Нет-нет, доктор, — Мина закусила губу, стреляя глазками. — Мой пульс частит, только когда вы подходите близко. Может, это что-то… сердечное? Интерны покраснели. Медсестра Джису, стоявшая рядом, прикрыла рот ладонью, чтобы не заржать в голос. Йеджи медленно обернулась, сверля затылок Рюджин взглядом, способным плавить титан. — Сердечное? — пересчитала Рюджин, наконец-то подняв глаза на пациентку. В её мозгу, вероятно, пронеслись все возможные патологии миокарда. — У вас в анамнезе не было врожденных пороков. Но на всякий случай я выпишу направление на ЭКГ в состоянии покоя. И постарайтесь не волноваться, волнение провоцирует выброс кортизола, а вам нужен покой. Апогей клинического идиотизма Мина не сдалась. Она подалась вперед, практически касаясь грудью халата Рюджин. — Доктор, а вы верите в любовь с первого взгляда? Или мне нужно пройти мимо вас в коридоре еще раз? Это был подкат уровня «бог». Даже глухой бы понял. Даже пациент в коме бы очнулся, чтобы подмигнуть. Рюджин нахмурилась. Она искренне задумалась, глядя в потолок, будто искала там ответ в медицинских атласах. — С точки зрения офтальмологии и нейропсихологии, «любовь с первого взгляда» — это всего лишь быстрая фиксация визуального стимула, вызывающая резкий дофаминовый отклик. А ходить по коридору вам пока нельзя, у вас постельный режим еще 24 часа. Так что… нет, не надо ходить. Лежите. Йеджи не выдержала. Она с грохотом бросила планшет на тумбочку своей пациентки, заставив ту вздрогнуть. — Доктор Шин! — рявкнула она. Рюджин подпрыгнула на месте, мгновенно разворачиваясь к Йеджи. Её лицо тут же преобразилось из «холодного профессора» в «нашкодившего щенка». — Да, доктор Хван? У вас какие-то осложнения? — У меня — нет, — Йеджи подошла вплотную, игнорируя ошарашенную пациентку-омегу. Она поправила воротник Рюджин, намеренно задев пальцами ту самую зону на шее, которая была скрыта халатом, но которую Рюджин прекрасно помнила по вчерашней ночи. — Но у вас, кажется, серьезные проблемы с восприятием реальности. Зайдите ко мне в кабинет через пять минут. Будем… лечить вашу тугоухость. Послевкусие Когда Йеджи вышла из палаты, чеканя шаг, Рюджин обернулась к интернам, выглядя совершенно растерянной. — Вы слышали? Она сказала — проблемы с восприятием. Неужели я пропустила симптомы опухоли в височной доле у себя? Или у пациентки? Джису не выдержала и хлопнула Рюджин по плечу. — Рю, ты дебил. Редкий, чистокровный, породистый дебил. Иди к ней, пока она не решила вправить тебе челюсть в профилактических целях. — Но я же… я же просто объясняла про кортизол… — пробормотала Рюджин, поспешно хватая свой стетоскоп и убегая вслед за Йеджи. Мина, оставшаяся лежать на кровати, разочарованно вздохнула: — Какая жалость. Такая горячая альфа, а в голове — один физраствор. Рюджин влетела в кабинет Йеджи и закрыла дверь. — Йеджи-я, ты чего? Я что-то не то сказала про ЭКГ? Йеджи прижала её к двери, хватая за галстук. — Рюджин, она с тобой флиртовала! Прямо у меня на глазах! — Флиртовала? — глаза Рюджин расширились. — В смысле… как в кино? Но она же больна. У неё сотрясение. Я думала, это спутанность сознания… — Спутанность сознания сейчас будет у тебя, если ты не перестанешь быть такой непроходимой дурой во всем, что не касается секса и операций! — Йеджи со стоном поцеловала её, кусая за губу. — Боже, за что мне досталась самая сексуальная и самая тупая альфа в мире? — Ну… — Рюджин довольно зажмурилась, прижимая Йеджи к себе. — Зато я лучший в постели. Ты сама так сказала утром. А остальное… остальное я выучу. У меня же хорошая память на термины. План «Пробуждение зверя» Йеджи решила: если Рюджин не понимает тонких намеков, пора переходить к тяжелой артиллерии. Случай подвернулся быстро. В больницу на плановую консультацию заглянул Ким Тэхён — хирург из другого отделения, высокий, статный альфа с бархатным голосом и манерами принца. В обеденный перерыв Йеджи специально выбрала столик в самом центре столовой, прямо на виду у Рюджин, которая сидела со своими интернами. — О, доктор Ким, присядете к нам? — Йеджи улыбнулась так ослепительно, что у Тэхёна на секунду перехватило дыхание. — Я как раз хотела обсудить тот сложный случай с переломом шейки бедра. Реакция «Гениального Тормоза» На другом конце зала Рюджин как раз пыталась донести до интерна важность спинномозговой пункции. Она поднесла ко рту ложку с рисом, но замерла. Её глаза сузились. Внутренний радар, настроенный на частоту «Хван Йеджи», зафиксировал аномалию. Фаза первая: Анализ. «Почему он сидит так близко? Между их локтями всего 15 сантиметров. Это нарушает правила социальной дистанции в период гриппа». Фаза вторая: Наблюдение. Йеджи рассмеялась над какой-то шуткой Тэхёна и легонько коснулась его предплечья. Ложка в руке Рюджин жалобно согнулась. Интерны за столом синхронно сглотнули. Вокруг Рюджин начала распространяться аура такой мощи, что ближайший фикус, кажется, начал вянуть. Фаза третья: Атака. Рюджин встала. Медленно. Спокойно. Как терминатор, у которого в программе только одна цель: «Ликвидировать угрозу». Хирургическое вмешательство Она подошла к их столу бесшумно. Тэхён как раз распинался о новом методе реабилитации, когда на его плечо легла тяжелая, как могильная плита, рука в синей перчатке (Рюджин даже не сняла их после осмотра). — Доктор Ким, — голос Рюджин был таким низким, что стаканы с водой на столе мелко завибрировали. — Какая редкая удача. Я как раз хотела обсудить с вами… статистику летальных исходов при неправильном подходе к чужим омегам. То есть, я хотела сказать, к сложным случаям. Тэхён обернулся и наткнулся на взгляд Рюджин. Это был взгляд человека, который знает 100 способов вскрыть черепную коробку и 99 из них — без анестезии. — О, доктор Шин! — Тэхён попытался улыбнуться, но его инстинкты альфы кричали: «Беги! Прыгай в окно! Спасайся!» — Мы тут просто… обсуждали кости. — Кости — это хорошо, — Рюджин наклонилась к нему, её лицо оказалось в опасной близости от его. — Я очень люблю кости. Особенно когда они целые. Вы ведь цените целостность своего скелета, доктор Ким? Йеджи едва сдерживала торжествующую улыбку, прикрываясь чашкой чая. Вот она, её ревнивая идиотка. Работает как швейцарские часы! — Мне… мне пора, — выдавил Тэхён, вскакивая со стула. — У меня… э-э… пациент. Очень срочный. С очень… костной проблемой! Пока! Триумф и расплата Рюджин проводила его взглядом, пока тот не скрылся за дверью, а затем молча плюхнулась на его место. Она выглядела так, будто готова была покусать любого, кто посмотрит в сторону Йеджи. — Что это было, Шин? — невинно спросила Йеджи, потягивая чай. — Мы просто общались. — Он слишком много дышал в твою сторону, — отрезала Рюджин, забирая тарелку Йеджи и начиная методично резать её стейк на идеально ровные хирургические кубики. — И у него слишком активная мимика. Это признак неврологической нестабильности. Не общайся с ним. Это опасно для твоего ментального здоровья. — Рю, ты ревнуешь? — Йеджи наклонилась вперед, заглядывая ей в глаза. Рюджин замерла с вилкой в руке. Её лицо на секунду снова стало «тормознутым», но затем она резко подалась вперед, сокращая расстояние до минимума. Её глаза вспыхнули тем самым первобытным огнем, который Йеджи видела только в спальне. — Я не ревную, Йеджи-я, — прошептала она так, что у омеги по спине пробежали искры. — Я просто провожу профилактику. Ты — моя. И если кто-то еще раз попытается влезть в твой операционный сектор, я забуду о врачебной этике. Поняла? Йеджи довольно замурлыкала, чувствуя, как внутри всё сладко сжимается. — Поняла, доктор Шин. А теперь… — она понизила голос до интимного шепота, — что насчет «профилактического осмотра» в твоем кабинете? Дверь же закрывается на замок? Рюджин бросила вилку. — Интерны! — рявкнула она, не оборачиваясь. — Обход отменяется. Читайте атлас Синельникова от корки до корки. У меня… экстренная консультация. Она схватила Йеджи за руку и потащила к лифтам с такой решительностью, что весь персонал больницы облегченно выдохнул: «Ну наконец-то она перестала тупить! Хотя бы на час». Ситуация в Центральной больнице Сеула достигла критической отметки — той самой, когда медицинская этика идет ко дну, а сплетни становятся официальным диагнозом. Экстренная «консультация» Кабинет Рюджин был оплотом стерильности и порядка: ровные стопки документов, атласы и панорамные снимки МРТ на стенах. Но как только дверь закрылась и замок щелкнул, порядок капитулировал перед хаосом. Рюджин, подгоняемая собственническим инстинктом и запахом разгоряченной Йеджи, буквально впечатала омегу в массивный рабочий стол. — Значит, костная система доктора Кима тебя заинтересовала? — прорычала Рюджин, её губы были в миллиметре от губ Йеджи. — О, доктор Шин, вы так проницательны, — задыхаясь, подначивала Йеджи, обвивая шею альфы руками. — Его манеры… они такие освежающие. В отличие от некоторых тормозов. Рюджин не выдержала. Она рывком усадила Йеджи на край стола, сбрасывая на пол какие-то важные отчеты по нейропластичности. Поцелуй был глубоким, жадным, полным собственничества. Руки Рюджин, те самые руки, которыми восхищались все хирурги страны, сейчас уверенно и бесцеремонно исследовали тело Йеджи под халатом, заставляя ту выгибаться и издавать те самые звуки, которые никак не предназначались для посторонних ушей. Ошибка системы Проблема была в том, что когда Рюджин в порыве ревности влетела в кабинет, она не глядя швырнула свой планшет и тяжелую папку на стол. Папка приземлилась точно на сенсорную панель управления внутренним постом. Кнопка «Intercom: All Departments» была нажата. И вот, по всем коридорам, в столовой, в приемном покое и даже в морге раздался характерный «писк» подключения, а следом — глубокий, хриплый голос Шин Рюджин, усиленный динамиками: — …еще раз посмотришь на него так — и я привяжу тебя к