Пленница

Ана вернулась в комнату, которую ей выделил её похититель, в состоянии полного, оглушающего шока — такого, при котором звуки словно глохнут, а реальность кажется чужой и размытым сном. Мысли путались, цеплялись одна за другую, но в итоге всё сжималось в одну-единственную, холодную и ясную фразу: Лучше бы я умерла. Войдя в ванную комнату, примыкающую к спальне, девушка остановилась перед зеркалом. Некоторое время она просто смотрела — не моргая, будто не узнавая отражение. На лице темнели ссадины, губа была разбита, в волосах запеклась кровь, превратив пряди в жёсткие спутанные нити, а на шее отчётливо проступали отпечатки пальцев Майкла — багровые, почти чёрные, как клеймо. С усилием, будто каждое движение требовало преодоления невидимого сопротивления, она стянула с себя грязную футболку и штаны. Ткань неприятно липла к коже. Осмотрев тело, она едва заметно поморщилась — оно выглядело не лучше лица. Рёбра с правой стороны отзывались тупой, ноющей болью при каждом вдохе, а на спине уже начинал наливаться тяжёлый, расползающийся синяк. Повернув кран в душевой кабине, Ана услышала, как с глухим шумом полилась горячая вода. Пар начал медленно заполнять пространство. Она шагнула внутрь — и тут же зашипела сквозь зубы: кожа вспыхнула болью, когда струи коснулись ран. Вода жгла, будто огонь. Но всё это было ничем по сравнению с тем, что разрасталось внутри — глухой, бесконечной болью, от которой невозможно было отстраниться. Мало того, что она натерпелась в жизни — теперь она ещё и заложница какого-то маньяка. Мысли судорожно перебирали возможные причины, варианты, объяснения, но ни один из них не складывался в правдоподобную картину. У неё ведь никогда не было врагов. Даже друзей — почти не было. Только Энди, с которой они созванивались раз в месяц, а иногда и реже, будто поддерживая связь скорее из привычки, чем из необходимости. Майкл не любил никого из её подруг — ни тех, что были раньше, ни тех, кто мог бы появиться. Он не любил её родственников, не любил её свободу, не любил её саму — по крайней мере, так, как она понимала любовь. Стоило Ане хоть раз выйти из дома, позволить себе глоток свежего воздуха, как по возвращении её ждал поток претензий — долгий, изматывающий, лишённый смысла и конца. Она вспомнила их последнюю ссору — слова, крики, взгляд — и из глаз хлынули слёзы. Вода смывала кровь и слёзы, струилась по лицу, по шее, по плечам. Кровь постепенно исчезала, растворяясь без следа, а слёзы — нет. Они продолжали идти, будто внутри прорвало что-то, что уже невозможно было остановить. Она не знала, что ей делать дальше. Самое страшное — она так и не получила ответа: почему она здесь. Больше всего она боялась, что к этому причастен Майкл. Но ведь похититель сказал, что не знает его. Или соврал? Исходя из всего происходящего, Ана неожиданно для самой себя пришла к странному, почти пугающему выводу: лучше уж быть похищенной, чем провести ещё хотя бы один день наедине с тираном. Но эта мысль не приносила облегчения. Ведь она не знала, кто её похититель на самом деле. Он мог оказаться кем угодно — маньяком, насильником, кем-то ещё хуже. Но ведь пока он не сделал мне ещё ничего плохого. Эта мысль была хрупкой, почти нелепой, но она за неё уцепилась — как за единственное, что не давало окончательно провалиться в отчаяние. С этими мыслями Ана и уснула. Утро не принесло облегчения. Тело болело ещё сильнее, будто за ночь каждая рана успела напомнить о себе с удвоенной силой. Она даже не смогла встать с кровати. Но это дало ей возможность наконец оглядеться. Она лежала на большой кровати, слишком просторной для одного человека. Напротив располагалось окно в пол — светлое, почти ослепительное. Ей стало любопытно, какой вид открывается за ним. Справа стоял пустой письменный стол с аккуратно поставленной настольной лампой, словно кто-то заранее продумал, что здесь будет жить человек. Слева — небольшой шкаф для одежды. Практически бесполезный: у Аны была лишь та самая футболка и штаны, которые она вчера пыталась отстирать вручную. Ткань всё ещё оставалась тусклой, с въевшимися пятнами. Как мило, пленникам даже комнату собственную дают. Мысль была сухой, почти насмешливой, но в ней сквозило что-то усталое. Пролежав