Стекло И Пламя

После войны Министерство магии напоминало вокзал в час пик. В коридорах сталкивались плечами, совы носились над головами, а в залах каждую неделю устраивали приёмы — формально для поминовения павших, неформально чтобы все могли увидеть, кто теперь наверху, а кто ещё дышит. Нарцисса Малфой не хотела туда идти. Люциус отбыл во Францию, чтобы не мозолить глаза. Брак, который давно держался на привычке, развалился окончательно: она подписала бумаги ещё под домашним арестом мужа. Ни скандалов, ни слёз. Только тишина в особняке, где раньше было слишком много правил. Иногда по ночам она просыпалась и подолгу смотрела в потолок, пытаясь вспомнить, когда в последний раз делала что-то не потому, что «положено», а потому что хотелось. И не могла вспомнить. Она стала призраком в собственном доме — ходила по комнатам, поправляла шторы, переставляла вазы, и всё это не имело смысла. Драко уходил на работу, возвращался поздно, и они разговаривали только за ужином, вежливо, как чужие люди. Нарцисса чувствовала, что жизнь течёт мимо, но не знала, как остановить её, как вцепиться в неё руками и заставить себя чувствовать. — Мам, тебе нужно показаться, — сказал Драко. Он только начал стажировку в Отделе тайн и панически боялся, что его прошлое припомнят. Он говорил об этом каждое утро, завязывая галстук, и Нарцисса видела, как напряжены его плечи. — Мне нечего показывать. — Нам нечего стыдиться. Она не стала спорить. Надела чёрное платье, собрала волосы в низкий пучок и поехала. В камине она замешкалась, долго выбирала порох, хотя летала этим путём сотни раз. Что-то держало её, не пускало. Но она заставила себя шагнуть. Приём проходил в зале, где когда-то стоял фонтан магических братьев. Фонтан снесли, но стены ещё хранили запах той воды — прохладной, с примесью магии. Нарцисса вошла под руку с сыном, кивнула знакомым — те кивнули в ответ, кто-то отвернулся. Она не ждала иного. Она уже привыкла быть статуей. Её плечи были расправлены, подбородок поднят, и ни одна морщинка не выдавала, что внутри всё сжалось в тугой комок. Драко ушёл к коллегам, оставив её у стены с бокалом шампанского. Нарцисса стояла, чувствуя себя экспонатом в музее — на неё смотрели, но не видели. И вдруг она заметила их. Не потому что искала. Просто взгляд сам упал туда, где в толпе мелькнуло что-то живое. Гарри Поттер стоял в центре круга, Рон Уизли размахивал руками, рассказывая что-то смешное, а рядом, чуть позади, перебирала бумаги Гермиона Грейнджер. Серый костюм, волосы затянуты в узел, на лице — раздражение человека, который вынужден ждать, когда окружающие доскажут очевидное. Она смотрела, как та поправляет очки, как хмурится, когда Уизли дотрагивается до её локтя, как потом на секунду поднимает голову и встречается с ней взглядом. Нарцисса не улыбнулась. Не кивнула. Просто смотрела. Гермиона отвела глаза и что-то сказала Рону. Тот хохотнул, положил руку ей на поясницу. Нарцисса выдохнула — и только тогда заметила, что задержала дыхание. Она не понимала, что это было. Не страх, не злость. Что-то другое. То, чему она не давала имени. Тёплое, колючее, чужое. Оно поднялось из глубины, где она хоронила себя много лет. Она простояла у стены почти весь вечер. Запомнила, как Грейнджер пьёт шампанское — мелкими глотками, будто проверяет, не отравлено ли. Как отставляет бокал, когда к ней подходит очередной чиновник. Как слушает терпеливо, а потом кивает и уходит, не тратя лишних слов. Как Уизли всё время рядом — то руку на плечо положит, то что-то шепнёт. Как Грейнджер иногда улыбается — не ему, а какой-то своей мысли. Нарцисса заметила, что у неё длинные ресницы, что она кусает губу, когда думает, что на левой руке нет кольца, хотя они с Уизли уже два года вместе. Она собирала эти детали, как осколки стекла, и складывала в сердце, где уже начинало жечь. Потом Гермиона отошла к столу с закусками. Уизли застрял в разговоре с Поттером. Нарцисса подошла. