Сиротские подарки

POV Ворон Укусы на шее не сходили. Я смотрел на них в зеркало каждое утро, и каждый раз меня тошнило. Багровые, с чёткими отпечатками зубов, они выглядели так, будто кто-то хотел откусить кусок. Синяки расползлись по шее, спустились на плечи. Я пробовал закрывать их воротником, но кофта всё равно сползала, и тогда я выглядел как побитая собака. Позорище. Отец не замечал. Или делал вид. Ему было насрать. Бабка крестилась, когда я проходил мимо, и шептала что-то про бесов. Я не слушал, точнее старался не слушать. В школе я натягивал воротник повыше и старался не поворачивать голову. Но если кто-то смотрел слишком долго, я рычал: «Че вылупился?» - и они отворачивались. Работа была единственным местом, где можно было не думать. Стоять за кассой, смотреть на пьяные рожи, сканировать товар. В три часа ночи пусто, никого в такое время. Только холодильники противно гудят и свет такой прям как в больницах. А потом я шёл домой через парк, и иногда она была там. Карина. Первый раз она появилась через несколько дней после того, что случилось во флигеле. Сидела на лавке, читала книгу. Увидела меня, улыбнулась, помахала рукой. – Серёжа! Привет! Я остановился. Хотел пройти мимо, но ноги не слушались. – Привет, – выдавил я. – Ты с работы? – спросила она, закрывая книгу. – Ага. – Устал? – Не очень. Она похлопала по лавке рядом с собой. – Садись. Отдохни. Я сел. Мы сидели молча минуту, другую. Она не задавала вопросов. Наверное за это я ценю таких людей как Карина, они не лезут в чужое. – Ты каждую ночь тут сидишь? – спросил я. – Не каждую, – она улыбнулась. – Но часто. Не спится. – Мне тоже. – Вижу. Мы замолчали снова. Потом она достала из рюкзака бутылку воды, протянула мне. – Пей. – Я не хочу. – Пей, – повторила она. Я взял. Сделал глоток. Вода была холодная, почти ледяная. Горло сжалось, но я проглотил. – Спасибо, – сказал я. – Не за что. С тех пор мы начали встречаться. Не договариваясь, просто так выходило. Я возвращался с работы, она сидела на лавке. Или не сидела, и тогда я шёл домой один. Но чаще сидела. Мы гуляли по парку. Молча. Иногда она говорила что-то про книгу, которую читала, про учёбу, про погоду. Я кивал. Не потому что слушал, а потому что не хотелось её обижать. Она не курила. Никогда. Даже когда я доставал сигарету, она просто стояла рядом и смотрела на тлеющий кончик. – Это убивает, – сказала она однажды. – Знаю. – И ты всё равно куришь. – Ага. Она покачала головой, но ничего не сказала. Просто стояла рядом, пока я дымил, и ждала. В школе мы тоже иногда пересекались. Она училась в параллельном классе, но на переменах мы встречались в коридоре. Она махала рукой, я кивал. Иногда она подходила, спрашивала, как дела. Я говорил «нормально». Она улыбалась и уходила. Потом она начала ходить со мной в курилку. Это была железная коробка на заднем дворе школы. Ржавая, с дырявой крышей, окружённая старыми деревьями, которые наклонялись так, будто хотели упасть прямо на неё. Внутри воняло мочой, сыростью и табаком. Кто-то притащил туда старую лавку, и теперь мы сидели на ней втроём, вчетвером, впятером, и курили, пока не звенел звонок. Учителя туда не заходили. Охранник тоже. Это была территория, куда не совался никто из взрослых. Там решали вопросы. Там разбирались по-своему. Там были свои законы. Карина приходила туда со мной. Она не курила, просто стояла у входа или садилась рядом на лавку и ждала, пока я докуриваю. Иногда кто-то из пацанов косился