О тех кто остался

Балтимор. 2:47 Мэри стояла в дверях детской, сжимая лямку рюкзака так, что ногти впивались в ладонь. За её спиной — коридор, лестница, чёрный ход, свобода. Здесь — тишина и заточение которые без конца душат не давая вдохнуть. Она не должна была сюда заходить. Две недели.Столько прошло времени после родов.И ровно столько времени ей понадобилось чтобы продумать весь план.Он был ненадёжен,но всё она должна рискнуть. Хотя бы попробовать. Ноги принесли её сюда. К кроватке. К нему. Она не знала зачем, просто хотелось посмотреть и в чём-то убедиться. Натаниэль спал на спине, раскинув крошечные руки в стороны. Немного рыжий пушок волос, тёмные ресницы. Рот приоткрыт, дыхание ровное и тихое. Он не плакал сегодня. Вообще редко плакал в последние дни — только когда был голоден. Как будто уже знал, что криком мало чего добьешься. Мэри смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое, вязкое. Не любовь. Не нежность. Она хотела бы чувствовать их — все матери должны, разве нет? — но вместо этого в груди разрасталась пустота. Она ненавидела этого ребёнка. Нет. Не его. То, ради чего он был рождён. Он был её последней попыткой спасти брак. «Ребёнок всё изменит», — говорила семья «Натан станет мягче, вы станете настоящей семьёй». Глупая надежда.Глупая ОНА. Ребёнок ничего не изменил. Натан получил наследника и стал ещё более отстранённым. Он посмотрел на сына лишь однажды. Это не было взглядом родителя.Он смотрел на сына так же, как смотрел на новый контракт. С холодным удовлетворением собственника. А она стала ещё более ненужной. Кормилица. Инкубатор, выполнивший свою функцию. Мэри протянула руку к кроватке. Пальцы зависли в сантиметре от щеки мальчика. Если я возьму его, он будет смотреть на меня его глазами. Они смотрели на неё без страха, без любви, без ничего. Как на чужую. Он станет таким же.И это пугало больше всего. Мысль пришла не в первый раз, но сейчас она была острее, чем когда-либо. Мэри представила: сын растёт, впитывает отцовские уроки, учится давить, командовать, уничтожать. Маленький Натан с его взглядом и тёмной душой. Что может быть хуже чем абсолютная копия. Она не сможет это видеть. Она не сможет любить это. — Ты станешь им, — прошептала она в тишину. — Или уже стал. Я не знаю. И знать не хочу. Она отдёрнула руку. Внизу, в прихожей, ждал рюкзак. Такси должно подъехать к чёрному ходу. Всего пару часов и она будет на свободе. Мэри сделала шаг назад. Потом ещё один. В дверях остановилась. Натаниэль спал. Не проснулся, не заплакал, не потянулся к ней. Он просто лежал в своей кроватке, маленький, тёмный, чужой. — Прости, — сказала она . Губы дрогнули, но слёз не было. Она выплакала их за месяцы до этого, когда ещё надеялась. — Прости, что я не могу быть твоей матерью. Прости, что ты похож на него. Она развернулась и пошла.Дошла до кухни и остановилась. На кухонном столе лежал лист бумаги. Мэри смотрела на него секунду, потом взяла ручку. Писала быстро, чтобы не передумать: «Я не могу здесь жить. Я не могу быть той, кем ты хочешь меня видеть. Прости.» Ни слова о сыне.Ни слова о страхе за собственную жизнь.Так проще. Натан не поймёт. Он решит, что она слабая. Что не выдержала давления. Это было проще, чем правда. Ложь всегда кажется простой, какой бы тяжёлой она не была на самом деле....