этой кушетке до конца смены. Ты понимаешь, чья ты, Йеджи? Вся больница замерла. Санитары выронили швабры. Пациенты в очереди к окулисту перестали щуриться. — Рю… боже… тише… — раздался в ответ тягучий, дрожащий стон Йеджи, от которого у половины мужского персонала подскочило давление. — Ты такая невыносимая… когда злишься… Да, твоя. Только не останавливайся… Глас вопиющего в пустыне Медсестра Джису, которая в этот момент заполняла журналы на посту прямо под динамиком, сначала широко открыла глаза, потом густо покраснела, а затем поняла — если это не прекратить сейчас, завтра их обеих уволят за нарушение общественного порядка (или за доведение персонала до эротического шока). Джису подскочила к микрофону на посту, который имел приоритет, и, нажав кнопку обратной связи конкретно в кабинет Рюджин, рявкнула на всё здание: — ОТКЛЮЧИ ИНТЕРКОМ, РЮДЖИН! ТУПОГОЛОВЫЙ ТЫ ДЕБИЛ! НАС СЛУШАЕТ ДАЖЕ ГИГИЕН-ОТДЕЛ! В кабинете нейрохирургии наступила гробовая тишина. Секунда осознания Рюджин, которая в этот момент как раз зарылась лицом в шею Йеджи, медленно подняла голову. Её глаза сфокусировались на красном огоньке пульта управления на столе. — О… — выдохнула она. — «О»? — Йеджи, чье лицо цветом могло конкурировать со спелым томатом, медленно сползла со стола, пытаясь судорожно застегнуть халат. — «О»?! Шин Рюджин, ты… ты… я тебя убью! Прямо здесь! Без наркоза! — Технически, — Рюджин попятилась, поднимая руки в защитном жесте, — это была ошибка оборудования. Я подам жалобу в IT-отдел… — Какое IT-отдел! — Йеджи схватила со стола стетоскоп и замахнулась. — Нас слышала вся больница! Директор! Тэхён! Твои интерны! Мои пациенты! В этот момент из динамика снова раздался спокойный голос Джису: — Кстати, Йеджи, поздравляю. Теперь мы все официально знаем, что Рюджин — «лучшая в постели». Хотя мы и так догадывались. Можете продолжать, но, пожалуйста, закройте микрофон подушкой. Йеджи закрыла лицо руками и медленно опустилась на стул. — Я увольняюсь. Я уезжаю в другую страну. Я меняю имя. Рюджин, чей мозг наконец-то включился в режим «поддержки», подошла сзади и осторожно обняла её за плечи. — Зато, — прошептала она, — теперь никто, даже Тэхён, не рискнет к тебе подойти. Страх перед «диким нейрохирургом» — лучшая контрацепция от чужих ухажёров. — Ты дебил, Рю, — всхлипнула Йеджи, уже не зная, смеяться ей или плакать. — Твой дебил, — гордо подтвердила Рюджин, целуя её в макушку. Это был день, который официально вошел в анналы истории Центральной больницы Сеула как «Великое Радиовещание». Если раньше Шин Рюджин считали просто странным гением, то теперь она приобрела статус легенды. Или, как выразилась Джису, «главного секс-символа с отрицательным IQ в бытовых вопросах». : Коридор Позора (или Славы) Выход из кабинета затягивался. Йеджи судорожно пыталась привести себя в порядок перед зеркалом, используя холодную воду и проклиная тот день, когда она влюбилась в эту «нейрохирургическую катастрофу». — Рюджин, у тебя на шее… боже, там просто багровое пятно! — прошипела Йеджи, пытаясь прикрыть засос на шее альфы воротником её халата. — Это гематома, полученная в ходе… — начала было Рюджин привычным тоном. — Заткнись! Просто молчи! — Йеджи глубоко вдохнула и толкнула дверь. Как только они вышли в коридор, воцарилась тишина, которая через секунду взорвалась… аплодисментами. Санитары ритмично били швабрами об пол, интерны выстроились в почетный караул, а медсестра Джису стояла в центре с секундомером в руках. — Сорок семь минут, — торжественно объявила Джису. — Из них пятнадцать — в прямом эфире. Рюджин, ты превзошла все ожидания. Ставки на твою выносливость выросли втрое. — Доктор Шин! — крикнул какой-то интерн из глубины толпы. — А можно уточнить методику «привязывания к кушетке»? Это новый способ фиксации при эпилепсии? Рюджин, чьи уши пылали так, что на них можно было жарить яичницу, вдруг расправила плечи. Её «тормоз» на мгновение отключился, уступив место истинной наглости альфы. Она обняла Йеджи за талию, притягивая к себе на глазах у всех. — Методика индивидуальная, — отрезала Рюджин, сверкнув глазами. — И доступна только для высшего медицинского персонала. Всем вернуться к работе, пока я не начала практиковать на вас лоботомию без анестезии! Толпа со смехом рассосалась, но Йеджи чувствовала, что её лицо теперь будет гореть вечно. На ковре у Директора Директор Пак — пожилой бета с железными нервами — сидел за своим массивным столом, подпирая подбородок сцепленными пальцами. Перед ним стояли две «преступницы». Рюджин рассматривала пылинку на своих ботинках, а Йеджи была готова провалиться сквозь землю. — Итак, — Директор Пак медленно поднял взгляд. — Доктор Шин. Доктор Хван. — Господин директор, это была техническая ошибка… — начала Йеджи. — Техническая ошибка, — повторил Пак, — это когда в столовой заканчивается рис. А когда я, сидя на совещании с инвесторами из Японии, слышу через динамик, цитирую: «Рю, кусай сильнее», — это уже международный скандал. Инвесторы, кстати, спросили, входит ли это в пакет VIP-обслуживания нашей клиники. Рюджин кашлянула. — И что вы им ответили? Йеджи незаметно ударила её локтем под ребра. — Я ответил, что наши специалисты очень… глубоко погружены в изучение человеческой анатомии, — вздохнул директор. — Послушайте, я знаю, что вы ждали этого пять лет. Весь город знал. Но, ради всего святого, Рюджин, ты же нейрохирург! Твой мозг должен работать быстрее, чем твои… инстинкты. — Мой мозг работал отлично, — вдруг подала голос Рюджин, и в её голосе зазвучала та самая страсть, которую она обычно прятала. — Он просто был занят более приоритетной задачей. Обеспечением счастья доктора Хван. Директор Пак замер. Он посмотрел на Рюджин — серьезную, непоколебимую, хоть и с дурацким засосом на шее. Потом на Йеджи, которая смотрела на свою альфу с такой нежностью, что в кабинете стало приторно сладко. — Убирайтесь, — махнул рукой директор. — Оба. С глаз моих. Доктор Шин, вы отстранены от операций на сегодня… за излишнюю «тренированность» рук. Идите домой. — Но у меня… — начала Рюджин. — Это приказ! — рявкнул Пак. — И заберите с собой доктора Хван. Ей всё равно нужно… поправить макияж. И купите, наконец, нормальную защелку на дверь вашего кабинета. Я вычту её стоимость из вашей премии. Эпилог: Путь домой Когда они вышли на парковку, вечерний Сеул уже зажигал огни. Рюджин открыла дверь машины для Йеджи, выглядя непривычно задумчивой. — Йеджи-я… — позвала она, когда они уже сидели внутри. — Что еще, мой гениальный дебил? Рюджин потянулась к ней, переплетая их пальцы. — А инвесторам ведь действительно понравилось. Может, нам стоит… ну, для рейтинга больницы… Йеджи не дала ей договорить, притягивая за галстук и целуя так сильно, что у Рюджин снова «закоротило» все нейронные связи. — Если ты еще раз нажмешь хоть одну кнопку, Рюджин, я тебя кастрирую. Но дома… дома можешь не отключать никакие микрофоны. Там нас услышат только соседи. Рюджин ухмыльнулась, нажимая на газ. Шестой год только начался, и она была намерена сделать каждую его секунду такой же громкой, как этот эфир. Вечер после «Великого Радиовещания» обещал быть спокойным, но у Шин Рюджин, как обычно, была своя — исключительно медицинская и крайне извращенная — логика. Если она за что-то бралась, она доводила это до совершенства. А поскольку сегодня объектом её «исследования» стала Йеджи, Рюджин решила, что полумеры — это для терапевтов. Нейрохирурги идут до конца. Синдром гиперактивной альфы В квартире Йеджи пахло дождем и жасмином, но этот уют быстро сменился жаром, который исходил от Рюджин. Как только за ними закрылась дверь, Рюджин превратилась в стихийное бедствие. Она не просто «хотела» Йеджи — она была одержима идеей искупить свои пять лет торможения за одну ночь. — Рю… подожди… — выдохнула Йеджи, когда её в очередной раз прижали к стене, на этот раз уже в спальне. — Мы же только что… полчаса назад… — Мои расчеты показывают, что уровень твоего окситоцина еще не достиг пика, — прошептала Рюджин, её голос вибрировал где-то внизу живота Йеджи. — Пять лет воздержания, Йеджи. Триста шестьдесят пять дней твоего «карантина». Я должна компенсировать каждую секунду. И она начала «компенсировать». Анатомия бесконечного удовольствия Рюджин была неутомима. Она использовала свои пальцы с той же точностью, с которой разделяла нервные окончания под микроскопом. Она знала, где нажать, где коснуться лишь кончиком языка, а где прикусить так, чтобы Йеджи видела искры перед глазами. Проблема была в том, что Рюджин буквально забыла слово «стоп». Для неё не существовало финиша. Когда Йеджи, содрогаясь в очередном экстазе, пыталась оттолкнуть её, чтобы просто вдохнуть воздуха, Рюджин лишь перехватывала её запястья и с мягкой, но неоспоримой силой возвращала в эпицентр наслаждения. — Рюджин… хватит… я больше… не могу… — стонала Йеджи, её голос сорвался до хрипа. Она чувствовала себя как пациент под передозировкой самого сладкого наркотика в мире. — Еще немного, — отзывалась Рюджин, её глаза потемнели до цвета грозового неба. — Я чувствую твой пульс. Он еще недостаточно быстрый. Твое тело требует продолжения, я это вижу. Это была пытка удовольствием. Рюджин была похожа на марафонца, который пробежал дистанцию, выиграл золото, но решил бежать еще три круга просто потому, что «мышцы еще работают». Она целовала каждый сантиметр кожи Йеджи, доводя её до грани безумия снова и снова. Утро после «Экзекуции» Когда первые лучи солнца коснулись подушки, Йеджи открыла один глаз. Она чувствовала себя так, будто по ней проехался медицинский вертолет, а потом её пропустили через центрифугу для анализов. Каждая мышца ныла, а внизу живота всё еще теплилось остаточное эхо бесконечных оргазмов. Рядом, как ни в чем не бывало, сидела Рюджин. Свежая, бодрая, уже в чистой футболке, она сосредоточенно читала