Стекло И Пламя

Полгода спустя: Решение комиссии было единогласным. Рона Уизли выписывали. «Пациент демонстрирует устойчивую ремиссию, агрессивные проявления отсутствуют, критику к своему состоянию проявляет». Рон сидел на краю кровати, слушал целителей и кивал. Кивать он научился. За полгода он освоил эту науку до совершенства. Никто из них не знал, что творилось у него внутри. Никто не знал о музыке. *** Тогда, в начале: Когда Рона привезли в психушку Святого Мунго, он был в смирительной рубашке. Он не помнил, как его раздели, как мыли, как вкалывали успокоительное. Он помнил только лицо Нарциссы. Её глаза — спокойные, бешеные, смотрящие на него сверху вниз. И боль в паху — от её удара. Он очнулся в палате с белыми стенами. Рядом сидела Молли, красная от слёз. — Сынок, — сказала она. — Сынок, что с тобой сделали? Он хотел ответить, но язык не слушался. Он смотрел в потолок и видел там её лицо. Нарциссы. Первые дни он кричал. Рвал простыни, бился головой о стену. Его связывали, кололи, усыпляли. Он просыпался, снова кричал, снова бился. Ему казалось, что в соседних палатах играет музыка. Сначала тихая, потом громче. Он звал целителей: — Выключите! Выключите эту музыку! Целители приходили, слушали, уходили. Потом один из них, молодой, с усталыми глазами, сказал: — Мистер Уизли, вы слышите то, чего нет. Это называется галлюцинацией. Рон замолчал. Он понял: если хочет выйти, надо не кричать, а слушать. И кивать. *** Как это начиналось: Шизофрения не приходит в один день. Она подкрадывается. Сначала Рон замечал, что ему трудно уснуть. Он ложился в кровать, закрывал глаза — и в голове начинали крутиться мысли. Не просто мысли — голоса. Не его. Чужие. — Она тебя бросила, — шептал один. — Ты ничтожество, — вторил другой. — Она смеётся над тобой. С ней. Рон просыпался в холодном поту. Смотрел на пустую стену и видел её. Нарциссу. Она стояла у стены и смотрела на него. Спокойно. Сверху вниз. — Чего тебе? — шептал он. Она не отвечала. Просто смотрела. Через месяц он перестал спать по ночам. Ложился, закрывал глаза — и начиналась музыка. Джаз. Медные трубы, саксофон, тарелки. Громко, навязчиво. Он вставал, подходил к стене, прижимался ухом — тишина. Возвращался в кровать — музыка возвращалась. — Выключите! — кричал он в пустоту. Никто не выключал. *** Почему он туда попал: Рон не всегда был таким. Когда-то он был просто ревнивым парнем, который боялся потерять Гермиону. Когда-то он был весёлым, неуклюжим, любящим. Но война сломала что-то в его голове. Смерть Фреда. Битва. Кровь. Он не говорил об этом, даже себе не признавался. Он просто пил. Много. И когда пил, голоса становились тише. А потом перестал пить — и голоса вернулись. Громче, злее. Гермиона не знала. Он не показывал. Он был хорошим парнем — весёлым, немного ленивым, но хорошим. Она не видела, как он по ночам сидит на кухне, сжимая голову руками, и шепчет: — Заткнитесь. Заткнитесь, пожалуйста. Когда она ушла к Нарциссе, голоса заорали в полную силу. — Ты ничтожество! — Она выбрала старую шлюху вместо тебя! — Убей её. Убей обеих. Рон не хотел убивать. Сначала. Он просто хотел понять — за что? Почему не он? Он же любил её. По-настоящему. Всю жизнь, с одиннадцати лет. Он представлял их свадьбу, детей, дом с садом. А она выбрала ту, которая носила чёрную метку. Ту, чья сестра убивала людей. Ту, кто смотрела на него сверху вниз. Голоса подсказывали: — Она не достойна тебя. — Накажи её. — Заставь страдать. И он пошёл. Не к Гермионе — к Нарциссе. Потому что если убрать её, Гермиона вернётся. Так ему казалось. Так голоса говорили. *** В больнице: После того как его привезли в Святого Мунго, голоса стали громче. Теперь к ним добавилась музыка. Джаз сменялся классикой, классика — белым шумом. Иногда Рону казалось, что он слышит голос Фреда. Тихий, насмешливый: — Ну ты и дурак, Ронни. Он плакал по ночам. Прятал лицо в подушку, чтобы никто не слышал. А днём улыбался целителям, кивал, говорил, что ему лучше. Он научился прятать. Шизофрения — это умение выглядеть нормальным, когда внутри ад. Он освоил это искусство быстро. Целители давали ему таблетки. Он делал вид, что глотает, а потом выплёвывал в унитаз. Таблетки делали голоса тише, но они же делали его вялым, сонным. А он должен был оставаться острым. Должен был помнить, зачем он здесь. — Ты выйдешь, — шептал голос. — Ты выйдешь и сделаешь это. Рон кивал. Улыбался. *** Рисунки: Он начал рисовать на третью неделю. Сначала каракули — бессмысленные линии, круги. Потом портрет. Нарциссы. Он рисовал её по памяти — светлые волосы, бледное лицо, чёрное платье. Глаза — пустые, смотрящие сквозь него. Он рисовал долго, стирал, рисовал снова. Когда