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало, но она заставила себя говорить спокойно, голосом, который не выдержал и дрогнул на первой же ноте. — Мисс Грейнджер. Гермиона обернулась. Её лицо осталось спокойным, без тени удивления. Нарцисса вдруг поняла, что боялась увидеть в нём презрение. Но там было только удивление — и любопытство. Острые глаза скользнули по её платью, по волосам, задержались на лице. — Леди Малфой. — Просто Нарцисса. — Хорошо. Вам что-то нужно? Нарцисса на секунду растерялась. Она не продумала, что скажет. Просто подошла, потому что не могла не подойти. Пальцы сжали бокал так, что он чуть не треснул. — Я хотела поблагодарить вас. За Драко. Вы дали показания в его пользу. — Я сказала правду. Он не заслуживал Азкабана. — Всё равно. Спасибо. — Пожалуйста. Гермиона посмотрела на неё — быстро, изучающе, как смотрят на незнакомый артефакт, пытаясь понять, работает он или просто красиво блестит. Но тут же взгляд потух. Она кивнула и уже собралась уходить, но Нарцисса не выдержала — слова вырвались сами, помимо воли: — Вы… вы счастливы? Гермиона замерла. Обернулась. Вопрос, видимо, был настолько неожиданным, что она не нашлась с ответом. Её лицо дрогнуло — на секунду Нарцисса увидела усталость, которую та прятала за деловой хваткой. — С ним, — уточнила Нарцисса. — С Роном. Гермиона помолчала. Взгляд её стал жёстче, но не на Нарциссу — на себя. Она провела рукой по волосам, выбившимся из узла. — Это сложный вопрос, — сказала она. — Простите, меня ждут. Она ушла, не оглядываясь. Нарцисса осталась у стола. Взяла с тарелки крекер, положила обратно. Щёки горели, хотя никто этого не видел, и она вдруг остро осознала, что позволяет себе это чувство — не гасит его привычным холодом, а даёт гореть. Это было странно и тревожно. Она не знала, как это называется. Но знала, что хочет увидеть Грейнджер снова. Не просто увидеть — услышать её голос, почувствовать запах её духов (бергамот и что-то древесное, она уловила, когда они стояли рядом), узнать, почему она так сжимает губы, когда Уизли к ней прикасается. Через полчаса Драко нашёл её у окна. Она смотрела на тёмное стекло, где отражалась чужая жизнь. — Едем домой? — Едем. У камина она долго сидела в кресле, глядя на огонь. В руках вертела бокал, который так и не допила. В голове прокручивала каждую секунду разговора, каждое слово, каждый взгляд. — Что со мной не так? — спросила она у пустой комнаты. Та промолчала. Через неделю Драко принёс домой бумаги на подпись. Нарцисса машинально пролистала папку и наткнулась на фамилию. Гермиона Грейнджер — куратор стажировки. Она перечитала три раза. Потом взяла перо и подписала, не глядя на остальные листы. Имя Гермионы она произнесла про себя — первый раз вслух она его ещё не говорила. Гермиона. Оно звучало твёрдо. Как шаги по мраморному полу. Она попробовала прошептать его, и губы сложились в улыбку. — Мам, ты чего улыбаешься? — спросил Драко, забирая папку. — Ничего. Просто погода. За окном моросил дождь. Драко попросил привезти забытые мантии. Нарцисса могла отправить сову, но поехала сама. Слишком хотелось снова пройти по этим коридорам, где на прошлой неделе она столкнулась с Гермионой у автомата с тыквенным соком. Она тогда спросила, как работает автомат, хотя знала — просто чтобы услышать её голос. Гермиона объясняла терпеливо, с лёгкой насмешкой, и Нарцисса слушала, не понимая ни слова, только смотрела на её губы. Министерство гудело. Она прошла контроль, поднялась на лифте. Кабинет Драко был в Отделе тайн — туда без пропуска не пускали. Она оставила мантии секретарше и уже собиралась уходить, когда за поворотом услышала голоса. Знакомые. Один — низкий, с рыгающими интонациями Уизли. Второй — ровный, усталый. Её. — Ты невыносим, — сказала Гермиона. — А ты красивая, когда злишься, — ответил Рон. Нарцисса замерла за углом, прижавшись спиной к холодной стене. Она видела, как Рон прижимает Гермиону к стене. Ладонь выше локтя, вторая на поясе. Гермиона не отстранялась, но и не отвечала на поцелуй, который он пытался украсть. Её лицо было спокойным, почти отстранённым. Нарцисса вдруг поняла: она видела такое лицо у себя в зеркале, когда Люциус в последние годы пытался быть нежным. Вежливость, за которой ничего нет. Пустота, прикрытая улыбкой. — Рон, мы на работе. — На работе целуются. Я видел. — Ты видел Гарри и Джинни. А мы не Гарри и Джинни. — Могли бы быть. Гермиона отодвинула его руку — мягко, но так, что спорить было бесполезно. Её пальцы легли на его запястье, и Рон замер, как побитый пёс. — У нас обед через десять минут. Встретимся в столовой. Она ушла, не оглядываясь. Рон вздохнул, поправил мантию и побрёл в другую сторону. Нарцисса стояла за углом, сжимая ремешок сумки так, что кожа скрипнула. Она не имела права ревновать. Грейнджер не давала ей ни малейшего повода. Но внутри всё