какую-то статью на планшете. — Доброе утро, — бодро сказала Рюджин, заметив движение. — Я приготовила завтрак с высоким содержанием белка и электролитов. Тебе нужно восстановить водный баланс после такой интенсивной потери жидкости. Йеджи молча натянула одеяло до самого носа. — Уйди, — прохрипела она. — Что? У тебя болит горло? Это из-за чрезмерного напряжения голосовых связок вчера вечером. Я могу принести полоскание… — Рюджин! — Йеджи наконец высунула лицо. — Ты дебил! Натуральный, клинический дебил! Ты меня чуть не убила! Я врач-травматолог, я знаю, как выглядят переломы, но я не знала, что можно чувствовать себя так, будто у меня вывихнуто всё… вообще всё! Рюджин виновато моргнула. — Я просто хотела, чтобы тебе было хорошо. До последнего вздоха, как в клятве Гиппократа… ну, почти. — Клятва Гиппократа гласит «Не навреди»! — Йеджи швырнула в неё подушкой, но промахнулась (координация всё еще была на нуле). — Ты нарушила главный принцип медицины, Шин Рюджин! Ты превратила меня в овощ! Я не могу встать! У меня сегодня три операции! — Я уже позвонила в ординаторскую и сказала, что у тебя… э-э… острый приступ люмбаго. И что я, как ответственный коллега, провожу интенсивную терапию на дому, — Рюджин гордо улыбнулась. Йеджи застыла. — Ты сказала им это? Своим голосом? После вчерашнего эфира по интеркому? — Да. А что такого? Йеджи закрыла глаза. Теперь она точно знала: жить с Рюджин — это значит каждый день балансировать между невероятным блаженством и желанием совершить медицинское преступление. — Рю, — позвала она тише. — Да? — Иди сюда. — Зачем? Нужно измерить давление? — Нет. Просто ляг рядом и молчи. Никаких графиков, никакой компенсации, никакой «интенсивной терапии». Просто будь моим тупоголовым дебилом еще пять минут. Рюджин послушно нырнула под одеяло, прижимаясь к Йеджи. И хотя она была «тормозом» в жизни, в её объятиях было столько искреннего, глубокого тепла, что Йеджи поняла: она ни за что не променяет этого нейрохирурга ни на одного нормального человека в мире. — Йеджи? — шепнула Рюджин через минуту. — Что? — А «люмбаго» — это ведь действительно хороший предлог. Можем повторить процедуру через часик? В ответ в Рюджин полетела вторая подушка, но на этот раз — сопровождаемая коротким, счастливым смехом. Если Шин Рюджин была «тормозом», который пять лет вычислял траекторию взгляда, то её лучшая подруга, акушер-гинеколог Ли Черен, была скоростным экспрессом, у которого напрочь отсутствовали тормоза как класс. Это была ирония планетарного масштаба: две лучшие подруги-альфы, два гениальных врача, но одна не может выдавить из себя «привет», а вторая заходит в ординаторскую и с порога заявляет: «Джису-я, я купила нам билеты в Париж на выходные, не благодари, просто упакуй свое самое сексуальное белье». Ли Черен: Акушерская наглость Черен была воплощением уверенности. Возможно, работа с роженицами научила её, что если долго ждать, то ситуация может стать… болезненной. Поэтому она действовала на опережение. Пока Рюджин в соседнем корпусе пускала слюни на Йеджи, Черен окучивала Джису так, что у той не оставалось шансов на сопротивление. — Джису-я, — Черен возникла на посту медсестры, грациозно облокотившись на стойку и демонстрируя идеальный маникюр, — я тут подумала. Твоя смена заканчивается в восемь. Моя — тоже. Моя машина припаркована у входа. Ты выглядишь слишком уставшей, чтобы ехать на метро, а я слишком влюблена, чтобы позволить тебе ехать одной. План ясен? — Ли Черен, ты в курсе, что это домогательство на рабочем месте? — Джису пыталась сохранять невозмутимость, но предательский румянец на щеках выдавал её с потрохами. — Это не домогательство, это забота о демографии страны, — парировала Черен с ослепительной улыбкой. — Как акушер, я настаиваю на том, чтобы ты получила свою дозу эндорфинов. И я — лучший поставщик в этом городе. Контраст дебилов Когда Рюджин и Черен встречались в баре после смены, это было похоже на встречу инопланетянина и мастера пикапа. — Она посмотрела на меня, Черен, — уныло докладывала Рюджин, глядя в свой стакан. — Прямо в глаза. Это длилось 3.4 секунды. Это значит, что она злится или у неё спазм аккомодации? Черен закатывала глаза так сильно, что рисковала увидеть собственный гипофиз. — Рю, ты безнадежна. Ты — позор нашего вида. Я сегодня просто зажала Джису в лифте и сказала, что её духи сводят меня с ума, а потом укусила её за ушко. Она назвала меня сумасшедшей, но через пять минут прислала селфи с работы. Вот это — прогресс. А ты… ты просто дебил в белом халате. Финальный аккорд в больнице На следующий день после «интерком-скандала», когда Йеджи и Рюджин всё-таки доползли до больницы, их ждал торжественный прием. Джису, как и ожидалось, стояла на посту с огромной табличкой: «ГЕРОЯМ ЛЮБОВНОГО ФРОНТА — СЛАВА! ГРОМКОГОВОРИТЕЛЬ — ВАШ ЛУЧШИЙ ДРУГ». Рюджин попыталась слиться со стеной, но Ли Черен, возникшая из ниоткуда, похлопала её по плечу. — Горжусь тобой, подруга! Наконец-то ты перешла от теории к практике. Правда, метод вещания на всю клинику — это даже для меня слишком экстравагантно. Но стиль одобряю! — Черен, не сейчас, — пробурчала Рюджин, пряча лицо в воротнике. — Ой, да ладно тебе! — Черен обернулась к Джису и подмигнула. — Видишь, Джису-я? Даже этот «тормоз» справился. Может, и нам стоит устроить трансляцию из родильного отделения? У нас там акустика лучше. — Ли Черен! — в один голос рявкнули Джису и Йеджи. Черен лишь рассмеялась, притягивая Джису к себе за талию прямо на виду у всех. — Всё, всё, ухожу работать. Но помни, Рю: если снова затупишь, я лично пропишу тебе курс смелости. А ты, Йеджи, держись. Жить с гением трудно, а жить с влюбленным дебилом — это подвиг. Йеджи посмотрела на Черен, которая в открытую флиртует с Джису, потом на свою Рюджин, которая всё еще пытается понять, почему все смеются, и вздохнула. Да, Рюджин была тупоголовым дебилом. Но она была её дебилом. И судя по тому, как Черен уверенно вела Джису в сторону ординаторской, в этой больнице скоро понадобится гораздо больше звукоизоляции. Двойное свидание было идеей Черен. Она заявила, что «дебилу Рюджин нужна социальная адаптация в естественной среде обитания», и забронировала столик в самом элитном и атмосферном баре Сеула. Йеджи шла туда с тяжелым предчувствием. Она знала: когда встречаются две такие мощные альфы, как Ли и Шин, пространство вокруг начинает искриться. Только Черен искрит уверенностью и флиртом, а Рюджин — коротким замыканием в процессоре. Явление харизмы Они вошли в бар, и разговоры за соседними столиками стихли. Это был тот самый момент, когда всё «слабоумие» Рюджин растворялось в воздухе. В ней просыпалась та самая первобытная, темная харизма, из-за которой за ней пять лет бегали толпы, несмотря на её странности. На Рюджин была черная кожаная куртка поверх простой футболки, волосы небрежно отброшены назад, а взгляд... Боже, этот взгляд. Холодный, уверенный, пронзительный — взгляд человека, который держит чужую жизнь на кончике скальпеля. — Вау, — шепнула Джису, когда они подошли к столику. — Черен, ты уверена, что это та самая Рю, которая вчера не могла найти выход из собственного кабинета? Черен лишь усмехнулась, отодвигая стул для Джису. — Поверь, это её защитный механизм. Когда она молчит и просто смотрит — она богиня. Проблемы начинаются, когда открывается рот. Соревнование альф Вечер начался с «битвы харизм». Черен была виртуозом: она заказывала вино так, будто читала стихи, шутила так, что официанты краснели, и постоянно касалась Джису, демонстрируя полное доминирование над ситуацией. Рюджин же просто сидела. Она не пыталась шутить. Она не пыталась быть «душой компании». Она просто лениво крутила в пальцах бокал с виски, глядя на Йеджи так, будто во всем зале существовала только одна омега. И это было... чертовски сексуально. — Рю, ну скажи что-нибудь, — подмигнула Черен. — Расскажи, как ты сегодня спасла мир. Рюджин медленно подняла глаза. Весь бар, казалось, затаил дыхание. Она подалась вперед, и в тусклом свете неоновых ламп её лицо выглядело как ожившая мечта. — Сегодня была сложная аневризма, — её голос прозвучал так глубоко и бархатно, что у Йеджи по позвоночнику пробежал ток. — Пульсация была... нестабильной. Но когда я вошла в ритм, всё стало на свои места. Это как... как найти правильную ноту в хаосе. Она произнесла это с таким лицом, будто только что продиктовала манифест новой эры. Джису и Йеджи синхронно выдохнули. Харизма Рюджин в этот момент перекрывала все её бытовые косяки. Она выглядела как рок-звезда от медицины. Ироничный провал (традиция есть традиция) Черен почувствовала, что проигрывает в номинации «Альфа вечера», и решила нанести ответный удар. — Впечатляюще. А я сегодня приняла тройню. Вот где настоящий ритм и хаос, — она вальяжно откинулась на спинку стула. — Знаете, в нашем деле главное — руки. — Руки — это база, — внезапно согласилась Рюджин, и её взгляд стал опасно затуманенным. Она посмотрела на свои ладони, потом на Йеджи. — У Йеджи, например, очень интересная структура костей таза... С точки зрения анатомии, она — идеальный субъект для... — Рюджин! — Йеджи резко кашлянула, чуть не подавившись коктейлем. — Мы на свидании, а не на лекции по остеологии! Магия харизмы мгновенно дала трещину. Рюджин моргнула, её «крутой» образ начал осыпаться, как штукатурка. — Но я же... я же хотела сделать комплимент! Я хотела сказать, что её биомеханика — это произведение искусства! — О боже, она вернулась, — простонала Джису, роняя голову на плечо Черен. — Наш тупоголовый дебил снова в здании. Финальный штрих Черен залилась смехом. — Рю, клянусь, тебе нужно выдавать разрешение на разговоры только после письменного согласования с Йеджи. Ты только что разрушила образ самого загадочного хирурга Сеула фразой про тазовые кости! Рюджин выглядела искренне обиженной. Она