Сиротские подарки

POV Ворон Флигель вонял сыростью и ржавчиной. Стены здесь были серые, в трещинах, пол бетонный, холодный. Сорокопут стоял у окна, смотрел на меня, и в его глазах не было ничего. Совсем. Пустота. Как у полуживых рыб на прилавке. – Раздевайся, – сказал он. Я не двинулся, подумал что не так расслышал, не так понял. – Я сказал, раздевайся, – повторил он спокойно, будто просил подать ему сигарету. – Пошёл нахуй, – выдавил я. Он подошёл. Быстро. Схватил за горло, прижал к стене. Голова ударилась о бетон, в глазах поплыло. – Ты моя шлюшка, Рыжий, – прошептал он мне в лицо. – С сегодняшнего дня. И всегда так будет. Понял? Я попытался оттолкнуть его. Ударить. Но руки были ватными. За последние дни я ослаб так, что даже кулак сжать нормально не мог. Он перехватил мои запястья, заломал за спину, и я услышал, как хрустнуло что-то в плече. Я тихо застонал. Боль была резкая, но это было только начало. Он повалил меня на пол. Я упал лицом вниз, ударился подбородком о бетон, прикусил язык. Во рту стало солоно от крови, мерзко. – Не рыпайся, – сказал он. – Всё равно бесполезно, рыжик. Он стянул с меня штаны. Потом трусы. Я пытался встать, но он навалился сверху, придавил всем телом. Тяжёлый. Сильный. Бесполезно. Сопротивляться совсем не получилось. Я чувствовал его руки на своей спине, на бёдрах. Потом резкую, рвущую боль. Такую, что я закричал. Не хотел, но закричал, или заскулил как собачка. Он зажал мне рот ладонью. – Тихо, – прошептал. – Тихо, шлюшка. Боль не уходила. Она была везде. Внутри, снаружи, в голове, в глазах. Я смотрел на бетонный пол, на трещины, на какие-то пятна, и не мог понять, почему это происходит. Почему со мной. Почему сейчас. Он двигался сверху, тяжело дышал. А я лежал и считал трещины в бетоне. Я чувствовал его в себе, и это было.. Ужасное ощущение. Он укусил меня за шею сзади. Сильно. Зубы впились в кожу, я почувпил, как течёт кровь. Он пометил меня, как какую-то вещь. – Теперь ты моя, – сказал он. – Навсегда. Мне хотелось умереть. Когда он кончил, то встал, застегнул штаны. Посмотрел на меня сверху вниз. – Одевайся и вали. Я лежал и не мог пошевелиться. – Я сказал, вали, – повторил он и пнул меня в бок. Я встал. Руки тряслись. Штаны натянул кое-как, даже не застегнул. Трусы были в крови. Я чувствовал, как она течёт по ногам, тёплая, липкая. Сорокопут уже сидел на подоконнике, курил и смотрел в окно. Ему было плевать. Он сделал своё дело, меня использовали.. Ощущения были не из лучших, это явно. Я вышел. Не оглядываясь. Дверь хлопнула за спиной, и я остался один в темноте. На улице было холодно. Ветер дул в лицо, но я не чувствовал. Я шёл и не понимал, куда иду. Ноги сами несли меня куда-то. Остановился у фонаря. Согнулся пополам. Меня вырвало. Прямо на асфальт. Желчью, потому что есть было нечего. Вытер рот рукавом и пошёл дальше. В подъезде никого не было. Слава богу. Я поднялся к себе, зашёл в ванную. Снял штаны, трусы. Бельё было в крови. Кровь запеклась, стала бурой, почти чёрной. Я сунул трусы в таз, налил воды, начал тереть. Пальцами. Сильно. Кровь не отстирывалась. Она въелась в ткань. Я тёр до тех пор, пока не стёр кожу на пальцах. Они стали мокрыми, красными. Но я не чувствовал боли. Или чувствовал, но она была другой. Не той. Потом я разделся. Посмотрел на себя в зеркало. На шее, сзади, был след от укуса. Красный, багровый, с