на неё, ухмылялся. – Твоя девка? – спросил как-то Гнус. – Нет, – сказал я. – А чё тогда ходит? – Не твоё дело. Гнус хмыкнул, но отстал. Карина была правильная. До невозможности. Не материлась, не пила, не курила. Ходила в церковь по воскресеньям. Помогала бабушке с огородом. Читала книги, которые я даже в руки не взял бы. И при этом все время ходила со мной в курилку. Я не понимал, что ей нужно. Не спрашивал. Боялся, что если спрошу, она исчезнет. А мне было хорошо с ней. Не так, как с Глебом. По-другому. Без этой тянущей боли в животе. Просто спокойно. В школе шептались. Я слышал, как они перешёптывались за спиной: «Смотри, Рыжий с этой своей...», «Говорят, они встречаются», «Она что, с ним спит, что ли?». Мне было насрать. Карина, кажется, тоже. Сорокопут исчез. Не то чтобы совсем, но в курилке его не было. На базе он появлялся редко, и когда появлялся, не смотрел на меня. Проходил мимо, как будто я был пустым местом. Не здоровался, не приказывал, не трогал. Я не знал, что это значит. Может, он испугался. Может, ему стало стыдно. Может, он нашёл себе новую игрушку. Мне было всё равно. Главное, чтобы не трогал. Вальтер превращался в овощ. Он ходил с мутными глазами, иногда не мог связать два слова. На клею сидел уже пару месяцев, и это было видно. Он худел, лицо стало серым, как старая простыня, пальцы тонкие, как паучьи лапки, сильно дрожали, когда он доставал сигарету. Я видел, как он нюхает. На базе, в углу, где никто не мешал. Доставал пакет, открывал, вдыхал. Потом глаза закатывались, тело обмякало, и он падал на пол. Лежал, иногда дёргался. Через час вставал как ни в чём не бывало. – Ты чего творишь? – спросил я его однажды. – А чё такого? – он посмотрел на меня мутными глазами. – Норм тема. Попробуй. – Нет, – сказал я. – Не буду. – Слабак. Я промолчал. Не хотелось с ним ссориться. Он был одним из немногих, кто меня ещё не предал. Да, мы ругались из-за сигарет, из-за денег, из-за того, кто первый займёт место у окна. Но мы были кентами, наверное единственный чел, которого я могу так назвать. Я попытался его отговорить. – Ты же мозги себе сожжёшь, тупым станешь. – И чё? – он усмехнулся. – Они мне без надобности. – Вальтер... – Отвали, Рыжий. Не лезь не в своё дело. Я не лез. Смотрел, как он деградирует, и ничего не мог сделать. И тут появился этот. Илья Шмалин. Перевёлся в середине года. Ни с того ни с сего. Какого-то хрена он решил, что наша школа лучшее место на земле, и теперь учился в нашем классе. Тёмные волосы, хотя на корнях уже пробивалась светлая поросль (были бы у меня светлые волосы, то я их бы никогда не красил, жалко) Глаза карие, темные, словно чёрная дыра. Рот не закрывался ни на секунду. Шмалин мог говорить часами Он был ниже меня на полголовы, но держался так, будто выше всех. Рожа наглая, так и хотелось ему набить ебало. За первую неделю он обзавёлся друзьями. Я даже не понял, как это произошло. Пришёл, улыбнулся паре человек, пошутил и всё, уже в компании. Сидел в столовой с пацанами из параллели, смеялся громче всех, размахивал руками, что-то рассказывал. Завёл друзей больше, чем я за всю жизнь. Карина запала на него сразу. Я заметил, как она смотрит. На переменах, когда он проходил мимо, её глаза вспыхивали. Она краснела, когда он говорил с ней. Смеялась над его шутками, даже если они были тупыми. Он подходил к ней, улыбался, спрашивал что-то про уроки. Она отвечала, запинаясь, смотрела в пол. А он, казалось, даже не замечал. Я не