повернулась к Йеджи, её губы обиженно выпятились, а глаза снова стали «щенячьими». — Но я действительно так думаю. Ты идеальная, Йеджи-я. Каждое сочленение... Йеджи не выдержала. Она схватила Рюджин за воротник куртки и притянула к себе, прерывая этот научный бред поцелуем. — Просто молчи, — прошептала она в губы альфы. — Твоя харизма работает только в тишине. Рюджин довольно замурлыкала, обнимая свою омегу и полностью игнорируя ржущую Черен. Ей было плевать, что её считают дебилом. Главное, что её харизмы — молчаливой или нет — хватало, чтобы Йеджи смотрела только на неё. Ситуация в Центральной больнице накалилась до предела. Если раньше Рюджин была просто «естественным» тормозом, то после недели интенсивных курсов от Ли Черен она превратилась в ходячую катастрофу с элементами дешевого любовного романа. Йеджи целую неделю наблюдала, как её альфа ведет себя всё более странно. То Рюджин пыталась «элегантно» прислониться к косяку двери, но промахивалась и едва не сносила плечом пост охраны. То она начинала говорить каким-то вкрадчивым шепотом, от которого у Йеджи закладывало уши, а не просыпалась страсть. Урок пикапа от Черен В ординаторской Черен, закинув ногу на ногу, поучала Рюджин, которая прилежно записывала всё в блокнот с заголовком «Нейробиология соблазна». — Слушай меня, Рю, — наставляла Черен, едва сдерживая ехидную ухмылку. — Омеги любят напор. Когда увидишь Йеджи в коридоре, не стой как столб. Подойди, прегради ей путь рукой, посмотри в глаза и скажи: «Детка, твой отец случайно не рентгенолог? Потому что я вижу тебя насквозь». Рюджин сосредоточенно кивнула. — Рентгенолог… Вижу насквозь… Это логично, так как рентгеновские лучи проходят сквозь мягкие ткани. Записала. Срыв Йеджи Чаша терпения Йеджи переполнилась, когда в обеденный перерыв Рюджин подошла к ней в столовой, попыталась эффектно подмигнуть (что выглядело так, будто ей в глаз попала соринка) и выдала: — Йеджи, ты не могла бы одолжить мне свой телефон? Я обещала своей маме позвонить, когда встречу ангела, у которого идеальный угол наклона шейки бедра. Йеджи медленно положила вилку. Она посмотрела на Рюджин, которая стояла с таким гордым видом, будто только что получила премию за прорыв в науке. А в углу столовой Черен буквально сползала со стула от хохота, прикрываясь подносом. Йеджи встала, решительно направилась к столу Черен и с грохотом ударила по нему ладонью. — Ли Черен! Хватит издеваться над моей альфой! — рявкнула Йеджи. Черен подняла невинные глаза: — Доктор Хван, я просто делюсь опытом. Расширяю горизонты твоей… хм… непосредственной подруги. — Ты её портишь! — Йеджи обернулась к Рюджин, которая всё еще стояла в позе «рокового соблазнителя». — Рю, закрой блокнот. Прямо сейчас. Ты — наивный ребенок, который верит каждому слову этой акушерской лисы! Она над тобой глумится! Разбор полетов Вечером Йеджи нашла Джису в комнате отдыха. — Джису, сделай что-нибудь, — Йеджи устало опустилась на диван. — Твоя альфа окончательно портит мою. Рюджин и так не от мира сего, а теперь она пытается использовать подкаты из интернета девяностых годов, которые ей подсовывает Черен. Рюджин верит всему! Она сегодня спросила меня, не болят ли у меня ноги, потому что я «всю ночь бегала в её мыслях»! Джису, мы врачи! Мы знаем, что бег в мыслях не вызывает лактат в мышцах! Джису вздохнула, сочувственно протягивая Йеджи стакан чая. — Я пыталась, Йеджи. Но Черен говорит, что это её личный социальный эксперимент: «Сколько бреда может вынести мозг нейрохирурга, прежде чем случится перезагрузка». Она просто развлекается. Запрет на общение В этот момент в комнату зашли Рюджин и Черен. Черен как раз шептала: — …и тогда ты говоришь: «Если бы ты была анестезией, я бы никогда не хотел просыпаться». — СТОП! — Йеджи вскочила. — Рюджин, подойди сюда. Рюджин послушно подошла, выглядя немного сконфуженной. — Я что-то не так сказала про ангела? — Всё не так, Рю. Всё, — Йеджи взяла её за лицо, заставляя смотреть прямо в глаза. — Слушай мой приказ. Ты больше не общаешься с Черен на темы, не касающиеся медицины. Никаких советов. Никаких «курсов». Она — плохой учитель. Она издевается над твоей… — Йеджи запнулась, подбирая слово, — твоей очаровательной тупостью. — Но Черен сказала, что я должна быть альфой-завоевателем… — пробормотала Рюджин. — Ты завоевала меня пять лет назад, когда просто молча приносила мне батончики и смотрела на меня как на восьмое чудо света! — воскликнула Йеджи. — Мне не нужен «завоеватель» с тупыми шутками. Мне нужен мой нейрохирург-тормоз! Йеджи перевела взгляд на Черен: — А ты, Ли, если еще раз научишь её какой-нибудь фразе из пабликов для пикаперов, я лично перепутаю твои графики дежурств, и ты будешь жить в родильном блоке месяц. Безвылазно. Поняла? Черен подняла руки в примирительном жесте, продолжая хихикать. — Всё, всё, ухожу. Джису, пойдем, кажется, здесь слишком высокая концентрация истинной любви и праведного гнева. Когда они остались одни, Рюджин осторожно обняла Йеджи за талию. — Значит… тебе не нравится фраза про анестезию? — Нет, Рю. — А про телефон и ангела? — Терпеть не могу. Рюджин прижалась лбом к её лбу. — Хорошо. Тогда я просто скажу, что у тебя очень красивая проекция затылочной кости сегодня. Это… это от меня. Не от Черен. Йеджи закрыла глаза и улыбнулась. — Вот это — моя Рюджин. Гениальный, тупоголовый дебил. Пошли домой. Именно в такие моменты Йеджи понимала, почему она, врач с трезвым умом и жестким характером, позволила этой странной альфе занять всё место в своем сердце. У Рюджин была эта удивительная, почти пугающая способность: в одну секунду она могла быть нелепым «тормозом», записывающим дурацкие советы Черен, а в другую — становилась настолько искренней, что у Йеджи перехватывало дыхание. Момент истины Это случилось поздним вечером, когда больница погрузилась в полусонное состояние. Они сидели на крыше госпиталя — их тайном месте, где воздух был чище, а шум города казался далеким гулом. Рюджин только что закончила сложную экстренную операцию, и на её лице еще читались следы глубокой усталости. Йеджи протянула ей стакан теплого чая. — Опять пыталась вспомнить те фразы, которые тебе Черен надиктовала? — мягко спросила она, имея в виду очередную неудачную попытку Рюджин «эффектно» прислониться к стене в коридоре пару часов назад. Рюджин сделала глоток, глядя на огни Сеула. Весь её напускной пафос и попытки быть «крутой альфой» испарились. Она поставила стакан на бетонный парапет и повернулась к Йеджи. Её взгляд был спокойным, глубоким и совершенно осознанным — взгляд хирурга, который видит самую суть. — Знаешь, — произнесла Рюджин обыденным, почти будничным тоном, будто комментировала прогноз погоды на завтра. — Черен права в одном: я действительно не умею красиво говорить. Мои нейронные связи замыкаются, стоит мне подумать о том, как выразить то, что внутри. Она сделала шаг ближе, сокращая расстояние, и Йеджи замерла. Харизма Рюджин в этот момент была почти осязаемой — густой, обволакивающей, честной. — Но Черен ошибается в главном, — продолжала Рюджин, глядя прямо в глаза Йеджи. — Мне не нужны её фразы про ангелов или рентген. Потому что я влюбилась в тебя не из-за того, что ты идеальная. Не из-за твоей безупречной осанки или того, как ты зашиваешь связки. Я влюбилась в тебя, потому что ты настоящая. Рюджин протянула руку и осторожно коснулась выбившейся пряди волос Йеджи. — Настоящая, когда злишься на меня за мою тупость. Настоящая, когда у тебя дрожат руки после потери пациента, хотя ты изо всех сил пытаешься быть каменной. Настоящая, когда ты смеешься над моими дурацкими батончиками. Мне не нужна идеальная омега, Йеджи-я. Мне нужна ты — со всеми твоими трещинами и шрамами. Для моего мозга это единственная константа, которая имеет смысл. Эффект Рюджин Йеджи почувствовала, как по коже пробежали мурашки, а в горле встал ком. Никакой «альфа-завоеватель» с его заученными подкатами не смог бы сделать того, что сделала эта «тупоголовая» Шин одной простой фразой. Она ударила точно в цель, без всякой анестезии вскрыв самые глубокие чувства Йеджи. — Ты... ты понимаешь, что сейчас сделала? — прошептала Йеджи, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Констатировала факт? — Рюджин снова чуть склонила голову набок, возвращаясь в свое привычное состояние легкой недоуменности. — Я что-то не то сказала? Опять слишком клинически? Йеджи резко подалась вперед, впиваясь в её губы поцелуем — глубоким, отчаянным и полным любви. Она целовала её так, будто хотела передать всё то, что невозможно облечь в слова. — Нет, Рю, — выдохнула Йеджи в её губы. — Это было... идеально. Самое идеальное, что ты когда-либо говорила. Рюджин облегченно выдохнула и крепче прижала Йеджи к себе. — Слава богу. А то я уже хотела добавить про корреляцию между твоей искренностью и моей выработкой эндорфинов, но побоялась, что ты снова назовешь меня дебилом. — Ты и есть дебил, — засмеялась Йеджи, вытирая слезы. — Но ты мой самый любимый дебил. И, пожалуйста, пообещай мне: никогда, слышишь, никогда не слушай Черен. Просто говори то, что думает твой странный, гениальный мозг. — Обещаю, — серьезно ответила Рюджин. — Мой мозг всё равно думает только о тебе. Это... патология, я полагаю. Неизлечимая. Йеджи улыбнулась, прижимаясь к ней. Она знала, что завтра Рюджин снова может забыть, как пользоваться кофемашиной или выдаст что-то абсурдное при интернах, но этот момент на крыше навсегда останется её главным доказательством того, что за маской «тормоза» скрывается самая большая и преданная душа, которую ей когда-либо доводилось встречать. Это была одна из тех странностей Рюджин, которая сводила Йеджи с ума и одновременно заставляла её сердце болезненно сжиматься от нежности. Шин Рюджин — человек, который мог провести микроскопическое иссечение опухоли в стволе