кипело. Не ревность — что-то другое. Желание убрать руку Уизли с её плеча. Сказать: она не твоя. Но она и не моя, одёрнула себя Нарцисса. Она провела ладонью по лицу, заставляя себя успокоиться, и вышла из укрытия. Она пошла к лифту, но на полпути нос к носу столкнулась с Гермионой. Та замедлила шаг, и Нарцисса увидела, как в её глазах мелькнуло что-то — удивление? Или она просто ждала, что Нарцисса заговорит первой? В воздухе повисло напряжение, почти осязаемое. — Леди Малфой, — Гермиона кивнула. — Вы к Драко? — Да, но его нет. Оставила вещи. — Он в отделе до вечера. Можете подождать в приёмной. — Спасибо, я поеду. Гермиона кивнула и двинулась дальше. Нарцисса смотрела ей в спину — серый костюм, узел на затылке, прядь выбилась на шею. И вдруг Гермиона обернулась. Быстро, будто передумала что-то. Нарцисса не успела отвести взгляд, и они снова встретились глазами. — Леди Малфой. — Да? — Вы в порядке? Выглядите так, будто что-то случилось. Нарцисса заставила себя улыбнуться. Ей хотелось сказать: я видела, как он тебя целовал, и мне было больно. Сказать: я думала о тебе каждую ночь. Вместо этого: — Всё хорошо. Просто устала. Гермиона посмотрела на неё ещё секунду, потом кивнула и ушла. В лифте Нарцисса прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. В ушах стучала кровь. — Дура, — сказала она себе. — Какая же ты дура. Через три дня Драко пришёл домой злой. Он бросил папку на стол, и бумаги разлетелись. — Мам, что ты сделала Грейнджер? — Ничего. — Она сегодня спросила меня, всё ли в порядке у тебя дома. Сказала, что ты выглядела расстроенной на прошлой неделе. С чего бы ей спрашивать? — Не знаю. Может, вежливость. — Грейнджер не бывает вежливой просто так. Если она спрашивает, значит, что-то заметила. Нарцисса отложила книгу. Она думала об этом три дня. О том, как Гермиона обернулась. О том, что в её голосе не было дежурного участия — было что-то живое, настоящее. — Драко, мы поговорили две минуты. Она спросила, как я, я ответила. Всё. — Тогда почему она смотрела на тебя так, будто… — Будто что? — Будто собиралась что-то доказать. Нарцисса усмехнулась. Внутри потеплело — неожиданно, некстати. Она почувствовала, как кровь прилила к щекам, и надеялась, что в полумраке гостиной Драко не заметит. — Может, она и собиралась. Она же умная девочка. Драко покачал головой и ушёл к себе, бормоча что-то о сумасшедших женщинах. А Нарцисса осталась сидеть, перебирая в памяти каждую секунду их разговоров. И вдруг поняла: она ждала. Ждала, когда Гермиона назовёт её по имени. Не «леди Малфой». Просто Нарцисса. Или — она боялась даже думать об этом — «Нарцисса». Без «мисс», без «леди». Просто имя. Она прошептала его в темноте, и оно отозвалось в пустом доме чужим, долгожданным эхом. Драко свалила драконья лихорадка — неделя в постели, заклинания, горькие настойки. Нарцисса сидела у его кровати, меняла компрессы, отпаивала зельями, но через три дня он заныл с такой силой, что стены дрожали: — Мам, мне скучно. Сходи в Министерство, возьми мои отчёты. Грейнджер сказала, что они готовы. — Я не могу просто так прийти. — Ты мать сотрудника. У тебя есть пропуск. Она поехала. Взяла отчёты в приёмной, а на выходе снова наткнулась на Гермиону. Та стояла у окна с чашкой чая, одна. За окном моросил дождь, и свет падал на её лицо так, что Нарцисса вдруг увидела: она устала. Не просто «после работы» — глубокая, давняя усталость, которая въелась в кожу, осела под глазами, сделала её плечи чуть ссутуленными. Нарцисса замерла, рассматривая эту картину, и забыла, зачем пришла. — Леди Малфой. Как Драко? — Поправляется. Спасибо, что спросили. Гермиона кивнула. Сделала глоток. Нарцисса поняла, что пора уходить, но ноги не слушались. Она стояла, как вкопанная, и чувствовала, как глупо это выглядит. — Вы не торопитесь? — спросила Гермиона вдруг. — Нет. — Хотите чаю? — Хочу. Они сели в пустой комнате для переговоров. Гермиона заварила чай в двух кружках с потрескавшейся эмалью. Нарцисса смотрела на её руки: короткие ногти, чернильное пятно на указательном пальце, лёгкое дрожание, когда она наливала кипяток — от усталости или от нервов. Она вдруг подумала: я хочу знать всё об этих руках. Как они пахнут. Как двигаются, когда она пишет отчёты. Как они касаются… Она оборвала себя, сжала кружку так, что пальцы побелели. — Вы давно в Министерстве? — спросила она, чтобы нарушить тишину. — Год. Сначала в