Across the Spectrum • Море волнуется РАС

Sports Weekly Выпуск от 21 сентября 2023 года

«Фонд Ирины» Ильи Розанова и Шейна Холландера расширяет свою деятельность

Автор: Мелани Уотерс

Оттава, провинция Онтарио Шейн Холландер, явно испытывая неловкость, сидит у себя на кухне, чтобы дать мне не совсем свойственное для него развёрнутое интервью. Его муж, хоккеист Илья Розанов, куда-то исчез с радаров, и, когда я спрашиваю, где он сейчас, мне отвечают, что тот вышел прогуляться. Я спрашиваю мистера Холландера, можем ли мы приступить к интервью, на что он неуверенно кивает, не говоря ни слова. Тогда я просто достаю диктофон и предлагаю начать. Он собирается с силами и затем снова кивает: — Конечно.

×××

Sports Weekly: Шейн, как обстоят ваши дела в последнее время? Прошло больше года с тех пор, как мы не просто писали о вас и потрясающих успехах «Кентавров», а вы лично давали несколько комментариев нашему изданию. Шейн Холландер: Дела хорошо, спасибо. А у вас? SW: У меня тоже всё отлично. Итак, мы организовали это интервью, потому что вы с мужем решили запустить новую программу в рамках работы вашей существующей некоммерческой организации. Насколько я понимаю, целью является оказывать поддержку нейроразнообразным людям, а также людям с расстройствами. Когда я впервые об этом услышала, моя первая мысль была — что я не совсем понимаю разницу между данными группами. Разве у нейроразнообразных людей нет проблем с ментальным здоровьем? Можешь рассказать подробнее? ШХ: Ну, суть в том, что нейроразнообразие — это не психическое заболевание. Нейроотличный человек — это человек с такими особенностями, как СДВГ, РАС, тревожное расстройство или дислексия/дисграфия/дискалькулия, то есть человек, чей мозг работает по-другому, и это отнюдь не всегда означает «работает неправильно». SW: Но ведь перечисленные диагнозы всё же являются дефектами, верно? И влияют на мозг. Значит, «психическое здоровье» и «проблемы»… ШХ: (Холландер неодобрительно мычит, и я невольно морщусь.) По большей части они считаются «дефектами» из-за того, как принято мыслить в современном обществе. Общество ориентировано на некого «среднестатистического» человека — можно назвать его «нейротипичным», как антоним для «нейроотличного». Например, канадское общество придаёт огромное значение грамотности. Школы из портков выпрыгивают, чтобы все их ученики умели читать. При устройстве на работу от вас также ожидают заполнения письменных анкет. Нет, безусловно, грамотность важна. Письменность — одно из величайших изобретений человечества, но это вовсе не единственный способ передавать информацию. На протяжении тысячелетий, ещё до появления письма, все знания и хроники передавались из уст в уста. Сейчас же существуют аудиокниги, программы синтеза речи, а мы по-прежнему смотрим свысока на тех, кто ими пользуется, считая их неграмотными и, следовательно, «дефективными». Так вот, это не так. Люди с дислексией по статистике столь же умны и способны, как и те, кому чтение даётся в разы легче — если для них созданы равные условия, где учитывается их способ взаимодействия с информацией. То же самое касается людей с СДВГ или находящихся в спектре. SW: Вау… ладно. Кажется, я только что стала чуток умнее! (Я смеюсь. Холландер — нет.) Вы явно очень серьёзно относитесь к вопросам уважения и соблюдения прав нейроразнообразных — нейроотличных? — людей. Можете пояснить, почему эта тема для вас так важна? ШХ: (Молчит, раздумывая.) Если не вдаваться в подробности… в моём окружении есть люди, которых по тем или иным причинам можно обозначить термином «нейроотличный», и я вижу, с какими трудностями им приходится сталкиваться, иногда даже бороться за то, чтобы про их особенности не забывали и проявляли к ним должное уважение. Особенно это касается детей, которые подозревают, что как-то отличаются от сверстников, но не понимают почему. Иногда эти самые сверстники — хотя порой таким грешат и взрослые — говорят тебе, что ты не просто другой, а бракованный. Мы с Ильёй считаем крайне важным поддерживать людей с ментальными расстройствами — именно ради этого мы и основали Фонд, — но в процессе мы поняли, что нейроотличным людям также необходима поддержка. SW: К слову о вашем муже и товарищу по команде Илье Розанове: кому из вас принадлежит идея расширить деятельность фонда, охватив также вопрос нейроразнообразия? ШХ: М-м, я бы сказал, что это стало обоюдным решением. Очевидно, у нас очень много общих знакомых, и мы оба встречали людей, которым была бы к месту поддержка подобного рода. Последние пару лет мы частенько обсуждали данный вопрос, и однажды мы просто посмотрели друг на друга и поняли — да, мы должны это сделать. SW: В проспекте, который вы предоставили Sports Weekly, говорится, что разработанные в рамках «Фонда Ирины» программы будут значительным образом направлены на детей — используется термин «раннее вмешательство». Почему вы решили сосредоточить своё внимание именно на детях? ШХ: Ну, потому что фундамент всей нашей последующей жизни закладывается в раннем детстве. Опыт, который человек получает, скажем, лет до десяти-двенадцати, оказывает максимальное влияние на формирование его личности. Потому мы придерживаемся банальной мысли: если получится создать безопасное пространство для детей, впоследствии им будет проще бороться со сложностями в подростковой и взрослой жизни и также они станут более сознательными родителями для своих собственных детей. SW: В проспекте также перечислены программы для взрослых: в основном группы поддержки и помощь в освоении навыков. Зачем включать их, если вы так сфокусированы на детях? ШХ: Потому что не все люди с нейроотличиями получают заветный диагноз в детстве. Очень многие растут, думая, что они странные, ленивые или просто неприятные в общении люди. Если им достаточно повезёт, во взрослом возрасте они узнают, что речь не идёт о каком-то там «дефекте», а лишь об иначе работающем мозге. Если не повезёт… что ж, они могут прожить всю свою жизнь, так и не поняв, что с ними всё «так», не узнав, что несколько подходящих копинг-стратегий могли бы существенно облегчить их жизнь. Так что тем или иным образом мы хотим попытаться охватить обе группы. Тем, кому поставили диагноз уже во взрослом возрасте, мы хотим предложить поддержку и научить лучше справляться с повседневными задачами и подстраивать окружающий мир под свои нужды. С другой стороны, для тех, кто замечает за собой какие-то особенности, но не понимает, что это такое, и/или тех, кто, возможно, никогда не получит официального диагноза, мы бы хотели стать таким местом, куда можно прийти, чтобы почувствовать, что ты не один, и, возможно, пережить переломный момент самоидентификации, который иначе просто никогда бы не случился. SW: Вы не боитесь так распылять ресурсы фонда? Почему бы просто не создать отдельную организацию для новых целей? ШХ: Мы с Ильёй оба придерживаемся следующей точки зрения: и нейроразнообразие, и разные психические расстройства в равной степени относятся к теме ментального здоровья. Это как раз то, чем мы и хотели заниматься, создавая «Фонд Ирины», — вопросы психического здоровья. Так же, как и люди с психическими расстройствами, нейроотличные люди страдают от значительно более высокого уровня насилия — как со стороны других людей, так и с точки зрения аутоагрессии. Илья потерял свою мать в совсем юном возрасте, и мы хотим сделать всё возможное, чтобы как можно меньше людей испытали такую боль на собственной шкуре. SW: Кстати об этом. Я, конечно же, изучила материалы Фонда, где упоминается смерть матери Ильи, но есть ли какие-то подробности того, что с ней случилось и как это повлияло на ваше желание заниматься благотворительной деятельностью? ШХ: Это не моя история, так что не мне её рассказывать. Я лишь могу сказать вам следующее: Илья очень любил свою мать, и, судя по его рассказам, она была замечательной женщиной, с которой я бы хотел познакомиться лично. Мы создали Фонд, чтобы люди в сложном положении могли рассчитывать на поддержку, которой у неё не было. SW: Не то чтобы я просила показать мне свидетельство о смерти или что-то подобное, но можно чуть больше информации… ШХ: Предлагаю вам договориться о встрече с Ильёй, если хотите узнать больше. Следующий вопрос. SW: Э-э… хорошо. Тогда вернёмся в самое начало. Как у вас дела сейчас? Не так давно вы, казалось, прошли через период, когда игра не спорилась, но сейчас вы снова на подъёме. ШХ: У любого человека бывают взлёты и падения. Я просто благодарен всем людям, которые меня любят, за их безоговорочную поддержку. SW: Есть какие-то конкретные причины того спада? ШХ: (Холландер долго молчит перед ответом.) Как говорит сейчас молодёжь: «я видел некоторое дерьмо». Я стараюсь не позволять личной жизни влиять на игру — когда я оказываюсь на льду, всё остальное обычно уходит на второй план, — но иногда всё работает несколько сложнее. Думаю, так может случиться с любым игроком, независимо от его уровня. Человек может прилагать все возможные усилия, но, возвращаясь к нашему обсуждению ранее, мозг, бывает, упрямится и творит, что пожелает. SW: Что конкретно за «дерьмо»? Если, конечно, вы готовы поделиться. Это как-то связано с новой инициативой «Фонда Ирины»? ШХ: (Холландер, криво улыбнувшись, качает головой.) Вы уже знаете мой ответ, Мелани. Как