ревновал. Нет. Карина была мне другом. Просто другом. Если она хочет с ним встречаться - пожалуйста. Мне-то что. Но он меня бесил. С первого дня. Он сел за парту рядом со мной. Не спросил, можно ли. Просто подошёл и сел. Как будто мы были знакомы сто лет. – Привет, – сказал он, улыбаясь. – Меня Илья зовут. Я не ответил. – А ты Серёжа, да? – спросил он. – Мне сказали. Классное имя. Я молчал. – Чего молчишь? – он наклонил голову, разглядывая меня как букашку. – Язык проглотил? – Отвали, – сказал я. – Очень дружелюбно, – он хмыкнул. – Гаврилов же? Прикол. С тех пор он не отставал. Он появлялся везде. В столовой - садился напротив, даже если я был один. В коридоре - выскакивал из ниоткуда, начинал что-то рассказывать. В раздевалке - стоял рядом, пока я переодевался, и пялился на меня. – Ты чего смотришь? – рычал я. – Ничего, – он пожимал плечами. – Просто смотрю. В курилке он тоже был. Садился на лавку, закуривал свою тонкую сигарету и начинал травить байки. О старых школах, о друзьях, о каких-то диких историях, которые звучали так, будто он их выдумывал на ходу. Все слушали. Ржали. Подкалывали. А я сидел в углу, курил и мечтал, чтобы он заткнулся. – Серёжа, а ты чего не смеёшься? – спрашивал он иногда. – Не над чем. – У тебя чувство юмора нет, – делал вывод он. – Это лечится. – Иди нахуй, – говорил я. Он не обижался. Он вообще, кажется, не умел обижаться. На любое «иди нахуй» он отвечал улыбкой и новой порцией тупых вопросов. – Ты где живёшь? – Не твоё дело. – А с кем? – Не твоё дело. – А кем хочешь стать? – Отвали. – А девушка у тебя есть? Та, Карина? Вы встречаетесь? Я заканчивал разговор. Вставал и уходил. Но он шёл за мной. – Ты чего такой злой, Серёжа? – спрашивал он, догоняя. – Тебя в детстве недолюбили? – Пошёл нахуй, Шмаль. Шмаль. Это имя приклеилось к нему сразу. Я не помнил, кто сказал первый раз. Может, я сам. Но с тех пор все звали его Шмаль. Он не возражал. Даже улыбался, когда слышал. Шмаль был везде. В столовой, в туалете, в раздевалке, в курилке, на переменах. Я не мог от него спрятаться. Он находил меня в любом углу школы, садился рядом, начинал говорить. Я иногда отвечал. Иногда посылал. Иногда молчал и делал вид, что меня нет. Он не сдавался. – Ты знаешь, Серый, – говорил он, – у тебя крутые глаза. – Заткнись, – говорил я. – А шрам у тебя на брови откуда? – Упал. – Врёшь же, расскажи! . – Иди нахуй. Он улыбался. Всегда улыбался. Даже когда я на него кричал, он улыбался. Это бесило больше всего. Иногда мне казалось, что он надо мной издевается. Что вся его дружелюбность это просто игра, чтобы потом крысить за спиной. Карина смотрела на него влюблёнными глазами. Я видел, как она провожает его взглядом. Как краснеет, когда он подходит. Как замирает, когда он говорит. – Тебе он нравится? – спросил я однажды. – Что? – она вспыхнула. – Нет, что ты... – Нравится, – сказал я. – Я вижу. Она молчала. Потом тихо сказала: – Он весёлый. – Весёлый, – согласился я. – И добрый. – Добрый, – повторил я. – И красивый. – Ну, это вкусовщина. Для меня он стремный. Она засмеялась. – Мальчикам не должна нравится внешность других мальчиков. Это же грех. Я прикусил нижнию губу и промолчал, наверное она права. Мне было всё равно. Пусть встречаются. Мне Карина нужна была как друг. Ничего большего. Только пусть Шмаль ко мне лезть не будет. А Шмаль всё лез. – Серый, а почему ты никогда меня по имени не называешь? – Не заслужил. – А чего надо сделать, чтобы заслужить? – Отстать от