Отделе магического правопорядка, теперь курирую стажёров. Это скучнее, но спокойнее. — А Рон? Гермиона подняла бровь. Нарцисса почувствовала, как краснеет, но не отвела взгляд. Внутри всё сжалось, но она не позволила себе отступить. — А что Рон? — Вы с ним… вместе? Вопрос повис в воздухе. Нарцисса тут же пожалела о нём, но отступать было поздно. Она хотела знать. Ей нужно было знать, есть ли у неё шанс. Или она сходит с ума в одиночку. Гермиона помолчала, поставила кружку на стол. Её лицо стало серьёзным, почти суровым. — Мы встречаемся. Но это не… — она замялась, провела пальцем по трещине на кружке. — Это не то, чего я хочу. — А чего вы хотите? Гермиона посмотрела на неё долгим взглядом. В глазах мелькнуло что-то похожее на усталое раздражение — не на Нарциссу, а на собственную неспособность выстроить жизнь так, как хочется. Она откинулась на спинку стула, и в этом движении было столько безнадёги, что Нарцисса почувствовала, как у неё сжалось сердце. — Тишины, наверное. И чтобы меня перестали воспринимать как придачу к кому-то. Я думала, что с Роном будет иначе, но иногда мне кажется, что он до сих пор не понял, кем я стала после войны. Он хочет, чтобы всё было как в школе. А я… я уже не та девочка. Она говорила отрывисто, будто выталкивала слова, которые давно лежали на языке. Нарцисса молчала, боясь спугнуть. В комнате было слышно, как тикают часы на стене, как шуршит мантия Гермионы, когда та меняет позу. — Вы спрашиваете, вместе ли мы, — продолжала Гермиона. — Формально — да. Но каждое утро я просыпаюсь и думаю, сколько ещё смогу играть эту роль. — А вы играете? — А вы нет? — резко ответила Гермиона. — Леди Малфой, идеальная жена, идеальная мать. Стоите у стен, делаете вид, что вам всё равно. Я тоже умею. Нарцисса не отвела взгляда. Внутри что-то дрогнуло — её узнали. Не как врага, не как бывшую аристократку. Увидели ту, кто прятался за маской. Она почувствовала, как к глазам подступили слёзы, но сдержала их. — Я перестала играть. Полгода назад, когда подписала развод. Теперь я просто стою у стен, потому что не знаю, что делать иначе. Гермиона смягчилась. Её рука легла на стол близко, почти касаясь пальцев Нарциссы. Не накрыла, не сжала. Просто легла. Нарцисса смотрела на эту руку и чувствовала, как тепло разливается по венам, поднимается к плечам, к шее, к лицу. Она не смела пошевелиться, боясь спугнуть этот миг. — Мне пора, — сказала Гермиона, но не убрала руку. — Да, — ответила Нарцисса, не двигаясь. Они сидели так ещё минуту. Часы тикали. За окном темнело. Потом Гермиона убрала руку, встала, собрала кружки. У двери обернулась. В свете коридора её волосы казались золотыми. — Нарцисса, — сказала она. Это было первый раз. Без «леди», без «мисс». Просто имя. Нарцисса почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Слово прозвучало так, будто его ждали всю жизнь. — Передавайте Драко, чтобы не торопился на работу. Лихорадка может вернуться. — Передам. Гермиона вышла. Нарцисса осталась сидеть, глядя на пустое место на столе, где только что лежали чужие пальцы. Она вдруг поняла, что внутри больше нет того привычного холодного спокойствия — только смутное, тревожное тепло. И оно имело имя. Они встречались ещё три раза. Всегда случайно. В коридорах, в буфете, у лифта. Говорили о погоде, о Драко, о новых законах. Ни слова о том, что произошло в комнате для переговоров. Но взгляды стали длиннее. Руки — ближе. Гермиона теперь всегда называла её по имени. Нарцисса. Каждый раз, когда она это говорила, Нарцисса чувствовала, как что-то в ней замирает, а потом бьётся быстрее. Она начала ловить себя на том, что приходит в Министерство без причины, бродит по коридорам в надежде увидеть серый костюм, услышать шаги. Она стала той, кого презирала — женщиной, которая ждёт. В тот день Нарцисса проснулась раньше обычного. Солнце только начинало подсвечивать верхушки деревьев, и сад за окном был серым, мокрым после ночного дождя. Она долго стояла у окна, глядя, как капли стекают по стёклам, потом оделась и поехала не в Министерство — на магловский рынок. Там было шумно и пахло незнакомо: хлебом, кофе, мокрыми листьями, жареным луком, бензином проезжающих машин. Она ходила между рядами, разглядывая цветы в горшках. Розы — слишком пафосно. Орхидеи — слишком сложно. Гермиона не любила сложности. Она любила ясность, прямоту, честность. Нарцисса остановилась у прилавка, где