публичному человеку мне приходится делиться большой частью моей жизни, нравится мне это или нет; но есть вещи, которые я всё ещё могу защитить и оставить их личными. SW: Что ж, не поспоришь, но попытка не пытка. Тогда сменим тему: расскажите о вашем браке и о том, каково это — выходить на лёд в одной команде с мужем. Вы играете вместе в «Кентаврах» уже целых два года! ШХ: Думаю, наша команда сыгралась наилучшим образом. Илья — прекрасный капитан. Я, конечно, и так был в курсе, наблюдая за ним ещё в те времена, когда он был капитаном в Бостоне, но теперь, когда я позволяю ему вести за собой… (Стоит мне открыть рот, Холландер тут же бросает на меня взгляд.) Я знаю, что вы хотите мне сказать, не стоит. Кто-то должен быть капитаном, Илья отлично справляется со своей работой, и это никак не влияет на наши отношения вне льда. SW: Хорошо, но… вы оба центральные нападающие, и вы сами много лет были капитаном в Монреале. Вы когда-нибудь сталкиваетесь лбами на льду? ШХ: Да постоянно. Любой в «Кентаврах» подтвердит, что мы постоянно спорим, когда дело касается хоккея. Когда берёшь двух людей, которые долго время были лидерами в предыдущих своих командах, и заставляешь их сотрудничать… на выходе всегда имеешь нечто любопытное. Но в конечном счёте, когда мы всё-таки идём навстречу друг другу, из нас получается отличная команда. Так что стараемся делать это как можно чаще. SW: Какие шансы на Кубок в этом году? ШХ: Разве вы не знаете, что хоккеисты — народ суеверный? Я ни за что не стану делать прогнозы по поводу собственной команды — верный способ сглазить. SW: Ой, да ладно вам, представьте на секунду: вы и Розанов, только что взявшие Кубок Стэнли, в самом центре арены и ваш личный Скотт-Хантер-момент? ШХ: (Холландер ухмыляется и качает головой.) Никто и никогда не сможет превзойти самого Скотта Хантера в его Скотт-Хантер-моменте. Хотел бы я выиграть Кубок и поцеловать своего мужа сразу после? Чёрт возьми, ещё как. Но по части смелости, чистейшей дерзости… Скотта уже никому не переплюнуть, ведь он был первым. SW: Раз уж мы заговорили о Хантере и каминг-ауте, вы с Розановым не раз сотрудничали с ним по вопросам ЛГБТКИА+. Считаете ли вы себя «активистами» или, как говорят некоторые критики, «продвигающими гей-повестку»? ШХ: Я считаю себя человеком, которому не чужда эмпатия по отношению к другим людям — в этом нет ничего криминального. Что касается «гей-повестки», сегодня она включает в себя утреннюю тренировку на катке, прогулки с собакой и споры о том, что мы будем есть на ужин. Не думаю, что такое должно кого-то пугать. SW: И что вы будете на ужин? О чём спор? ШХ: Илья вечно хочет чего-нибудь вредного. Типа пиццы, сэндвичей с тунцом и расплавленным сыром, пути́на. Он просто обожает пути́н. Я предпочитаю более здоровую еду, так что, если решаю я, у нас будет запечённый лосось и овощи-гриль. Ну или что-то вроде того. SW: Если так посмотреть, это прямо соответствует вашему образу. ШХ: Вы не первая, кто мне это говорит. (Откуда-то издалека доносится собачий лай.) О, похоже, Илья возвращается с прогулки с Аней. Если вы не хотите, чтобы он влез в наше интервью, нам лучше закругляться. SW: Вообще-то, это было бы… ШХ: (Холландер решительно качает головой.) Поверьте, если он начнёт говорить, вы отсюда никогда не уйдёте — особенно если речь зайдёт о фонде. Думаете, я помешан на теме психического здоровья? Это вы ещё Илью не слышали. Что ж, было приятно с вами пообщаться, Мелани. Если будут какие-то ещё вопросы, можете отправить их на почту нашему менеджеру по связям с общественностью.

×××

Мы с Шейном как раз поднимаемся на ноги и пожимаем друг другу руки на прощание, когда дверь в кухню с грохотом распахивается и в дом врывается настоящий вихрь известный под кодовым именем Илья Розанов. Он сразу же подходит к мужу обниматься, но, заметив меня, резко замирает. Смутившись, он одаряет меня слабой улыбкой и поворачивается обратно к Холландеру: — Всё прошло нормально? Холландер кивает и улыбается: — Мы с Мелани отлично поговорили. Она уже уходит. Я невольно морщусь. Что ж, я способна понять, когда меня выпроваживают — пусть даже так вежливо. Розанов кивает, затем поворачивается ко мне: — Хотите печенья? — Простите? — я осоловело моргаю. Но Розанов уже открывает духовку и достаёт пластиковый контейнер, внутри — нечто, действительно напоминающее печенье. — Печенье, — повторяет он, тряся контейнером. — С шоколадной крошкой. Я вчера испёк. Возьмите с собой в дорогу. Как-то так и выходит, что пять минут спустя я покидаю дом двух величайших хоккеистов, похрустывая печеньем с шоколадной крошкой. Что ж, случались со мной интервью и похуже!

• F I N •