портрет был готов, он смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое, тягучее. Ненависть. Или любовь. Он не различал. Он рисовал каждую ночь. Нарциссу — лежащей на полу, прижатой к стене, с разорванным платьем. Себя — стоящим над ней, с кулаками, с улыбкой. Иногда он рисовал кровь. Много крови. Красным карандашом, который выпросил у медсестры для «терапии». Рисунки накапливались. Он прятал их под матрас, в щель между стеной и кроватью. Потом испугался, что найдут, и начал рвать. Мелко, тщательно, чтобы нельзя было сложить. Клочки смывал в унитаз. Но один рисунок он оставил. Тот, где он стоял над ней с занесённым кулаком. Спрятал в карман куртки, которую ему привезла Молли. Иногда, когда никто не видел, он доставал его, разглаживал, смотрел. И улыбался. Тренировки: Он тренировался каждую ночь. Брал подушку, прижимал к лицу, сжимал пальцы. Он представлял, что это не подушка — её шея. Белая, с голубыми жилками, такая же, как тогда, в кабинете. Он сжимал подушку, пока в лёгких не начинало жечь. Потом отпускал, дышал, сжимал снова. Сначала по минуте, потом по две, потом по пять. Он привык к ощущению нехватки воздуха. Он научился не паниковать, когда лёгкие кричат «хватит». Он сжимал сильнее, сильнее, пока перед глазами не начинали плыть круги. И в эти секунды он чувствовал себя живым. Целители не знали. Рон не говорил. Почему его выпустили: К пятому месяцу он стал идеальным пациентом. Улыбался, кивал, говорил правильные слова. Он научился слышать музыку, но не реагировать. Научился видеть Нарциссу на стене, но не кричать. Научился спать по два часа в сутки и вставать свежим, бодрым, готовым к новому дню. Целители переглядывались, делали пометки в карте. — Положительная динамика. — Пациент критичен к своему состоянию. — Агрессивные проявления отсутствуют. Они не знали, что он просто перестал показывать. Они не знали, что каждую ночь он сжимал подушку и представлял её лицо. Они не знали, что в его кармане лежит рисунок — свидетельство ненависти, которую он не собирался отпускать. На шестой месяц комиссия собралась, поставила подписи. Рон смотрел на них, кивал, улыбался. — Вы свободны, мистер Уизли. Он встал, пожал каждому руку. Вышел в коридор. Молли плакала. Артур обнимал. Джинни смотрела странно, но Рон не обратил внимания. Он сжимал в кармане сложенный листок и чувствовал, как внутри поднимается то самое, тёплое, тягучее. Скоро. Очень скоро. Дома: Нора встретила его запахом пирогов и старого дерева. Молли накрыла стол, Артур рассказывал новости, Джинни сидела молча. Рон ел, улыбался, кивал. Внутри него играл джаз. Громко, навязчиво. Он не спал по ночам. Лежал в своей старой комнате, смотрел в потолок и слушал. Иногда музыка стихала, и тогда он слышал шаги. За дверью. В коридоре. Он вставал, подходил к двери — никого. Возвращался в кровать — шаги повторялись. Он купил блокнот. Простой, в клетку. И начал рисовать снова. Не портреты — планы. План её квартиры. План рынка, куда она ходит. План Министерства. Он узнавал детали из разговоров — Молли иногда говорила при нём: «Гермиона теперь живёт с этой Малфой, и ничего, счастлива, кажется». Рон кивал. Улыбался. «Счастлива». Он рисовал стрелки, выходы, запасные пути. Время от времени вставал, брал подушку, прижимал к лицу — тренировался. Подушка пахла домом, а не больницей. Но он представлял другое. Белую шею. Голубые жилки. Он сжимал, пока в лёгких не начинало жечь. Потом отпускал, дышал, возвращался к блокноту. Тишина Однажды ночью он услышал шаги. Не в голове — в коридоре. Кто-то ходил. Шаги приблизились, остановились у его двери. Три тихих стука. — Рон, — голос Джинни. — Ты не спишь? Он сунул блокнот под подушку, встал, открыл дверь. Джинни стояла в пижаме, босиком, с распущенными волосами. — Ты чего? — спросил он. — Сама не знаю. Мне показалось, я слышу музыку. Из твоей комнаты. Рон улыбнулся. Спокойно. — Мне тоже иногда кажется. Спи, Джинни. Всё нормально. Она посмотрела на него долгим взглядом. Хотела что-то сказать, но не сказала. Повернулась, ушла. Рон закрыл дверь, запер на щеколду. Вернулся к кровати. Достал блокнот. Нашёл рисунок — тот самый, из больницы, где он стоит над Нарциссой с занесённым кулаком. Провёл пальцем по её лицу, по шее, по тому месту, где должны быть следы от его пальцев. — Скоро, — прошептал он. — Скоро ты у меня получишь. Он лёг, закрыл глаза. Тишина в ушах зазвенела сильнее. Где-то далеко, за стеной, послышался саксофон. Или показалось. Рон улыбнулся. Цель была одна. Убить Нарциссу. Не быстро, не легко. А так, как он представлял сотни раз в своей палате, глядя в потолок под джаз, которого никто не слышал. Он был готов. Конец шестой главы.