стояли скромные белые цветы с мелкими лепестками, почти прозрачными на свету. Они напомнили ей о Гермионе — сдержанные, но живые. Продавщица — полная женщина с добрым лицом и руками в земле — спросила: — Вы кому? — Той, кто не любит получать цветы. Только дарить. Женщина улыбнулась, выбрала самый крепкий горшок. Завернула в крафтовую бумагу, перевязала бечёвкой. — Он цветёт всю зиму, если правильно ухаживать. Землю я положила хорошую, но если пересадите — не повредите корни. И лишнюю воду сливайте, он этого не любит. Нарцисса заплатила и вышла. Цветок лежал на пассажирском сиденье, и она то и дело поглядывала на него, не решаясь коснуться. Ей казалось, что он слишком хрупкий для её рук. Она приехала в Министерство к обеду. Гермиона была в кабинете одна — дверь приоткрыта. Нарцисса постучала, вошла. В кабинете пахло бумагой, старым пергаментом и бергамотом. — Привет, — сказала она, и это «привет» вышло таким робким, что она сама удивилась. Гермиона отложила перо, сняла очки. Увидела цветок. Её лицо изменилось — стало мягче, моложе. — Это мне? — Да. Я… я хотела поставить его на твой стол. Чтобы ты смотрела на него, когда устаёшь. Она поставила горшок на край стола, поправила листья. Гермиона смотрела на цветок, потом на неё. Молчала долго. Нарцисса уже начала нервничать, когда та заговорила. — Никто никогда не дарил мне цветы просто так, — сказала она. Голос у неё был ровный, но в глазах что-то дрогнуло. — Я тоже никому не дарила. Это первый. — Тогда мне повезло. Гермиона встала, подошла к столу, коснулась лепестков кончиками пальцев. Нарцисса смотрела на её руки и чувствовала, как что-то переворачивается внутри. Она хотела сказать что-то ещё, но слова застряли в горле. — Нарцисса, — сказала Гермиона, не отрывая взгляда от цветка. — Я завтра скажу Рону. Всё. Не могу больше тянуть. — Ты уверена? — Нет. Но я хочу, чтобы этот цветок стоял здесь, когда я вернусь. Как знак, что я сделала правильный выбор. Она помолчала, потом взяла горшок и протянула обратно. Их пальцы встретились на тёплой глине. Нарцисса почувствовала, как у неё закружилась голова. — Возьми пока. Принеси завтра, после разговора. Хорошо? Нарцисса взяла цветок, прижала к груди. Ей хотелось сказать что-то важное, но слова не шли. Она стояла, боясь пошевелиться, и чувствовала, как бешено колотится сердце. — Нарцисса, — Гермиона шагнула ближе, взяла её свободную руку, переплела пальцы. — Спасибо, что не боишься. — Боюсь. Очень. — Я тоже. Они стояли так, и тишина между ними была не пустой, а полной. Потом Гермиона поднялась на носки, наклонилась и поцеловала её — легко, в уголок губ. Губы у неё были мягкими, чуть солёными от чая. Нарцисса замерла, боясь дышать. Поцелуй длился секунду, но ей показалось — вечность. — Иди, — сказала Гермиона, отстраняясь. — Завтра будет новый день. Нарцисса вышла в коридор, сжимая цветок, и весь путь до лифта улыбалась, сама не замечая этого. В лифте она поднесла руку к губам, коснулась того места, где только что были губы Гермионы, и почувствовала, как к щекам прилила кровь. На следующий день она пришла в Министерство рано. Слишком рано. Ждала в коридоре, переминаясь с ноги на ногу, переставляя цветок из руки в руку. В приёмной Гермионы было пусто, дверь в кабинет закрыта. Она хотела подождать, но дверь вдруг распахнулась, и оттуда вылетел Рон Уизли — красный, сжав кулаки, с перекошенным лицом. Он не заметил её, пронёсся мимо, хлопнув дверью в конце коридора. Нарцисса замерла. Из кабинета донёсся голос Гермионы — ровный, усталый: — Заходи. Я знаю, что ты там. Она вошла. Гермиона стояла у окна, спиной к ней. Плечи напряжены, руки сжаты в кулаки. На столе валялись разбросанные бумаги. — Он знает? — спросила Нарцисса. — Догадался. Не сказала, но он понял. Я не смогла соврать, когда он спросил прямо. — Он ударил тебя? — Нет. Он бы никогда не поднял руку на меня. Но он… он сказал, что прибьёт тебя, если увидит. Нарцисса поставила цветок на стол. Взяла Гермиону за плечи, развернула к себе. Глаза у той были сухие, но лицо — бледное, под глазами залегли тени. — Я не боюсь его, — сказала Нарцисса. — А надо. Когда он злой, он не соображает. Они не успели договорить. Дверь распахнулась снова. Рон стоял на пороге, тяжело дыша, лицо мокрое от пота. Увидел Нарциссу, цветок на столе — и всё понял. Его лицо перекосилось. — Ты… — он шагнул внутрь, пальцы сжаты в кулаки, костяшки побелели. — Ты