О тех кто остался

Дом молчал. Натан Веснински сидел в кожаном кресле в своём кабинете, сжимая в руке бокал с бурбоном, и смотрел на монитор видеонаблюдения. Детская комната была пуста — няня, которую он нанял вчера, укачивала ребёнка в дальней спальне. По его приказу. Подальше. Чтобы не слышать. Ребёнок плакал. Всегда. Казалось, он вообще не умел молчать. В дверь постучали. —Господин. Он не обернулся. Голос Лолы Малькольм был ровным, профессиональным, как всегда. — Что? — Няня, которую вы наняли вчера, уволилась. Натан медленно повернулся к ней. Лола стояла в дверях, прямая, безупречная, в строгом сером костюме. Её лицо не выражало ничего. — Уволилась? — переспросил он. — Я плачу ей в три раза выше рынка. — Она сказала, что деньги не стоят её нервов, — ответила Лола. — Ребёнок не спит по ночам. Никто не знает чего он хочет. И характер, как она выразилась, «невыносимый». Натан усмехнулся. Горько, безрадостно. — Невыносимый, — повторил он. — В кого бы это? Лола промолчала. Она знала, что вопрос риторический. — Это уже четвёртая за два месяца, — сказала она. — Няни не выдерживают. Ребёнок требует постоянного внимания. Он не лежит спокойно, не засыпает без укачивания, не ест, если его не отвлекать. Он… — Я не хочу этого знать, — перебил Натан. — Убери его. Я не хочу его видеть. Не хочу слышать. Не хочу знать, что он в этом доме. — В каком смысле «убери»? — спросила Лола. — В прямом. Отправь в восточное крыло. Найми персонал. Пусть им занимаются. Я не буду к нему прикасаться. Я не буду его воспитывать. Он не мой сын Лола кивнула. Ни один мускул не дрогнул на её лице. — Я всё устрою, — сказала она. — Вы его не увидите. Она вышла, и Натан остался один. Он думал, что станет легче. Что без постоянного напоминания о предательстве Мэри он сможет вернуться к нормальной жизни — к делам, к власти, к контролю. Но в ту ночь он не спал. Он сидел в кабинете, пил бурбон и слушал тишину. Дом молчал. Ребёнка не было слышно. И почему-то это молчание было хуже плача. --------- Лола вошла в детскую через десять минут после разговора с Натаном. Комната была светлой, дорогой — Мэри заказывала мебель из Франции, выбирала обои, игрушки, балдахин над кроваткой. Всё это теперь выглядело насмешкой. Памятником женщине, которая сбежала, даже не обернувшись. Ребёнок не спал. Он лежал в кроватке, ухватившись за прутья своими маленькими пальцами, и смотрел в потолок широко открытыми глазами. Когда Лола вошла, он повернул голову и посмотрел на неё. В его взгляде не было страха. Не было мольбы. Только требование. — Ты не спишь, — сказала Лола, подходя к кроватке. Ребёнок дёрнул ногами, выгибаясь, и издал звук — не плач, а скорее возмущённое «а-а», которое означало: «Я здесь, займись мной». Лола смотрела на него сверху вниз. Ей хотелось развернуться и уйти. Закрыть дверь и забыть, что этот кричащий комок плоти вообще существует. Она заслужила большего, чем стоять здесь в три часа ночи, глядя на ребёнка, который не был её. Но она не ушла. Она протянула руки, взяла его из кроватки, прижала к себе. Ребёнок затих на секунду — ровно настолько, чтобы оценить, устраивает ли его это положение. Потом дёрнулся, выгибаясь, и закричал. — Замолчи, — прошептала Лола. Он не замолчал. Он кричал громче, требовательнее, вцепившись пальцами в её кофту. Лола начала укачивать его — механически, без тепла, как делала это уже сотни раз за последние два месяца. — Ты даже не её, — сказала она, глядя в стену. — Ты — не Мэри. Ты — Натан. Упрямый, требовательный, невыносимый. Ты высасываешь из меня жизнь каждую ночь. Ты отнимаешь у меня время, силы, возможность быть там, где я нужна. Ребёнок не слушал. Он кричал, пока не охрип, потом затих, утомлённый собственным криком, и уткнулся носом ей в плечо. Лола смотрела на его затылок — тёмные волосы, тонкая шея, маленькие уши. Он был таким крошечным. Таким беззащитным. Она могла бы сделать с ним всё, что угодно. — Ты будешь моим, — сказала она. — Не потому, что я тебя хочу. А потому, что через тебя я получу то, что хочу. Она уложила его в кроватку. Натаниэль всхлипнул во сне, поджал ноги и затих. Лола стояла над ним, глядя на его спящее лицо, и чувствовала, как внутри неё поднимается холодная, спокойная ненависть. Она ненавидела этого ребёнка. Ненавидела за то, что он разрушил её идеальный порядок. Ненавидела за то, что он отнимал у неё Натана. Ненавидела за то, что она была вынуждена заботиться о нём, когда хотела быть рядом с его отцом. Но она будет использовать его. Она сделает так, что Натан увидит в сыне себя. Она станет мостом между ними. А когда мост станет ненавистен, она найдёт способ избавиться от него. Лола улыбнулась в темноте. — Ты даже не представляешь, на что я готова, маленький, — прошептала она. — Никто не отнимет у меня то, что принадлежит мне по праву. Она вышла из детской, закрыла дверь и направилась в свой кабинет. В доме было тихо. Ребёнок спал. Натан спал. Весь мир спал. А Лола сидела за столом, открывала ежедневник и писала план.