отпечатками зубов. Вся шея была в синяках. Он меня пометил, мерзость. Я отвернулся. Включил душ. Встал под ледяную воду. Она обжигала, но я не выключал. Тёр себя жёсткой губкой. Спину, бёдра, грудь. Стирал грязь, которую не было видно, но я чувствовал. Она была на мне. Внутри меня. Я смотрел, как вода становится розовой. Потом красной. Моя кровь смешивалась с водой и утекала в слив. Там всё болело. Внутри. Я не знал, как это описать. Ноющая, тянущая боль, которая не проходила. Я стоял под душем, пока вода не стала холодной. Потом выключил. Вытерся. Натянул чистое бельё, обычные пижамные штаны, кофту с высоким воротником. В комнате я сел на кровать и уставился в стену. А потом это началось. Сердце заколотилось так сильно, что я подумал - сейчас выпрыгнет. Дышать стало трудно. Воздух не проходил в лёгкие. Я хватал ртом, но его всё равно не хватало. Голова закружилась. Перед глазами поплыли чёрные точки. Я упал с кровати на пол, свернулся в клубок и начал трястись. Всё тело трясло, как в лихорадке. Я не мог это остановить. Я чувствовал его руки на себе. Его дыхание. Его запах. Он был везде. Тошнило от этого запаха. Я зажмурился, закусил губу до крови, но ничего не помогало. Не знаю, сколько я так пролежал. Час. Два. Время остановилось. Потом тряска прошла. Дышать стало легче. Я встал, посмотрел на себя в зеркало на стене – бледный, красные глаза, губа разбита. Пидор ебаный. Я хотел плакать. Внутри всё кипело, подступало к горлу, но слёз не было. Не выйдет. Даже пытаться не буду ... На работу я шёл через парк. Ноги не слушались, голова гудела, в глазах двоилось. Я думал, что сейчас упаду и не встану. Но шёл. Нужны были деньги. В какой-то момент я сел на лавку. Сил не было. Совсем. Я смотрел на свои руки - пальцы стёрты, костяшки разбиты. На джинсах - тёмные пятна на коленках. Кровь. Моя. И тут меня накрыло. Слёзы пришли сами. Не всхлипы, не крик. Просто слёзы. Они текли по щекам, и я не мог их остановить. Они были горячими, солёными, и от них становилось только хуже. Я закрыл лицо руками и зарыдал. По-настоящему. Как маленький. Как тогда, когда мама ушла и не вернулась. Не знаю, сколько я так сидел. Может, минуту. Может, час. – Эй... – раздался голос. – Ты в порядке? Я поднял голову. Передо мной стояла девушка. Невысокая, с длинными тёмными волосами, в джинсовой куртке. Глаза у неё были добрые. Очень добрые, карие. Тёплые. Таких я давно не видел. – Всё нормально, – прохрипел я и вытер лицо рукавом. – Не похоже, – она села рядом. – Что случилось? Я молчал. – Меня Карина зовут, – сказала она. – А тебя? Я хотел послать её нахуй. Сказать, чтобы отъебалась и шла своей дорогой. Но не смог. Внутри всё сжалось, и слёзы потекли с новой силой. – Серёга, – еле как выдавил я. Она не спрашивала, что случилось. Просто обняла меня и прижала к себе. Я уткнулся лицом ей в плечо и разрыдался. В голос. Как последний ссыкун. Она гладила меня по спине и говорила что-то тихое. Я не слышал слов, только звук голоса. Тёплый, спокойный. Я плакал долго. Минут десять. Может, больше. Когда закончил, то отстранился. – Прости, – сказал я. – Я... – Ничего, – она улыбнулась. – Бывает. Держи. Она протянула бутылку воды. Я взял, сделал глоток. – Спасибо, – сказал я. – Ты... ты не знаешь, сколько времени? – Около одиннадцати, – ответила она. – Ты куда-то спешишь? – На работу. Я опоздаю. – Может, не надо? Ты выглядишь... не