посмела прийти? С цветами? Ты решила, что можешь просто так прийти и забрать её? — Рон, уйди, — сказала Гермиона, вставая между ними. — Уйди? Я ушёл, да? Я ушёл, а ты сразу её позвала? — он указал на Нарциссу трясущейся рукой. — Ты что, решила поиграть в молодость? Она могла бы быть твоей матерью! Нарцисса почувствовала, как кровь прилила к лицу, но не отвела взгляд. Она стояла прямо, хотя внутри всё дрожало. — Мне пятьдесят. Она взрослая женщина. И она сама сделала выбор. — Заткнись! — заорал Рон. Он двинулся на неё, и в его глазах было что-то дикое. — Ты не имеешь права! Ты, которая была с Пожирателями, которая смотрела, как твоя сестра пытала людей! Ты думаешь, если развелась с мужем, стала нормальной? — Рон, немедленно прекрати! — Гермиона повысила голос, но он не слушал. — А ты молчи! — он шагнул к ней, но остановился, перевёл взгляд на цветок. — Это что? Она тебе цветы носит? Романтика, бля! Он рванул к столу. Нарцисса машинально выставила руку, загородила цветок, но Рон не собирался его хватать — он схватил горшок и швырнул в стену с такой силой, что осколки разлетелись по всему кабинету. Земля рассыпалась по полу, цветок упал вверх корнями, лепестки затряслись. — Зачем?! — крикнула Нарцисса. Она опустилась на корточки, начала собирать осколки, не замечая, что порезала пальцы. Кровь смешалась с землёй, но она не чувствовала боли. Только пустоту. — Плевать мне на твой цветок! — рявкнул Рон. — И на тебя! Он шагнул к ней. Гермиона рванула следом, но не успела. Рон схватил Нарциссу за плечо, рванул вверх, прижал к стене. Его лицо было в сантиметре от её. Она чувствовала запах пота, алкоголя, злости. Кулак занесён. Она смотрела в его глаза и видела там то, что видела много раз — готовность ударить. — Не смей! — закричала Гермиона, выхватывая палочку. — Убери руки! Рон замер. Смотрел на палочку, на лицо Гермионы — она целилась ему в грудь, рука не дрожала. Потом перевёл взгляд на Нарциссу: та стояла, прижавшись спиной к стене, руки закрывают лицо, плечи трясутся. Она не плакала — она не могла. Только мелкая дрожь по всему телу. — Напугал? — спросил он с усмешкой, отпуская её. — Бойся дальше. Он шагнул назад, поправил мантию. Обернулся к Гермионе: — Ты ещё пожалеешь. Она тебя бросит, как только ей надоест играть. Или когда её богатенькие друзья узнают, с кем она спит. — Вали, — сказала Гермиона. — Сейчас же. Рон посмотрел на Нарциссу, на разбитый горшок, на землю на полу, на цветок, который лежал корнями вверх. Его лицо на секунду дрогнуло, но он только сплюнул. — Пошли вы обе нахуй, — сказал он и вышел, не хлопнув дверью. Гермиона опустила палочку. Руки тряслись. Она подошла к Нарциссе, присела рядом. — Всё кончено, — сказала она. — Он ушёл. Нарцисса убрала руки от лица. Щёки мокрые, но она не помнила, когда заплакала. Кровь сочилась из порезов на пальцах, смешиваясь со слезами. — Цветок… — прошептала она. — Я его выбирала два часа. Там была женщина, она спросила, кому я дарю. Я сказала: той, кто не любит получать цветы. Только дарить. Она выбрала этот сорт. Сказала, он цветёт всю зиму. Она снова потянулась к осколкам. Гермиона перехватила её руку, посмотрела на порезы. Кровь капала на пол. — Не надо. Я сама. — Нет. Я должна. — Тогда вместе. Они собрали осколки, ссыпали землю в урну. Гермиона подняла цветок — стебель помят, но корни целы. Она завернула его во влажный платок, осторожно, как раненую птицу. — Живой, — сказала она. — Посадим заново. У меня дома. Нарцисса подняла голову: — У тебя дома? — Я живу одна. Мы с Роном никогда не жили вместе, если ты об этом. Нарцисса кивнула. Гермиона помогла ей встать, взяла за руку, переплела пальцы. Кровь с её руки осталась на ладони Гермионы, но та не отпускала. — Поехали ко мне, — сказала Гермиона. — Посадим его. Я сварю кофе. Паршивый, но это лучше, чем ничего. — А если Рон вернётся? — У него нет ключа. И пароля от камина. А я сейчас поставлю защиту на дверь. Нарцисса выдохнула. Посмотрела на разбитый горшок, на землю на полу, на свои порезанные пальцы. — Обещай, что мы посадим его сегодня. — Обещаю. Гермиона заперла кабинет, наложила защиту. Они вышли в коридор, дошли до лифта. Нарцисса сжимала в руке цветок, завёрнутый в платок, — аккуратно, как что-то очень хрупкое. В лифте она прислонилась к стене, чувствуя, как силы покидают её. — Гермиона? — сказала она, когда двери закрылись. — Мм? — Он мог ударить