***

На следующее утро Натан спустился к завтраку. Кофе был горячим, газеты разложены в привычном порядке. Всё как всегда. — Ребёнка перевезли в восточное крыло, — доложила Лола, входя в столовую. — Я подобрала новый персонал. Няня с медицинским образованием, психолог, педагог. Ребёнок будет получать всё необходимое. — Хорошо, — сказал Натан, не поднимая головы. — Я буду контролировать процесс, — добавила Лола. — Вы не увидите его, если не захотите. Натан поднял на неё глаза. — Я не захочу. — Как скажете, — кивнула Лола. Она вышла, оставив его одного. Натан пил кофе, читал газету и пытался не думать о том, что в восточном крыле этого дома спит его сын. Ребёнок, которого он не хотел. Ребёнок, которого он не просил. Ребёнок, который был доказательством того, что Мэри его предала. Но слова Лолы застряли в голове. «Ребёнок с характером. Невыносимый». «Невыносимый». Он знал это слово. Ему говорили его всю жизнь. Учителя, воспитатели, враги. Даже Мэри постоянно повторяла "Ты невыносим" Натан отложил газету. Он смотрел в окно, на сад, где садовник обрезал розы, и чувствовал, как что-то шевелится в груди. Не любовь. Не нежность. Любопытство. Он подавил его. Встал из-за стола, прошёл в кабинет, закрыл дверь. У него были дела. Встречи. Контракты. Люди, которые зависели от его решений. Империя, которую он построил. Ребёнок не должен был его волновать. Он не волновал. Совсем.

***

Но той ночью Натан снова не спал. Он сидел в кабинете, перед монитором, на котором было четыре окна видеонаблюдения. Три показывали ворота, сад, задний двор. Четвёртое он восстановил сам, хотя Лола удалила иконку с его рабочего стола. Детская в восточном крыле. Кроватка с балдахином. Мягкая игрушка — непонятный зверь с длинными ушами — валялась на полу. Ребёнок спал. Натан смотрел на него и не понимал, что чувствует. В коридоре послышались шаги. Лола. Она шла к детской — должно быть, проверять, всё ли в порядке. Натан видел, как она вошла в комнату, как поправила одеяло, как постояла над кроваткой, глядя на ребёнка. Её лицо было непроницаемым. Она что-то сказала — слишком тихо, чтобы микрофон мог уловить. Натан не услышал слов, но увидел, как изменилось её лицо. На секунду, на долю секунды, маска сползла, и Натан увидел то, что было под ней. Ненависть. Холодная, чистая, всепоглощающая ненависть. А потом она улыбнулась — той улыбкой, которую Натан видел тысячи раз. Улыбкой преданного сотрудника, верной помощницы, незаменимой правой руки. Она вышла из детской. Натан смотрел на пустую комнату, на спящего ребёнка, на игрушку, которая валялась на полу. Он не знал, что именно увидел в лице Лолы. Может быть, ему показалось. Может быть, он хотел увидеть то, чего не было. Но что-то в этой сцене заставило его напрячься. Он выключил монитор, откинулся в кресле и закрыл глаза. — Невыносимый, — сказал он тихо. — Как и я. Это была первая мысль о сыне, которая не была наполнена ненавистью. Она была наполнена чем-то другим. Признанием.