головного мозга, — в обычной жизни терялась перед простым выбором стороны. Каждый раз, когда им нужно было куда-то идти, Йеджи наблюдала одну и ту же картину: Рюджин замирала, на секунду выпадая из реальности, и начинала интенсивно крутить левой кистью, будто проверяя, на месте ли сустав. Это был её «компас». Левая рука — там, где часы (которых она часто не носила, но память о них осталась). Если рука крутится — значит, это лево. — Рю, мы просто выходим из лифта, нам направо! — вздыхала Йеджи. — Подожди, — бормотала Рюджин, отчаянно вращая кистью. — Сейчас… Координация… А, точно. Поняла. Идем. Операционная: Превращение Но стоило Рюджин переступить порог операционного блока и надеть стерильную форму, как «дебил» внутри неё мгновенно засыпал, уступая место холодному, расчетливому и беспощадному божеству хирургии. В этот день была запланирована сложнейшая совместная операция: тяжелая политравма после аварии. Йеджи должна была собирать раздробленные кости таза и бедра, в то время как Рюджин работала над поврежденным позвоночником и внутричерепной гематомой. Атмосфера в операционной была раскалена. Слышался только мерный писк мониторов и резкие команды. — Скальпель, — бросила Рюджин. Её голос, обычно мягкий и немного растерянный, сейчас звучал как удар хлыста. Один из интернов, ассистировавший Йеджи, от усталости замешкался и подал не тот зажим, едва не задев стерильное поле Рюджин. — ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ?! — взрыв Рюджин был таким внезапным и мощным, что интерн едва не выронил инструмент. — Ты в операционной или на детской площадке?! Ошибка в миллиметр — и пациент никогда не встанет! Если твои руки не могут отличить один зажим от другого, вон из моего блока! Вон! Йеджи на секунду замерла, держа в руках дрель для кости. Она знала эту сторону Рюджин. Здесь не было места «тормозам». Здесь Рюджин не крутила рукой, чтобы понять, где лево. Она знала топографию человеческого тела лучше, чем свою квартиру. — Доктор Шин, продолжайте, я проконтролирую ассистентов, — спокойно сказала Йеджи, стараясь сбить градус напряжения. Рюджин лишь бросила на неё один короткий, ледяной взгляд через маску. В этом взгляде не было любви. Там была только работа. Чистая, беспощадная концентрация. Финал и «Перезагрузка» Спустя шесть часов всё было закончено. Пациент был стабилен. Йеджи и Рюджин вместе вышли в предоперационную, стягивая маски и перчатки. Лицо Рюджин было бледным, под глазами залегли тени. Агрессия ушла, оставив после себя пустоту. — Ты была… резковата с парнем, — мягко заметила Йеджи, отмывая руки. — Он чуть в обморок не упал. Рюджин молчала, глядя на струю воды. А потом… она медленно подняла левую руку и начала её крутить. Туда-сюда. Туда-сюда. — Йеджи-я… — тихо позвала она. — Что? — А где… где наши шкафчики? В той стороне или в этой? Йеджи замерла, а потом тихо рассмеялась, вытирая руки полотенцем. Вот она. Вернулась. Её гениальная, дезориентированная в пространстве альфа. — В левой, Рю. Там, где ты крутишь. — А, точно, — Рюджин виновато улыбнулась, и её взгляд снова стал тем самым — теплым и немного «не отсюда». — Извини, что орала там. Просто… там всё должно быть на своих местах. А здесь… здесь я могу потеряться, если ты не возьмешь меня за руку. Йеджи подошла к ней, переплетая свои пальцы с её «навигационной» левой рукой. — Пошли, чудо природы. Я отведу тебя домой, пока ты не решила, что лево — это потолок. Эпилог от Черен Вечером, когда они проходили мимо поста, Черен, наблюдавшая за ними, шепнула Джису: — Смотри. Опять крутит рукой. Клянусь, если бы не Йеджи, Рюджин бы до сих пор ходила кругами по первому этажу, пытаясь найти выход на парковку. — Зато она нашла выход к сердцу Йеджи, — улыбнулась Джису. — А это, согласись, гораздо сложнее, чем отличить право от лева. — Это точно, — хмыкнула Черен, обнимая свою омегу. — Но я всё равно подарю ей на день рождения браслет с надписью «ЭТО ЛЕВО». Просто на всякий случай. Это был момент, когда безупречный механизм их отношений, работавший вопреки всей логике, дал серьезный сбой. Токио. Огромный, неоновый, шумный мегаполис, который даже для обычного человека выглядит как бесконечный лабиринт, а для Шин Рюджин — как личный ад. Она уехала туда на международный симпозиум нейрохирургов, и Йеджи молилась всем богам, чтобы Рюджин просто не выходила из отеля. Но, конечно, гениальность Рюджин снова проиграла её топографическому кретинизму. Звонок из лабиринта Йеджи только что закончила тяжелую смену. Она сидела в ординаторской, устало потирая переносицу, когда зазвонил телефон. Видеосвязь. Первые пять минут Рюджин была подозрительно спокойной. Она показывала Йеджи красивые вывески, улыбалась и рассказывала о том, как успешно прошел её доклад. Она выглядела такой уверенной, такой харизматичной... пока камера случайно не дрогнула. — Рю, — прищурилась Йеджи. — Почему ты проходишь мимо этого магазина с огромным крабом уже третий раз? Рюджин замерла. Она медленно повернула камеру на себя. Её левая рука бешено вращалась в кадре — она крутила кистью так сильно, что, казалось, сейчас взлетит. — Йеджи-я... — голос Рюджин дрогнул. — Кажется, я потерялась. Я вышла за кофе. Магазин был слева. То есть... там, где я кручу. Но теперь тут краб. А краб — это не кофе. — Рюджин! — Йеджи всплеснула руками. — Включи навигатор! Я же установила тебе три приложения! — Я включила! Но стрелочка крутится вместе со мной! Я кручусь, и она крутится! Мы в резонансе! — в голосе Рюджин начала нарастать паника, смешанная с той самой детской беспомощностью, которая всегда обезоруживала Йеджи. Взрыв травматолога Йеджи пыталась помочь. Целых сорок минут она вела её по карте: «Поверни направо», «Нет, это лево, Рюджин, посмотри на руку!», «Зайди в метро». Но Рюджин умудрилась зайти не на ту ветку, выйти на станции, где всё было только на японском, и в итоге оказалась в каком-то глухом переулке с кошачьим кафе. Усталость Йеджи, недосып и страх за свою непутевую альфу в чужой стране слились в один разрушительный импульс. — ДА КАК ТАК МОЖНО?! — закричала Йеджи в трубку так, что Джису на посту подпрыгнула. — Ты оперируешь мозг! Ты знаешь каждый нейрон! Почему ты не можешь запомнить две поворота?! Ты ведешь себя как трехлетний ребенок! Я не твоя нянька, Рюджин! Я устала! Устала вечно вытаскивать тебя из тупиков, в которые ты сама лезешь из-за своей тупоголовости! Ты вообще соображаешь, сколько проблем ты создаешь?! На том конце наступила тишина. Тишина такая тяжелая, что Йеджи физически почувствовала её через экран. Лицо Рюджин изменилось. Харизма, растерянность, любовь — всё исчезло. Осталась только холодная, серая пустота. Она перестала крутить рукой. Она просто смотрела в камеру, и её взгляд был острее любого скальпеля. — Я поняла, — тихо сказала Рюджин. Голос был абсолютно ровным. — Если я для тебя — только проблема и обуза... тогда не встречайся со мной. Избавь себя от этой нагрузки, Йеджи. — Что?.. Рю, я не это имела в виду... — Йеджи мгновенно похолодела, осознав, что перегнула палку. — Нет, ты сказала именно это. Прощай. Экран погас. «Абонент недоступен». Тишина после бури Йеджи смотрела на черный экран телефона, и её сердце медленно уходило в пятки. Она пыталась перезвонить раз, десять, пятьдесят. «Выключен». Она сидела в пустой ординаторской, и слова «Не встречайся со мной» эхом отдавались в голове. Она знала, что Рюджин — альфа, которая терпит всё: её крики, её капризы, её тяжелый характер. Но Рюджин никогда не терпела сомнений в своей нужности. Она была гением, который знал свою ущербность в быту, и Йеджи только что ударила в самое больное место. В дверях появилась Черен. Она не шутила. Она видела лицо Йеджи. — Она отключила телефон? — коротко спросила Черен. — Да, — шепнула Йеджи. — Я наорала на нее. Я назвала ее нянькой... то есть... я сказала, что я не нянька. Черен, она в Токио. Одна. И она не знает, где лево. Черен подошла и тяжело положила руку на плечо Йеджи. — Йеджи, ты совершила глупость. Рюджин может простить тебе что угодно, но не отвращение. Для нее ты — единственный ориентир в мире, где она всегда теряется. И ты только что сказала, что этот ориентир больше не хочет её вести. — Я должна лететь туда, — Йеджи вскочила, лихорадочно ища паспорт в сумке. — Сначала дождись, пока она включит телефон. Рюджин — дебил, но она гордый дебил. Она не пропадет, она найдет отель назло тебе. Но вот найдет ли она дорогу обратно к тебе — это вопрос. Йеджи закрыла лицо руками. Весь этот год, все эти страстные ночи, смех и общие операции пронеслись перед глазами. И теперь всё это висело на волоске из-за того, что она не смогла сдержать гнев на «особенность» своей альфы. Рюджин позвонила Черену в этот момент со словами Черен я в отеле скажи доктору Хван что я в порядке. Через неделю Рюджин пришла из командировки. Она не разговаривает с Йеджи от слово совсем только рабочие вопросы. Рюджин не пыталась быть как всегда тупоголовым Рюджин. Она даже не улыбалась никому. Не говорила то что думает и говорила мне не интересно. Это было самое страшное превращение, которое видела больница. Шин Рюджин не просто обиделась — она «выключила» в себе всё человеческое, оставив только холодную, расчетливую хирургическую машину. Йеджи ожидала чего угодно: криков, слез, чемоданов у двери. Но она не была готова к стерильности. Рюджин вернулась из Токио другой. Больше никакой вращающейся левой кисти. Никаких нелепых подкатов. Никаких «Йеджи-я, а где мой второй носок?». Робот в белом халате В понедельник утром Рюджин вошла в отделение ровно в 08:00. На ней был идеально отглаженный халат, волосы зачесаны назад, а взгляд... взгляд был таким, будто она смотрела не на людей, а на рентгеновские снимки. Йеджи столкнулась с ней у лифта. Сердце травматолога пропустило удар. — Рю... — сделала она шаг навстречу. — Нам нужно