меня. Ты видела. — Видела. — Ты не побоялась встать с палочкой. Против него. Гермиона помолчала. Лифт поехал вниз, и в кабине было слышно только их дыхание. — Я не дам никому тебя тронуть, — сказала она. — Даже если это будет человек, с которым я прожила пять лет. Нарцисса смотрела на их сцепленные руки, на цветок, на отражение в полированных стенах лифта — две женщины, одна в чёрном, другая в сером, держатся за руки. — Я никогда не думала, что буду кого-то ждать, — сказала Нарцисса. — Стоять у стены и бояться, что не заметят. А потом заметили. — Заметили, — подтвердила Гермиона. — И я никогда не думала, что буду дарить цветы. А потом подарила. И их разбили. — Мы посадим новый. Он вырастет. Они вышли в атриум, где горел мягкий вечерний свет. Нарцисса остановилась. — Ты назвала меня по имени. В первый раз. В той комнате. Я думала об этом три дня. — Я тоже думала, — сказала Гермиона. — О том, как ты смотрела на меня весь вечер. Как спросила, счастлива ли я. Никто не спрашивал меня об этом. Никто. Она поднесла их сцепленные руки к губам, коснулась пальцев Нарциссы. Её губы были тёплыми, и Нарцисса почувствовала, как по телу прошла дрожь. — Спасибо, что не побоялась. Что не отступила. Нарцисса улыбнулась — впервые за весь день. Не широко, не счастливо, но тепло. — Цветок жалко. А Рона — нет. Гермиона рассмеялась — устало, но искренне. Они вышли на улицу, где моросил дождь, и Нарцисса прижала цветок к груди, чтобы не намок. Гермиона достала палочку, наложила защитный купол, и дождь перестал их доставать. — Ты странная, — сказала Гермиона. — Я знаю. Они стояли под козырьком, глядя на серое небо, и никто не торопился аппарировать. Нарцисса чувствовала, как тепло от ладони Гермионы разливается по руке, поднимается к плечу, к сердцу. Она знала, что сейчас они поедут в маленькую квартиру, где пахнет книгами и кофе, где они посадят цветок, который она выбирала два часа, и Гермиона сварит паршивый кофе, и они будут сидеть на кухне, и говорить, и молчать, и смотреть друг на друга. И ей хотелось, чтобы этот вечер не кончался никогда. Она шагнула ближе, под защитный купол, и Гермиона не отстранилась. Их лица были близко. Нарцисса видела каждую ресницу, каждую каплю дождя на её щеке. — Гермиона, — сказала она. — Мм? Нарцисса наклонилась и поцеловала её. Не в уголок губ — в самые губы. Медленно, неуверенно, как человек, который учится заново. Губы Гермионы были тёплыми, пахли чаем и чем-то ещё, чему Нарцисса не знала названия. Она чувствовала, как та выдыхает ей в рот, как её пальцы сжимают её ладонь. Поцелуй длился секунду, минуту, вечность. Когда они отстранились, у обеих кружилась голова. — Поехали, — сказала Гермиона, и голос у неё сел. — Поехали. Они шагнули под дождь, и мир стал мокрым, шумным, живым. Капли стекали по щекам, смешиваясь со слезами, которых Нарцисса уже не стеснялась. Она шла вперёд, сжимая цветок, и чувствовала, как внутри что-то сдвинулось, оттаяло, начало дышать. И когда Гермиона сжала её руку крепче, она поняла, что не боится больше ни дождя, ни будущего, ни того, что будет завтра. Она была здесь. Сейчас. С ней. Квартира Гермионы оказалась маленькой, тёплой, заваленной книгами. На столе стояла пустая кружка с отбитой ручкой, на подоконнике — суккулент, который, кажется, забывали поливать. Нарцисса оглядывалась, чувствуя, как напряжение отпускает. Здесь пахло жизнью. — Иди сюда, — сказала Гермиона, вытаскивая из шкафа новый горшок. Они сели на пол, насыпали землю, посадили цветок. Гермиона полила его, поправила листья. Нарцисса смотрела на её руки, которые работали быстро, уверенно, и чувствовала, как тепло разливается по груди. — Выживет, — сказала Гермиона, ставя горшок на подоконник. — Он сильный. — Как ты, — сказала Нарцисса. Гермиона обернулась, и в её глазах что-то блеснуло. Она подошла, села рядом, взяла Нарциссу за руки — порезанные, перепачканные землёй. Поднесла к губам, поцеловала каждый палец. — Ты плакала, — сказала она. — Я не плачу. — Плачешь. И это нормально. Нарцисса хотела возразить, но не смогла. Горло сдавило, и слёзы потекли снова. Гермиона обняла её, прижала к себе, и Нарцисса уткнулась носом в её шею, чувствуя запах бергамота, кожи, дождя. — Я думала, что никогда… — начала она и замолчала. — Что? — Что буду кого-то так хотеть. Что смогу. Я думала, во мне всё умерло. А потом я увидела тебя на приёме, и поняла, что ошиблась. Гермиона