меня. – Не могу, – он улыбнулся. – Ты интересная личность. Я закатил глаза. Бесполезно. Вальтер тем временем превращался в живого мёртвеца. Он перестал есть. Перестал мыться. От него воняло клеем и потом. Он говорил медленно, с трудом подбирая слова. Глаза у него были как у рыбы на прилавке, пустые, мёртвые. – Вальтер, – сказал я ему однажды. – Ты себя в зеркало видел? – А зачем? – он усмехнулся. – Я себя и так знаю. – Ты помираешь. – И чё? – А то. Жить не хочешь? – Не особенно, – он пожал плечами. – А ты? Я не ответил. Потому что не знал, что сказать. Жить хотелось? Иногда. Когда Карина сидела рядом на лавке и молчала. И все наверное. Но чаще не хотелось. Я думал о том, что у меня внутри. Сорокопут трахал половину девчонок в школе. И не только девчонок. Я знал. Все знали. И никто ничего не делал. А теперь он трахнул меня. Без защиты. Внутри. Я стоял под душем и смотрел на своё тело. На синяки, на укусы. И думал: «А вдруг у меня теперь ВИЧ?» Мысль пришла не сразу. Сначала был просто страх. Липкий, противный до невозможного, он лежал в груди и не давал дышать. Потом начал разрастаться. Я не спал ночами. Лежал на кровати, смотрел в потолок и перебирал в голове симптомы. Усталость - есть. Температура - была. Лимфоузлы - вроде не увеличены. Но я не знал точно. Я вообще ничего не знал. Я начал курить больше. Пачка в день, иногда две. Сигарета за сигаретой, дым за дымом. Когда я курил, я не думал. Просто вдыхал, выдыхал, смотрел на тлеющий кончик. – Ты убиваешь себя, – сказала Карина, когда мы стояли в курилке. – Знаю, – сказал я. – И тебе не страшно? – Страшно, – сказал я. – Поэтому и курю. Она посмотрела на меня. Долго. Потом покачала головой и ничего не сказала. Я боялся идти в поликлинику. Что я скажу? «Меня изнасиловал главарь банды, проверьте, нет ли у меня СПИДа»? Меня засмеют. Я думал о том, чтобы сдать анализы анонимно. Но денег не было. Работа в ночную смену давала копейки, отец забирал половину, остальное уходило на сигареты и еду. ... Илья был везде. Я открывал дверь в класс - он сидел за партой и улыбался. Я заходил в столовую - он махал рукой с другого конца. Я шёл в туалет - он стоял у писсуара и поворачивал голову, чтобы поздороваться. – Серый! Привет! Я не отвечал. – Опять молчишь? – он засмеялся. – Ну ты даёшь. – Отвали, Шмаль, – говорил я. – Не отвалю, – он улыбался. – Ты мой лучший друг. – Я тебе не друг. – А кто? – Никто. – Вот и я говорю - лучший друг. Он подсаживался ко мне на переменах. Спрашивал, что я делал вчера. Что буду делать сегодня. Какое у меня настроение. Почему я такой кислый. – Потому что ты рядом, – говорил я. – Врёшь, – он улыбался. – Ты рад меня видеть. – С чего ты взял? –Потому что ты не уходишь, значит мы друзья. Я не уходил. Потому что некуда было идти. Он это знал. И пользовался. Гандон. Иногда я думал ударить его. Просто взять и вмазать, чтобы отстал. Но не мог. Потому что он не делал ничего плохого. Просто был. Рядом. Карина смотрела на него влюблёнными глазами. Я видел, как она тает, когда он говорит. Как краснеет, когда он смотрит. Как замирает, когда он рядом. – Скажи ему, – сказал я однажды. – Что? – она испуганно посмотрела на меня. – Что он тебе нравится. Скажи. – Не могу... – Можешь. Ты же смелая. Она покачала головой. – Он на меня не посмотрит. – Посмотрит, – сказал я. – Ты красивая. Она улыбнулась грустно. – Спасибо, Серёжа. Ты добрый. – Я не добрый, – сказал я. Она не сказала. Боялась. А он не замечал. Или делал вид.