***

Лола стояла у двери детской и смотрела, как няня — пятая за два месяца — пытается успокоить Натаниэля.Эта няня была последней надеждой.Надежды не оправдались. Ребёнок кричал. Не плакал — именно кричал, требовательно, зло, выгибаясь в руках женщины, которая держала его слишком неуверенно. Няня была опытной, с дипломами и рекомендациями, но этот маленький комок плоти, казалось, чувствовал её страх. И пользовался им. — Он не берёт грудь и смеси — растерянно сказала няня, увидев Лолу. — Я всё перепробовала. — Дай его сюда, — сказала Лола. Она взяла ребёнка на руки. Натаниэль дёрнулся, замер на секунду, а потом уткнулся носом ей в плечо и… затих. Не сразу, не полностью — он всхлипывал, вздрагивал, но крик прекратился. — Вы какая-то особенная, — сказала няня. — Он только вас слушается. Лола ничего не ответила. Она смотрела на макушку ребёнка, на его маленькие пальцы, вцепившиеся в её кофту, и чувствовала не умиление,а некую частичку власти. Она поняла это в ту же секунду. Этот ребёнок, этот кричащий, невыносимый, требовательный кусок плоти — он слушался только её. Не Натана, который не брал его на руки. Не нанятых профессионалов, которые боялись его крика. А её. Лолу Малькольм. Это была настоящая власть. Не та власть, о которой она мечтала — над документами, сделками, людьми. Но власть. Над ребёнком, который был единственной кровной связью Натана Веснински. Над его сыном. — Я буду заниматься им, — сказала Лола, не оборачиваясь к няне. — Лично. Временно, пока господин Веснински не найдёт постоянное решение. — Но ваши обязанности… — Мои обязанности — делать то, что нужно для этого дома, — перебила Лола. — Сейчас нужно это. Няня кивнула и вышла. Лола осталась одна с ребёнком. Она смотрела на него — на его закрытые глаза, на длинные ресницы, на кулачок, который разжался и теперь лежал на её груди. Он был таким маленьким. Таким беспомощным. Таким полезным. — Ты не будешь моим сыном, — сказала она тихо. — Ты будешь моим билетом. Через тебя я получу то чего не смогла получить за прошедшие годы . Через тебя я стану незаменимой. А когда он поймёт, что я нужна ему так же, как ты нужен мне, — она сделала паузу, — тогда я решу, что делать дальше. Ребёнок всхлипнул во сне. Лола покачала его, не нежно, а механически, как делала всё в своей жизни — с холодным расчётом. Она не любила его. Она не умела любить. Она выросла в интернате, где нежность была слабостью, а слабых наказывали. Она научилась выживать, а не любить. Но она умела использовать. И этот ребёнок, этот маленький Натаниэль Веснински, станет её лучшим инструментом. — Спи, — сказала она, укладывая его в кроватку. — Спи, маленький. Скоро мы начнём большую игру. Она поправила одеяло — жест, который со стороны выглядел заботливым. Выключила свет. Выходя из детской, она столкнулась в коридоре с Натаном. Он смотрел на неё сверху вниз. Его лицо было непроницаемым. — Ты справилась, — сказал он. Это не было вопросом. — Он успокоился, — ответила Лола. — Я буду заниматься им. Пока не найдёте замену. Натан помолчал. — Делай что хочешь, — сказал он. — Но чтобы я не слышал его. Он ушёл, даже не взглянув в сторону детской. Лола смотрела ему вслед. Внутри неё поднималось холодное, спокойное торжество. Она сделала первый шаг. Она стала нужна. Теперь оставалось только ждать. Лола умела ждать.