отстранилась, посмотрела ей в глаза. Её лицо было серьёзным, но в уголках губ пряталась улыбка. — Я тоже думала, что во мне всё умерло, — сказала она. — А потом ты спросила, счастлива ли я. И я поняла, что нет. Ни разу за эти годы. А с тобой… с тобой я чувствую себя живой. Она наклонилась и поцеловала Нарциссу снова. Глубже, увереннее. Нарцисса ответила, чувствуя, как тает внутри. Губы Гермионы были мягкими, горячими, и каждая секунда этого поцелуя стирала годы одиночества, пустоты, привычки быть статуей. Гермиона провела рукой по её щеке, спустилась к шее, к плечу. Нарцисса вздрогнула, но не отстранилась. Она чувствовала, как сердце бьётся где-то в горле, как кровь шумит в ушах. — Мы можем не спешить, — сказала Гермиона, отрываясь от её губ. — Я не хочу не спешить, — ответила Нарцисса. Гермиона улыбнулась, и в этой улыбке было столько нежности, что у Нарциссы перехватило дыхание. Она взяла её за руку, повела в спальню. Маленькую, с книжными стопками на тумбочке, с мятым одеялом. Настоящую. Они раздевали друг друга медленно, словно учились заново. Гермиона расстегнула пуговицы на платье Нарциссы, и та стояла, не прячась, хотя ей хотелось закрыться руками. Слишком много лет она прятала себя. Гермиона провела ладонью по её плечам, по груди, по животу, и каждое прикосновение было как вопрос. Нарцисса отвечала — выдохом, вздохом, дрожью. — Ты красивая, — сказала Гермиона, и это не было комплиментом. Это была правда. Нарцисса почувствовала, как к щекам приливает кровь. Она коснулась волос Гермионы, рассыпала их по плечам. Пальцы дрожали, когда она расстёгивала блузку, проводила по ключицам, по шраму на ребре — старому, от битвы за Хогвартс. Гермиона не отводила взгляда. Она смотрела на Нарциссу так, будто видела её впервые, и это было правдой. Они видели друг друга в первый раз — без масок, без стен, без имён, которые носили раньше. Они легли на кровать, и Нарцисса почувствовала, как пальцы Гермионы скользят по её телу — медленно, изучающе. Каждое прикосновение было открытием. Она забыла, как это — быть желанной. Забыла, как это — хотеть. А теперь память возвращалась, и от этого перехватывало дыхание. Гермиона целовала её плечи, шею, грудь, спускаясь ниже, и Нарцисса ловила каждый поцелуй, каждое движение её губ. Она провела рукой по спине Гермионы, чувствуя, как напряжены мышцы, как бьётся её сердце. Когда пальцы Гермионы скользнули между её ног, Нарцисса выгнулась, вцепившись в простыни. Это было слишком давно, слишком много лет пустоты, чтобы выдержать это быстро. Гермиона чувствовала её, двигалась медленно, давая время привыкнуть, открыться. — Я здесь, — шептала она. — Я с тобой. Нарцисса не могла говорить. Она только сжимала её руку, чувствуя, как внутри всё сжимается, а потом отпускает волной. Первый раз за двадцать лет — настоящий, живой, без фальши. Она плакала, когда кончала, и Гермиона целовала её слёзы, шептала что-то, чего Нарцисса не разбирала, но чувствовала каждое слово. Потом они поменялись. Нарцисса взяла лицо Гермионы в ладони, поцеловала, медленно, чувствуя, как та тает в её руках. Она спускалась вниз, целовала каждый шрам, каждую родинку, запоминая их. Когда её пальцы коснулись самого сокровенного, Гермиона застонала, прижалась ближе. Нарцисса слушала её дыхание, чувствовала, как оно сбивается, ускоряется, как тело выгибается навстречу. И когда Гермиона кончила, прижавшись лицом к её плечу, Нарцисса поняла, что это — начало. Не конец, не случайность. Начало. Они лежали в темноте, переплетённые, и Нарцисса гладила волосы Гермионы, чувствуя, как та расслабляется. — Я никогда не думала, что это случится, — сказала Нарцисса. — Что? — Что я буду лежать вот так. С кем-то. Не в пустом особняке. Не одна. Гермиона подняла голову, посмотрела на неё. В комнате было темно, но Нарцисса видела её глаза. — Ты больше не одна, — сказала Гермиона. — Я знаю. Они замолчали. За окном шумел дождь. Цветок стоял на подоконнике, и его белые лепестки чуть дрожали от сквозняка. — Завтра будет новый день, — сказала Гермиона. — И послезавтра. — И через год. Нарцисса улыбнулась. Она не знала, что будет завтра. Не знала, как они будут смотреть в глаза тем, кто не поймёт. Не знала, выживет ли цветок, который они посадили сегодня. Но сейчас, в этой маленькой квартире, пахнущей книгами и кофе, под шум дождя, она чувствовала себя живой. Впервые за двадцать лет. Конец первой главы.