поговорить. Пожалуйста. Рюджин даже не замедлила шаг. Она прошла мимо, глядя прямо перед собой. — Доброе утро, доктор Хван, — голос был ровным, лишенным всякой интонации. — Если у вас есть вопросы по состоянию пациента из 402-й, подготовьте отчет к летучке. Личные темы мне не интересны. Слово «интересно» ударило Йеджи сильнее, чем если бы Рюджин на нее наорала. Клиническая смерть харизмы Весь персонал был в ужасе. Рюджин больше не тупила. Она идеально ориентировалась в коридорах (видимо, зазубрила план эвакуации до сантиметра), она не путала лево и право, потому что теперь она была в состоянии вечного, маниакального контроля. Когда Черен попыталась подойти к ней с очередной шуткой, Рюджин просто прервала её на полуслове: — Ли Черен, если у тебя нет экстренного случая по акушерству, освободи коридор. Твои шутки не несут терапевтической пользы. Мне это не интересно. Черен замерла с открытым ртом. Она обернулась к Джису, которая стояла рядом, и прошептала: — Она убила в себе дебила. Йеджи, что ты натворила? Ты вырезала ей душу без наркоза. Операционная тишина Вершиной этого кошмара стала совместная операция. Раньше они переругивались, Рюджин могла в разгаре работы сказать что-то странное про «красивый срез мышцы», и Йеджи улыбалась под маской. Сейчас в операционной стояла гробовая тишина. — Зажим. Скальпель. Коагулятор, — Рюджин работала с пугающей скоростью. Когда Йеджи случайно задела её плечом, Рюджин даже не вздрогнула. Она просто холодно произнесла: — Доктор Хван, соблюдайте дистанцию. Вы мешаете обзору. После операции Йеджи не выдержала. Она догнала Рюджин в пустой предоперационной, где та методично мыла руки. Больше не было неловких движений — Рюджин мылась так, будто была запрограммированным автоматом. — Рюджин, хватит! — Йеджи со слезами на глазах схватила её за мокрый локоть. — Посмотри на меня! Наори на меня, скажи, что я стерва, что я была несправедлива в том звонке! Но не смей быть такой... такой пустой! Рюджин медленно выключила воду. Она повернула голову. В её глазах не было гнева. Там была только усталость и выжженная земля. — Ты сказала, что я — проблема, Йеджи. Что я тупоголовая и создаю тебе лишнюю нагрузку, — спокойно ответила Рюджин. — Я провела анализ. Ты права. Моя «настоящая» сторона — это хаос, который мешает твоей жизни. Я решил устранить этот дефект. Теперь я — идеальный коллега. Я не теряюсь, я не туплю, я не обременяю тебя своей «нянькой». Разве ты не этого хотела? — Нет! — закричала Йеджи, закрывая лицо руками. — Я хотела, чтобы ты нашла дорогу к отелю, а не потеряла дорогу ко мне! Рю, я люблю твоего «дебила»! Я ненавижу этого робота! Рюджин секунду смотрела на неё. Её левая рука на мгновение дернулась, будто хотела по привычке закрутиться, но Рюджин сжала пальцы в кулак, подавляя этот жест. — Мне жаль, доктор Хван. Но эта модель поведения больше не поддерживается. Мне не интересно возвращаться к тому, что вызывает у тебя только гнев. Она развернулась и вышла, оставив Йеджи рыдать у раковины. Больница погрузилась во мрак: ведь когда гений перестает быть «тормозом» и становится совершенством, это значит, что он окончательно и бесповоротно сломлен. Прошел месяц. Атмосфера в больнице из наэлектризованной превратилась в мертвенно-тихую. Все — от Черен до последнего интерна — привыкли к новой «версии» Шин Рюджин. Больше никто не шутил, никто не заключал пари. Это было похоже на то, как если бы из операционной убрали весь кислород. Йеджи тоже изменилась. Она больше не плакала в ординаторской. Она выгорела. Её взгляд стал сухим, а движения — механическими. Она приняла правила игры: они просто коллеги. Две планеты, чьи орбиты когда-то пересеклись в катастрофе, а теперь разлетелись в разные стороны холодного космоса. Но однажды этот ледяной вакуум был взорван. Явление урагана Был обычный вторник. Йеджи стояла у поста медсестер, заполняя карту выписки, когда двери приемного покоя распахнулись с таким грохотом, будто их выбили тараном. В холл влетела яркая, длинноногая омега. На ней были широкие джинсы, огромная толстовка и копна сияющих волос. Она выглядела как само воплощение жизни, юности и абсолютного, беспардонного счастья. — ШИН РЮДЖИН! — закричала она на всю больницу, игнорируя знак «Тишина». — Выходи, ты, старая зануда! Я приехала! Персонал замер. Йеджи медленно подняла голову, чувствуя, как внутри что-то неприятно кольнуло. Из своего кабинета вышла Рюджин — всё такая же идеальная, холодная и «застегнутая на все пуговицы». — Юна? — Рюджин замерла. Её голос, который месяц звучал как автоответчик, внезапно дрогнул. Трещина в броне Шин Юна, младшая сестра Рюджин, которая последние три года грызла гранит науки за границей, не стала ждать приглашения. Она с разбегу запрыгнула на Рюджин, обхватывая её ногами за талию и руками за шею, как делала в детстве. — Сюрприз! — визжала Юна. — Ты почему не отвечала на мои сообщения?! Я думала, ты там в своем мозге окончательно потерялась! И тут произошло то, чего больница не видела тридцать один день. Рюджин не оттолкнула её. Она не прочитала лекцию о приличиях. Её руки, те самые руки, которые она месяц держала по швам, крепко обхватили сестру. По коридору раскатился звук, который заставил Йеджи оцепенеть. Рюджин засмеялась. Это был её настоящий смех — хрипловатый, искренний, идущий от самого сердца. Она зарылась лицом в плечо Юны, и её плечи затряслись от облегчения. На мгновение перед всеми снова стояла та самая Рюджин: живая, хаотичная, любящая. — Боже, Юна, ты выросла… — Рюджин поставила её на пол, поправляя ей волосы. В её глазах снова зажегся тот самый космос. Она улыбалась так широко, что у неё на щеках появились те самые ямочки, которые Йеджи когда-то целовала по утрам. Точка кипения Йеджи смотрела на эту сцену, и в её груди начало закипать что-то страшное. Месяц. Целый месяц Рюджин строила из себя ледяную глыбу. Целый месяц она доказывала Йеджи, что она больше «не чувствует», что она «исправила дефект». Она морила Йеджи голодом по своим эмоциям, заставляя её верить, что та Рюджин умерла. А теперь… одна омега (Йеджи еще не знала, кто это) просто врывается в её жизнь, и Рюджин снова становится собой? Она может смеяться? Она может обнимать? Она может быть живой, но не для Йеджи? Рюджин, продолжая улыбаться, что-то шепнула Юне на ухо, и та снова звонко рассмеялась, шутливо ударив сестру по плечу. В этот момент Рюджин случайно подняла глаза и встретилась взглядом с Йеджи. Улыбка Рюджин не исчезла мгновенно, как раньше. Она просто… застыла. В её глазах промелькнула вина, смешанная с болезненным осознанием, но она не отвела взгляд. Она продолжала держать Юну за руку, демонстрируя, что её «человечность» вернулась, но не для того, чтобы просить прощения. Хруст. Пластиковая ручка в руке Йеджи не выдержала. Она разломилась на две части, впившись острыми краями в ладонь омеги. Чернила брызнули на белый халат, пачкая его синими пятнами, похожими на синяки. — Доктор Хван? У вас кровь! — испуганно воскликнула Джису, указывая на ладонь Йеджи. Но Йеджи не чувствовала боли в руке. Её колотило от ярости и унижения. Она поняла: Рюджин не «сломалась». Рюджин просто закрыла перед ней дверь. И видеть, как она открывает эту дверь для кого-то другого, было невыносимее, чем вся холодность этого месяца. Йеджи швырнула обломки ручки в урну и, не оборачиваясь, направилась к лестнице. Если Рюджин хотела войны — она её получила. Потому что смотреть, как твоя альфа смеется в объятиях другой, пока ты умираешь от жажды — это предел даже для самого терпеливого травматолога. Замкнутое пространство кабинета нейрохирургии казалось пропитанным запахом озона и невысказанных слов. Черен и Юна сработали профессионально: щелчок замка снаружи был окончательным, как приговор. Рюджин стояла у окна, спиной к Йеджи. Её плечи, которые еще пять минут назад сотрясались от смеха в объятиях сестры, теперь снова застыли в напряженной, прямой линии. Но маска робота уже дала трещину — запах Рюджин, обычно стерильный за последний месяц, начал приобретать горький, тяжелый оттенок жженой хвои. Рюджин волновалась. Йеджи стояла у двери, прижимая к груди раненую руку, испачканную чернилами. Внутри неё бушевал пожар, в котором сгорали остатки профессиональной этики. — Кто она? — голос Йеджи прозвучал надтреснуто, в нем слышалась не просто ревность, а глубокое, кровоточащее отчаяние. — Кто эта омега, Рюджин? Ради которой ты вдруг вспомнила, как пользоваться мимическими мышцами? Рюджин медленно обернулась. Она посмотрела на сломанную руку Йеджи, на синие пятна на халате, и её кадык дернулся. — Это моя младшая сестра, — тихо ответила она. — Шин Юна. Она прилетела из-за границы без предупреждения. Момент истины Йеджи замерла. Ярость, которая секунду назад застилала глаза, внезапно сменилась оглушительным чувством стыда и… еще большей боли. Сестра. Всего лишь сестра. Но именно это осознание стало последним ударом. — Значит, дело не в «дефекте», — прошептала Йеджи, делая шаг к Рюджин. — Дело не в том, что ты «исправила» себя. Ты просто решила, что я больше не достойна твоей улыбки. Ты можешь быть живой для Юны, ты можешь быть настоящей для Черен… Ты только со мной решила быть мертвой. Рюджин резко отвернулась, хватаясь пальцами за край стола так, что костяшки побелели. — Я не решала! — вдруг выкрикнула она, и этот крик был полон такой боли, что Йеджи невольно отшатнулась. — Ты сама сказала, что я — обуза! Ты наорала на меня за то, какая я есть! Я просто… я просто пыталась стать той, кто не будет тебя бесить! Я целый месяц контролирую каждое движение глаз, каждую мысль, чтобы не дай бог не покрутить этой проклятой рукой и не вызвать у тебя очередной приступ гнева! Ты хоть представляешь, как это тяжело — ампутировать себе душу, чтобы угодить тебе?! Срыв «Гения» Рюджин развернулась, и Йеджи увидела, что её глаза