очень. – Надо, – я встал. – Спасибо. Правда. – Обращайся, – сказала она. – Если что, я часто тут гуляю. Вечером. Я кивнул и пошёл. ... В школе было ужасно. Я сидел за партой и смотрел в одну точку. Учительница что-то говорила, но я не слышал. В голове была пустота. Только иногда вспышки. Бетонный пол. Его руки. Боль. Опять. Я не мог сосредоточиться. Не мог думать. Не мог дышать. Хотелось написать Глебу. Сказать что-то. Что угодно. «Привет», «как дела», «помоги». Но рука не поднималась. Телефон лежал в кармане, но я боялся его достать. Что я ему скажу? «Меня поимел Сорокопут, теперь я его личная шлюшка»? Он засмеётся. Или пожалеет. И то, и другое - хуже смерти. Я поднял руку. – Можно выйти? Анастасия Михайловна кивнула, даже не посмотрев. В коридоре было пусто. Я зашёл в туалет, закрылся в кабинке. Сел на крышку унитаза, обхватил голову руками и заплакал. Снова. Я не мог остановиться. Слёзы текли сами, я вытирал их рукавом, но они всё текли и текли. Дышать было трудно. Голова гудела. В груди что-то сжималось, и я думал, что сейчас умру. Я вышел из кабинки. Подошёл к раковине, открыл кран. Плеснул в лицо холодной водой. Посмотрел в зеркало. Красные глаза, мокрые щёки, разбитая губа. Пидор, ебучий. Я попытался отдышаться. Глубокий вдох, выдох. Не помогало. Дверь скрипнула. Я обернулся. В туалет зашёл парень. Из раздевалки, брюнет. Он остановился, увидел меня. – Ты чего? – спросил он. Я хотел послать его нахуй. Сказать, чтобы валил, пока цел. Но язык не слушался. Я стоял и смотрел на него, а слёзы снова потекли по щекам. – Слышь, – он подошёл ближе. – С тобой всё в порядке? Я помотал головой. – Эй, – он коснулся моего плеча. – Ты чего, бля? Что случилось? Я открыл рот, но не смог произнести ни слова. Только всхлипнул. Он смотрел на меня. Растерянно. Не зная, что делать. – Ладно, – сказал он. – Не хочешь говорить – не говори. Но выглядишь ты хреново. Может, в медпункт? Я помотал головой. – Воды? Кивнул. Он достал из кармана бутылку, протянул мне. Я взял. Руки дрожали. – Спасибо, – выдавил я. Он кивнул. – Бывай. И ушёл. А я остался стоять у раковины и смотреть в зеркало. ... На перемене я стоял у окна. Думал о том, как всё это закончить. Не хотелось жить. Совсем. И тут я увидел её. Карина. Она шла по коридору с какой-то подругой, смеялась. Я замер. Она заметила меня. Улыбнулась. Помахала рукой. – Серёжа! Привет! Я не знал, что делать. Сказать, чтобы она отстала? Или улыбнуться в ответ? Я прикусил губу и кивнул. Она подошла. – Как дела? – спросила. – Выглядишь получше. – Нормально, – выдавил я. Рядом стояли Гнус и Таракан. Они слышали. – О, Рыжий, – сказал Гнус. – А это кто? Девка твоя? – Отвали, – сказал я. – Чего такой злой? – заржал Таракан. – У него баба завелась, а он бесится. Точно любовь. – Я думал ты гомик, – Захихикал Гнус. Карина смотрела на них, с интересом. Потом на меня. – Друзья? – спросила она. – Нет, – сказал я. Она улыбнулась. – Может поговорим? – Улыбнулась она. Я посмотрел на неё. Потом на Гнуса и Таракана. Они стояли, лыбились, ждали, что я скажу. – Пошли, – сказал я. Мы пошли под лестницу. – Ты в порядке? – спросила она. – Нет, – сказал я. – Но спасибо. – За что? – За вчера. Она пожала плечами. – Ты бы на моём месте сделал то же самое. – Вряд ли, – сказал я. Мы молчали. Я смотрел на неё и думал: «Почему она добрая? Почему не уходит? Что с ней не так?»