несколько часов, ближе к полудню она всё же попыталась подняться. Желудок болезненно сжался, напоминая о себе. Похититель, судя по всему, не собирался заботиться о таких мелочах. Со вчерашнего вечера она его не видела и даже не слышала ни звука, указывающего на его присутствие в доме. Надеясь, что его действительно нет, Ана закуталась в полотенце — одежда ещё не высохла — и медленно спустилась на первый этаж. В доме было тихо. Слишком тихо. Забыв на мгновение, зачем она спустилась, она первым делом подошла к стеклянной двери, ведущей, судя по всему, на задний двор. Осторожно потянула ручку — дверь легко поддалась. Так себе из него похититель, раз не подумал даже запереть дверь. Выйдя во двор, Ана почувствовала под ногами мягкий газон. Трава была тёплой — нагретой солнцем, живой. Это ощущение оказалось неожиданно приятным, почти забытым. Она присела на корточки и провела пальцами по зелёным стеблям. Те защекотали кожу, вызывая слабую, почти детскую улыбку. Подняв голову, она увидела небо — светлое, спокойное. По нему медленно плыли облака, мягкие, словно кусочки попкорна. Осень в этом году была удивительно тёплой, почти ласковой. Но, оглядевшись, Ана быстро поняла, почему дверь осталась незапертой. Дом был окружён высоким забором. Очень высоким. Настолько, что мысль о побеге теряла всякий смысл ещё до того, как успевала появиться. Проведя ещё немного времени во дворе, она вернулась в дом, оставив дверь открытой — пусть внутрь проникает прохладный осенний воздух. Сбегать она не собиралась. Ей было некуда бежать. Ведь сбежать она могла и от Майкла. Но тогда она выбрала другое — закончить всё там, на трассе, резко вывернув руль на встречную полосу. Господи, а что случилось с людьми во второй машине? Я же могла кого-то убить! Эта мысль ударила внезапно, резко, как пощёчина. Её замутило. Ана никогда в жизни не причиняла никому боль — сознательно. А уж тем более не отнимала жизнь. Теперь же перед ней встал другой ужас: она могла это сделать. Она вдруг ясно осознала, насколько опрометчиво поступила. Тогда она не подумала ни о ком, кроме себя. Она вообще не подумала. Всё произошло за секунду — короткая вспышка эмоции, импульс, который мгновенно превратился в действие. И теперь ей предстояло жить с мыслью, что, возможно, где-то оборвалась чья-то жизнь. Чья-то, кому эта жизнь была дорога. А она сама осталась жива — хотя ей тогда казалось, что ей она не нужна. Размышляя, Ана пришла к пугающему выводу: А что, если в другой машине был похититель? И я убила кого-то из его близких? А что, если это была Андреа?! И вот теперь я здесь, чтобы он мог отомстить мне и убить меня. Вот только он и не догадывается, что, убив меня, он не отомстит никому, а лишь окажет мне услугу. В её руках была чашка кофе — тёплая, с лёгким горьким ароматом. Она уже собиралась сделать глоток, когда резкий хлопок входной двери разорвал тишину. От неожиданности пальцы разжались. Чашка выскользнула и с глухим звоном разбилась о пол, разлетевшись на десятки острых осколков. В дверном проёме появился похититель. Ана рефлекторно сделала шаг назад — и тут же вздрогнула: осколки впились в и без того раненую ногу. Из её рта вырвалось короткое шипение, но она не сдвинулась. Они замерли на расстоянии нескольких метров, не сводя взглядов. Ана не знала, стоит ли ей его бояться. Марк не знал, что делать, когда пленная ранена. Наверное, он должен помочь. Но ведь похитители не помогают своим заложникам. — Стой на месте, — все-таки альтруизм взял верх. В его голосе неожиданно прозвучала твёрдость, за которой скрывалось что-то ещё. Он шагнул к ней. Ана инстинктивно отступила — ещё один шаг, ещё один укол боли — и, потеряв равновесие, начала падать. В последний момент она ухватилась за угол барной стойки. — Чёрт, я же сказал — стой на месте, — выругался Марк, уже оказываясь рядом. Она нахмурилась, внимательно следя за каждым его движением — напряжённая, как струна. Он подхватил её лёгкое, исхудавшее за эти дни тело и быстро, почти осторожно, усадил на барную стойку. Прикосновение длилось всего мгновение, но Ана всё равно вздрогнула — мышцы невольно сжались. — Сиди здесь, я принесу аптечку, — ровно произнёс он и вышел из кухни. Аптечку? Так может, он вовсе и не обидчик?