полны слез — злых, горячих, накопленных за недели молчания. — Юна — это единственное, что связывает меня с домом, где меня не считают дебилом, — прохрипела Рюджин, делая шаг к Йеджи. — С ней мне не нужно быть «идеальным хирургом». С ней я могу быть Рюджин, которая путает стороны света. А с тобой… с тобой я боюсь дышать, потому что мой вдох может оказаться «неправильным» или «тупоголовым»! Йеджи смотрела на неё, и её собственное сердце, казалось, разрывалось на части. Она увидела всё: и страх Рюджин, и её колоссальное одиночество в этом её «идеальном» состоянии. — Рю… — Йеджи протянула руку, забыв о чернилах и ране. — Прости меня. Пожалуйста, прости. Я была идиоткой. Я сорвалась не на тебя, а на свою беспомощность… Я никогда, слышишь, никогда не хотела, чтобы ты менялась. Возвращение «Тормоза» Рюджин замерла в десяти сантиметрах от неё. Её дыхание было рваным. Она посмотрела на руку Йеджи, осторожно взяла её за ладонь и… привычным, почти автоматическим движением начала крутить свою левую кисть. Туда-сюда. Туда-сюда. Она пыталась успокоиться, пытаясь найти «право» и «лево» в этом хаосе чувств. — Ты снова это делаешь, — прошептала Йеджи, слабо улыбаясь сквозь слезы. Рюджин посмотрела на свою руку, потом на Йеджи. Её лицо смягчилось. Холод ушел, оставляя после себя только ту самую искренность, которая всегда была её главной силой. — Я не знаю, где выход из этого кабинета, Йеджи, — честно призналась Рюджин, и в её голосе снова послышались те самые «дебильные» нотки, которые Йеджи любила больше всего на свете. — И я не знаю, как нам выйти из этого месяца. Мои навигационные системы полностью вышли из строя. — Тебе не нужно знать дорогу, — Йеджи притянулась к ней, утыкаясь носом в шею альфы, вдыхая её настоящий, родной запах. — Просто стой на месте. Я сама тебя найду. Всегда. Даже если ты потеряешься на другом конце планеты, просто крути рукой, и я приду на этот звук. Рюджин наконец-то обняла её — крепко, до хруста ребер, пряча лицо в изгибе её шеи. — Больше никакой анестезии, — пробормотала она. — Я буду самым тупоголовым дебилом в твоей жизни, Йеджи-я. Ты сама напросилась. — Я согласна на пожизненное заключение с этим дебилом, — ответила Йеджи, закрывая глаза. За дверью кабинета Юна, приложив ухо к замочной скважине, победно вскинула кулак. — Черен, готовь деньги. Они мирятся. Слышишь? Рюджин снова несет какую-то чушь про системы. Наша работа здесь закончена. Юна распахнула дверь с таким видом, будто только что совершила величайшее открытие в истории человечества, и, опершись плечом о косяк, скрестила руки на груди. Её глаза так и искрились озорством, а на губах играла та самая широкая «шинская» улыбка, которая у Рюджин обычно означала катастрофу, а у Юны — начало грандиозного веселья. — Ну что, голубки, надышались? — Юна театрально втянула нос воздух. — М-м-м, запах драмы и примирения. Мой любимый аромат в корейских больницах. Рюджин, всё еще прижимавшая Йеджи к себе так, будто та могла испариться, если её отпустить хоть на секунду, медленно повернула голову. Левая рука её всё еще машинально крутилась. — Юна, ты... ты подслушивала? — спросила Рюджин, и её голос наконец-то стал тем самым: чуть хриплым, растерянным и совершенно не «роботизированным». — Подслушивала? Рю, я буквально руководила операцией по спасению твоего либидо и здравого смысла! — Юна шагнула в кабинет, бесцеремонно отодвигая сестру в сторону, чтобы протянуть руку Йеджи. — Что ж, доктор Хван, раз уж мы больше не подозреваем меня в том, что я — любовница этой ходячей энциклопедии нелепости... Давай теперь официально знакомиться. Йеджи, быстро вытирая слезы рукавом халата (на котором теперь красовался живописный мазок синих чернил), протянула руку в ответ. — Шин Юна, — представилась младшая, энергично тряся ладонь Йеджи. — Главный эксперт по выживанию рядом с Шин Рюджин. Я три года жила за границей, и поверь, даже оттуда по её редким сообщениям я понимала, что она без тебя — как скальпель без рукоятки. То есть... опасно, тупо и абсолютно бесполезно. Рюджин обиженно засопела: — Юна, я — лучший нейрохирург страны. — Да-да, ты бог мозга и дебил всего остального, мы в курсе, — отмахнулась Юна. — Слушай, Йеджи, я много о тебе слышала. В основном в стиле: «Юна, она сегодня так красиво вправила вывих, что я забыла, как дышать». Или: «Юна, кажется, она меня убьет, потому что я опять потеряла ключи в её сумке». Йеджи не выдержала и искренне рассмеялась. Весь груз последнего месяца окончательно рухнул с её плеч. Она посмотрела на Рюджин, которая стояла рядом, выглядя одновременно смущенной и бесконечно счастливой от того, что ей больше не нужно притворяться «идеальной». — Приятно познакомиться, Юна, — сказала Йеджи. — Честно говоря, твоя сестра... она действительно тяжелый случай. — О, ты еще не видела её дома! — Юна заговорщически подмигнула. — Когда она пытается приготовить тосты, это выглядит как сложнейшая пересадка органов, которая в итоге заканчивается пожарной тревогой. — Я просто следую температурному режиму! — встряла Рюджин, её харизма «крутой альфы» окончательно капитулировала перед семейным напором. В дверях показалась Черен, за спиной которой маячила любопытная Джису. — Ну что, — Черен довольно оглядела припухшие губы Йеджи и растрепанный вид Рюджин. — Семейный совет в сборе? Юна, ты молодец. Шин, ты — официально прощена, но с тебя ящик лучшего пива за мои потраченные нервные клетки. Рюджин посмотрела на Йеджи, на свою невозможную сестру, на друзей, которые не дали ей окончательно превратиться в машину. Она подняла свою левую руку, внимательно на неё посмотрела и... нарочито медленно крутанула кистью. — Ладно, — выдохнула она. — Знакомство — так знакомство. Юна, раз уж ты здесь, ты должна знать: доктор Хван Йеджи — это единственный человек, которому разрешено называть меня тупоголовой. Все остальные получат направление в морг на экскурсию. Юна расхохоталась и обняла их обеих сразу. — Идемте уже ужинать! Я умираю с голоду, а Рюджин платит, потому что она целый месяц экономила на чувствах и, вероятно, на свиданиях. Йеджи переплела свои пальцы с пальцами Рюджин, чувствуя, как тепло возвращается в её жизнь. — Идем. Но, Рюджин... — Йеджи прищурилась, — в ресторан веду я. А то мы рискуем познакомиться с еще парой кошачьих кафе по пути. — Справедливо, — кротко согласилась Рюджин, и её «дебильная» улыбка осветила весь кабинет. Это был конец месяца холода и начало новой главы, где «лево» и «право» всё еще путались, но направление к счастью было задано абсолютно верно. Юна улетела так же стремительно, как и появилась, оставив после себя шлейф из аромата дорогого парфюма, хаоса и двух людей, которые наконец-то перестали притворяться роботами. Свою миссию «ангела-хранителя с повадками террориста» она выполнила на сто процентов. Но стоило дверям аэропорта закрыться за её спиной, как между Рюджин и Йеджи повисла тишина, которая была гуще и горячее любого летнего зноя. Месяц. Целый месяц искусственной стерильности. Месяц, когда они не касались друг друга, не дышали одним воздухом на двоих, когда каждое случайное прикосновение в коридоре обжигало холодом «профессиональной этики». Весь этот накопленный голод, вся подавленная страсть и невысказанное отчаяние сдетонировали в ту самую секунду, когда за ними закрылась дверь квартиры Йеджи. Точка кипения Они даже не успели включить свет. Рюджин, которая весь путь от парковки до лифта пыталась сохранять лицо, сорвалась первой. Она практически впечатала Йеджи в дверь, едва та захлопнулась. — Рю... — только и успела выдохнуть Йеджи, прежде чем её рот накрыли жадным, почти яростным поцелуем. В этом поцелуе было всё: извинения за месяц тишины, крик о том, как сильно они скучали, и первобытный инстинкт альфы, которая наконец-то вернула свою омегу. Рюджин целовала её так, будто пыталась стереть из памяти Йеджи каждую секунду того ледяного месяца. Руки Рюджин — те самые «руки гения» — теперь действовали с пугающей эффективностью. Халат Йеджи был безжалостно расстегнут, пуговицы с тихим стуком разлетались по полу. Рюджин не просто касалась её — она заново заявляла свои права на каждый сантиметр кожи Йеджи. — Ты... ты даже не представляешь... — хрипела Рюджин в губы Йеджи, срываясь на низкий рык. — Как сильно я хотелa сломать этот чертов стол в ординаторской каждый раз, когда ты проходила мимо... Месяц за одну ночь Йеджи чувствовала, как её собственные инстинкты омеги отвечают на этот напор. Она впилась пальцами в плечи Рюджин, притягивая её так близко, что между ними не осталось места даже для воздуха. Её тело, изголодавшееся по запаху и теплу своей альфы, выгибалось навстречу каждому движению. — Тогда не останавливайся, — выдохнула Йеджи, кусая Рюджин за губу. — Никаких графиков, Рю. Никаких «стоп». Я хочу, чтобы ты выжгла из меня этот месяц. Рюджин подхватила её под бедра, заставляя Йеджи обхватить её талию ногами. Она донесла её до спальни, не разрывая поцелуя, и когда они рухнули на кровать, это было похоже на столкновение двух стихий. В этот раз Рюджин не была «тормозом». Она была ураганом. Месяц воздержания превратил её в самого страстного любовника, которого Йеджи когда-либо знала. Каждое движение было наполнено такой силой и преданностью, что Йеджи казалось, будто она растворяется в этом жаре. Рюджин знала её тело лучше, чем атлас анатомии, и она пользовалась этим знанием, чтобы довести Йеджи до состояния полного беспамятства. Послевкусие Спустя несколько часов, когда тяжелое дыхание наконец успокоилось, а в комнате воцарилась уютная полутьма, Рюджин лежала, прижимая Йеджи к своему боку. Её левая рука — та самая «навигационная» рука — лениво перебирала волосы омеги. — Йеджи? — негромко позвала Рюджин. — М-м-м? — Йеджи была слишком слаба, чтобы открыть глаза. — Я тут подумала... — Рюджин на секунду замолчала, и Йеджи невольно напряглась, ожидая какого-нибудь очередного «гениального» вывода. — Ты была права. Я действительно дебил. Йеджи приоткрыла один глаз и посмотрела на неё. Рюджин улыбалась — той самой искренней, немного виноватой улыбкой. — Пытаться быть идеальной для тебя было самой большой ошибкой в моей жизни, — продолжила Рюджин, целуя Йеджи в висок. — Потому что идеальная Рюджин никогда бы не смогла любить тебя так, как любит этот «тупоголовый дебил». Йеджи улыбнулась и теснее прижалась к ней. — Рада, что ты это наконец-то поняла, доктор Шин. Но если ты еще раз решишь «устранить дефект» и перестанешь крутить рукой... я сама тебе её вывихну, чтобы у меня был повод тебя лечить. Рюджин негромко рассмеялась и подняла левую руку вверх, демонстративно крутя кистью в воздухе. — Видишь? Лево — там. И теперь я точно знаю, что это единственное направление, которое ведет меня к тебе. В эту ночь в больнице всё было спокойно, но в одной квартире в Сеуле два врача наконец-то нашли свое идеальное равновесие между гениальностью и тупостью, которое и называлось любовью. Это было классическое, каноничное, стопроцентное фиаско в стиле Шин Рюджин. Если бы за «испорченные романтические моменты» давали медицинскую лицензию, Рюджин была бы академиком. Шел второй год их официальных отношений. Рюджин решила, что пора. Она подготовилась: купила кольцо (которое выбирала три месяца, изучая чистоту алмазов под микроскопом), забронировала столик в ресторане, где не было острых углов (чтобы не споткнуться), и даже выучила речь, в которой не было ни одного медицинского термина. Но, как мы знаем, когда Рюджин планирует что-то «идеальное», Вселенная просто начинает над ней издеваться. День X: Хроника катастрофы Все началось с того, что в ресторане Рюджин так сильно крутила левой рукой под столом от нервов, что задела официанта. Результат: бутылка элитного вина за пару тысяч долларов эффектно приземлилась на белые брюки Йеджи. — Всё нормально, Рю, это просто вино, — вздохнула Йеджи, пытаясь оттереть пятно салфеткой. Она уже привыкла к «эффекту Рюджин». Но Рюджин уже была в режиме системного сбоя. В её голове всё пошло не по протоколу. Она должна была встать на колено сейчас, но официант начал извиняться, вокруг началась суета, и Рюджин… просто зависла. Предложение в стиле «Шин» Когда они вышли из ресторана и пошли по набережной, Рюджин поняла: сейчас или никогда. Она резко остановилась, заставив Йеджи обернуться. — Йеджи! — выпалила она. — У меня есть… инородное тело в кармане. То есть, объект! Она полезла за коробочкой, но та зацепилась за подкладку куртки. Рюджин начала дергать её с такой силой, что в итоге просто вырвала кусок ткани вместе с коробочкой. Коробочка вылетела, ударилась о парапет и… едва не улетела в реку. Рюджин поймала её в прыжке, который больше напоминал спасение утопающего, и приземлилась на оба колена в лужу. — Рюджин, боже! Ты цела? — Йеджи бросилась к ней. Рюджин сидела в луже, растрепанная, с вырванным карманом и открытой коробочкой, в которой сверкало кольцо. Она посмотрела на Йеджи. В этот момент в её мозгу случился тотальный «короткий замыкание». Весь страх, весь месяц «роботизированного» поведения, вся ответственность за будущее — всё это накрыло её цунами. — Хван Йеджи! — закричала она от шока. — Ты… ты… хочешь выйти за меня? Йеджи замерла. Её глаза наполнились слезами — наполовину от смеха, наполовину от любви к этому нелепому существу. — Да, Рюджин! Конечно, я… И тут Рюджин, увидев слезы Йеджи, решила, что она… напугала её. Или что она еще не готова. Или что она, Рюджин, — всё еще тот самый дебил, который испортит Йеджи всю жизнь. Паника достигла пика. — НЕТ! — вдруг заорала Рюджин, захлопывая коробочку прямо перед носом у Йеджи. Йеджи осеклась. — Что «нет»? — НЕ ХОЧУ! — Рюджин вскочила из лужи, пряча кольцо за спину. — То есть… я хочу, но не сейчас! Я всё испортила! Я в луже! У тебя штаны в вине! Я дебил! Я не хочу делать это так! Через пять лет сделаю! Нет, через шесть! В круглую дату! Не хочу сейчас! — Рюджин, ты что несешь?! — Йеджи стояла с открытым ротом. — Я же сказала «да»! — Нет, ты сказала «да» из жалости, потому что я в луже! — Рюджин начала пятиться, отчаянно вращая левой рукой. — Я не готова к такому некачественному предложению! Отменяется! Мы всё еще встречаемся, но кольцо я прячу в сейф! Увидимся через пять лет в этом вопросе! Она развернулась и… побежала в сторону парковки, по пути врезавшись в мусорный бак, но даже не заметив этого. Эпилог: Безысходность Йеджи осталась стоять на набережной одна. Она смотрела вслед убегающей альфе, которая только что сделала предложение и сама же себе отказала от шока. Через десять минут её телефон пискнул. Сообщение от Рюджин: «Прости. Я помыла кольцо. Оно в порядке. Но я всё еще дебил. Давай просто завтра пойдем на работу, будто этого не было? Пять лет пролетят быстро, обещаю». Йеджи закрыла лицо руками, и её смех разнесся над рекой Хан. — Шестой год пошел, Шин Рюджин… — прошептала она. — Пять лет она мне даст… Ага, конечно. Она знала: завтра в больнице Черен умрет со смеху, Джису будет сочувственно гладить её по плечу, а Рюджин будет ходить по коридорам с самым серьезным видом в мире, делая вид, что она — «холодный нейрохирург», а не человек, который убежал от собственного счастья из-за упавшей в лужу коленки. Но Йеджи не собиралась ждать пять лет. Она уже присмотрела кольцо для Рюджин. И в её плане не было луж. Хотя… зная их удачу, в их жизни без «луж» было бы просто скучно. Это был, пожалуй, единственный случай в истории юриспруденции, когда человека женили, используя его собственную невнимательность и безграничное доверие к «медицинской документации». Йеджи поняла: ждать, пока Рюджин соберет свои нейроны в кучу для нормального предложения, — это стратегия длиною в жизнь. Поэтому она взяла дело в свои руки с хирургической точностью. Операция «Загс» Утро началось для Рюджин в обычном тумане. Йеджи зашла в её кабинет, когда та сосредоточенно изучала снимки МРТ. — Рю, тут пришла форма из министерства здравоохранения. Новые протоколы по совместным операциям травматологов и нейрохирургов. Нужно срочно подписать согласие на партнерство, — Йеджи выложила перед ней стопку бумаг, в которой «случайно» красовалось заявление о регистрации брака. Рюджин, чей мозг в этот момент был занят вычислением объема гематомы, даже не моргнула. — Партнерство? Да, конечно. Это логично для оптимизации рабочего процесса, — пробормотала она, по привычке крутанув левой рукой. — Где подпись? — Вот здесь, — Йеджи ткнула пальцем в графу «Супруг(а)». — И вот здесь, где подтверждение добровольного согласия. Рюджин, не глядя, чиркнула свою размашистую подпись. Гений нейрохирургии только что добровольно сдался в плен, думая, что подписывает согласие на закупку новых скальпелей. День церемонии В назначенный час они стояли в небольшом зале. Рюджин была в своем лучшем костюме (Йеджи сказала, что сегодня «важная конференция с представителями власти»). Рядом стояли Черен и Лиа. Черен едва сдерживалась, чтобы не заржать в голос, прикрывая рот кулаком, а Лиа старательно делала вид, что изучает лепнину на потолке. — Рю, почему Черен одета в вечернее платье? — шепнула Рюджин, подозрительно оглядывая подругу. — Она свидетель… — Йеджи сделала паузу, — …нашей профессиональной этики. Просто стой смирно. Женщина-регистратор вышла вперед и начала торжественную речь. Рюджин слушала её вполуха, размышляя о том, почему «представитель министерства» говорит так много слов про «любовь», «верность» и «семейный очаг». «Наверное, это метафоры профессионального единства», — подумала Рюджин, кивая своим мыслям. — Согласны ли вы, Шин Рюджин, взять в жены Хван Йеджи? — звонко спросила регистратор. Рюджин на секунду зависла. «Взять в жены»? Это какая-то странная формулировка для рабочего контракта. Она посмотрела на Йеджи. Та смотрела на неё с такой надеждой и такой дьявольской искоркой в глазах, что Рюджин просто решила довериться. — Согласна, — твердо ответила она. — Протокол есть протокол. Лиа издала странный звук, похожий на всхлип и смех одновременно. Черен просто согнулась пополам. — В таком случае, властью, данной мне законом, — торжественно провозгласила женщина, — объявляю вас законными супругами! Можете обменяться кольцами и поцеловать друг друга. Великое осознание В зале воцарилась тишина. Рюджин замерла. Её левая рука начала вращаться со скоростью пропеллера. — Супругами? — переспросила она, глядя на Йеджи, которая уже доставала ту самую коробочку с кольцом. — Не партнерами по операционной? — Одно другому не мешает, дебил ты мой, — Йеджи схватила её за руку и быстро надела кольцо на палец. — Ты сама всё подписала. И сама сказала «согласна». Пять лет, говоришь? Извини, Рю, у меня плотный график, я решила сократить время ожидания. Рюджин медленно перевела взгляд на Черен. — Черен… я что, только что женилась ? — Поздравляю, Шин! — Черен наконец-то взорвалась хохотом, хлопая подругу по плечу. — Ты — официально самая тупоголовая альфа, которую окольцевали в прямом эфире! Твое лицо сейчас — это лучший подарок в моей жизни! Рюджин снова посмотрела на Йеджи. Осознание медленно, как тяжелый лифт, поднималось в её мозге. Она вспомнила лужу, вспомнила свой побег, вспомнила «не хочу через пять лет»… И вдруг она поняла, что Йеджи только что спасла её от собственного идиотизма. — Значит… — Рюджин вдруг подхватила Йеджи на руки, кружа её посреди зала загса под крики Лиа и Черен. — Значит, мне не нужно ждать пять лет, чтобы снова опозориться с предложением? — Нет, Рю. Ты уже всё сделала. Своей подписью под «новым протоколом», — смеялась Йеджи, обнимая свою законную жену за шею. — Это был лучший контракт в моей жизни, — прошептала Рюджин, прежде чем впиться в губы Йеджи поцелуем, который официально закрепил их самый важный союз.